Пограничная зона

Михаил Земсков. Шипалы Тас // Дактиль. — № 76. — Январь 2026; № 77. — Февраль 2026. 

Название повести русского казахстанца, прозаика и драматурга Михаила Земскова для собратьев автора по языку, живущих за пределами его страны и русско-казахского, возможного только в Казахстане культурного круга, нуждается, по всей видимости, в пояснении. По-казахски Шипалы Тас — «целебный камень», правда, ни этого камня, ни хранителя его, целителя Бекжан-ата, к которому в самом начале повести направляются двое главных героев, нам в тексте увидеть не суждено. Совсем очевидным это станет только в самом конце — как приоткроется и то, почему целебного камня герои всё-таки не достигнут. Интересно, кстати, что при всём этом именно название таинственного камня выбрано автором в качестве заглавия для повести в целом. Указывает ли это на нечто принципиально недостижимое, лежащее в основе жизни и направляющее её? Или на заблуждение, которое тоже лежит в основе жизни, направляет её, но к намеченной цели не приводит, а приводит к чему-то совсем другому — которое, однако, может быть, ещё и лучше? Думается, автор поступает очень правильно, не проясняя этого окончательно и позволяя собраться вокруг заданного названием образа многим смыслам сразу.

(Кстати, внеказахстанскому читателю так и остаётся неведомым, существуют ли Бекжан-ата и камень в нашей с вами реальности. Пожалуй, это даже к лучшему: такая неизвестность делает их ещё более символическими.)

Во всяком случае, не будем торопиться. Пока есть смысл обратить внимание прежде всего на то, каким образом — ведь точно же случайно! — автор представляет последовательность разворачивающихся здесь событий.

А выстраивает он её нетривиально: не хронологически, но по гораздо более прихотливой траектории — то продвигаясь вперёд, то вдруг отпрыгивая назад. Начав было развиваться, действие как бы спохватывается и возвращается к своим корням: вспять то на несколько дней, месяцев, недель, а то вдруг и на десятилетия. Нижняя временнáя граница — 1994-й, свежий разлом совсем недавно развалившейся империи, бандитские улицы и надежды ранних девяностых. «Странные 90-е — неухоженные, неуютные, ищущие, страждущие, но наполненные той самой любовью, ещё в чём-то искренние — не то что сытые и самодовольные нулевые и десятые», — пишет главный герой Кирилл любимой девушке Куле (Куляш) в 2021-м. Глубже, к советскому детству Кирилла и ещё некоторых из главных героев, автор не спускается. Верхняя — 2022-й, когда уже начались окаянные исторические события; причём в Казахстане они начались раньше, чем у нас, — в январе того же года, оставшемся в памяти как Кровавый январь, когда в разных городах, включая родной город героев Алматы, поднялось восстание и для содействия его подавлению в страну вошли войска ОДКБ.

В целом траектория складывается такая: 23 января 2022 года, 12 мая 1995 года, 21 декабря 2021 года, 27 января 2022 года, 25 декабря 2021 года, снова 23 января 2022 года, 26 мая 1994 года, 24 января, 8 марта, опять 23 января 2022 года, 16 марта 1996 года, 7, 25 января 2022 года, 23 сентября 2021 года (время, когда отношения Кирилла с Кулей были ещё в самом-самом начале), 4 февраля 2022 года, 1 февраля, вновь 25 и 29 января, 10 марта, 6 февраля того же года, 1 сентября 2021 года (опять начало отношений Кирилла с Кулей, первая его взволнованная очарованность ею), 13 марта, 11, 9, 26 февраля 2022 года, 29 апреля 2021 года (ещё глубже, в начало отношений Кирилла и Кули), 1 марта, 13 февраля, 1 августа, 16 февраля 2022 года, 20 октября 2001 года, 7 апреля 2022 года, 8 августа 2021 года, 18 февраля, 9, 10 апреля 2022 года… всё.

Есть ли в этом закономерность? Во всяком случае, можно заметить, что основные события концентрируются вокруг последних дней января и почти всего февраля 2022 года, остальное — отступления или прорывы вперёд.

Помимо того, есть событие, которое стоит назвать «рамочным» или скорее «каркасным» — с него повесть начинается, оно не раз возникает посреди повествования, им же всё и заканчивается: то самое, когда Кирилл и Куля едут к целителю и волшебному камню. Дорогу им преграждает шлагбаум и пограничник около него: дело происходит где-то у самых пределов страны. Возможно, казахстанцы даже поймут, где именно. Кирилл спрашивает у пограничника:

«— Далеко ещё туда?

— Километра два. Может, четыре.

— А чё, дальше прохода нет?

— Есть. Пограничная зона.

— Так, а проход в пограничную зону есть?

— Есть. Но — пограничная зона.

— Так нам можно пройти?

— Пограничная зона… Но пройти можно.

Кирилл достал из кармана бумажник, вытянул пару купюр. Пограничник отстранился от шлагбаума:

— Деньги не берём. Нельзя — пограничная зона.

— Чёрт!.. Так а что нужно-то, чтобы пройти?!

Пограничник снова опёрся о стрелу шлагбаума, неторопливо огляделся по сторонам.

— Ничё не нужно. Пограничная зона».

(Вообще, ситуация кафкианская. Пройти можно, но пройти нельзя. Слово «зона» с высокой вероятностью наведёт читательскую память и на «Сталкера» Тарковского, и на «Пикник на обочине», ставший его литературной основой. Все эти ассоциации видятся совершенно обоснованными.)

Нет, волшебного камня Кирилл и Куляш не достигнут совсем не потому, что их не пустит пограничник (хотя да, это само по себе сообщает происходящему дополнительное напряжение — конечно, символическое). Для чего они едут к Шипалы Тас — читателю предстоит узнать очень нескоро. Впрочем, символическое напряжение, кажется, благополучно разрешится… Нет-нет, раскрывать интригу пока не будем. Наша задача сейчас — понять, как всё устроено в этом тексте и почему оно так устроено.

В устройстве его чувствуется замысел более сложный, чем простое стремление заинтриговать читателя или, допустим, запутать его. Дерзнём выдвинуть гипотезу: вполне возможно, автор старается таким образом вывести развитие событий из одномерной линейности, увидеть его в целом, объёмно и, может быть, представить каждый из показанных здесь эпизодов как некоторую поворотную точку, развилку, начиная с которой всё могло бы пойти иначе. Или чтобы каждое из складывающихся в сюжет событий можно было рассмотреть с разных сторон: из прошлого и из будущего.

Что до «каркасного» события, оно, явно следующее за всем, о чём рассказывается в повести (кроме, может быть, 1 августа 2022-го: Кирилл пишет письмо Куле, которая как будто куда-то уехала), удерживает в себе всю конструкцию, не даёт ей распасться (потому и каркасное). Интересно, что само оно — в отличие от всех остальных эпизодов повести — не датировано. Уж не вынесено ли оно таким образом за пределы времени — в ту самую пограничную зону?

В принципе не исключено, что «каркасное» событие (показанное, вообще-то, вполне реалистически) происходит во сне: глава, следующая за ним, начинается со слов «Кирилл проснулся». Но хитрый автор успешно избегает однозначности: в принципе, ничто не мешает герою проснуться из какого-то совсем другого сна. А причины отправиться к волшебному целительному камню у них с Кулей есть и наяву… И пробуждение, между прочим, тоже не датировано.

Так вот, кажется, что в этом тексте автор поставил перед собой несколько задач сразу, — задач, устроенных очень различно, при том, что каждая — весьма амбициозна: осмыслить и человека в истории, и взаимоотношения человека с метафизическим планом бытия, и просто человека в его эмоциональных и экзистенциальных обстоятельствах.

Итак, исторические события. Мы без труда увидим, что события «Шипалы Тас» целиком укладываются в большую историческую эпоху, которая теперь, по всей видимости, уже кончилась, — кончается на глазах героев повести, прямо на фоне событий их жизни. Предмет художественного исследования автора — Казахстан почти-сразу-постсоветский и довоенный, включая совсем уже предвоенный и первых месяцев войны.

Похоже, в историческом смысле эти десятилетия тоже представляют собой некоторую пограничную зону — по крайней мере, в глазах автора. Переход из одного состояния — советского, остающемуся за рамками активной памяти героев, — в какое-то совсем другое.

Война (тут всё названо своими самыми прямыми именами) идёт на далёком северо-западе, однако совершенно очевидно, что жизни героев повести она должна бы затрагивать напрямую — и даже не в первую очередь потому, что некоторые из них, включая самого главного, Кирилла, — этнические русские. (В апреле 2022-го «Кирилл подспудно ловил себя на странном чувстве вины за то, что он русский, хотя после распада Советского Союза, по сути, не имел почти никакого отношения ни к России, ни к её политике»). Уже ясно, что воздух времени необратимо изменился, чувствуется сам факт этой перемены, но ещё совсем непонятно, как и что из этого следует — для героев, для страны, для мира вообще. Кажется, это не вполне понятно и самому автору. Проблема в том, что на судьбах, отношениях, характерах героев эта очень внятно обозначенная война не сказывается никак. Она внешняя по отношению к ним.

То же самое относится и к событиям Кантара — января 2022 года.

Вообще, кажется, что с художественным осмыслением исторических событий автор несколько поторопился. Они — ещё не ставшие, на самом деле, как следует прошлым и описанные буквально по горячим следам — получили у него освещение скорее журналистское. Земсков зафиксировал (что само по себе прекрасно!) множество характерных деталей того времени, явно типичные для этого времени разговоры, стихи (настоящее стихотворение Каната Омара о январской трагедии), записи и видеоролики в социальных сетях, включая очень сильные, вроде записи свидетельницы, почти жертвы украинских событий, оказавшейся под бомбами в Харькове (совершенно мучительная независимо от степени своей документальности история о том, как к ней во двор прилетела оторванная взрывом нога), вставил всё это в сюжет — и на его развитии это не отразилось, по существу, никоим образом.

События врываются во взаимодействие героев («Почему ты не вышел тогда на площадь протестовать со всеми?» — спрашивает Куля Кирилла; позже они обсуждают украинскую трагедию), но, повторяю, ничего не меняют.

Вполне возможно, все эти события с их деталями действительно были туда именно что вставлены: ещё в 2018 году Земсков стал лауреатом фестиваля драматургии «Драма.KZ-2018» с пьесой с тем же названием — «Шипалы-тас», написанной явно прежде всех катастроф, и в своей новой прозе, возможно, расширил её сюжет, придав пьесе историческое измерение. Может быть, поэтому получилось не очень органично. Или потому, что события таких масштабов для полноты и глубины видения стоит всё-таки рассматривать с большего расстояния.

Но в повести есть и другие пограничные зоны — герои находятся в каждой из них. И вот они на происходящее действительно влияют.

Прежде всего, это пограничье между жизнью и смертью, в которое — как мы узнаём примерно в первой трети текста, но далеко не сразу — вступает любимая женщина Кирилла, Куля: у неё рак мозга.

Куля рассказывает Кириллу: «Для меня самой страшной детской сказкой была сказка об Алёнушке и братце её Иванушке. С того момента как ведьма надела Алёнушке камень на шею и утопила в пруду. Но Алёнушка ведь не умерла сразу. С ней потом козлёнок-братец приходил разговаривать. Она ему ещё жаловалась, что камень тяжёлый — на дно тянет, не даёт выплыть. То есть она там повисла и застыла между жизнью и смертью — надолго, может быть, навсегда. И это ведь такая жуть жуткая — быть в этом “между”. Прямо точь-в-точь как в Лимбе для неприкаянных душ — помнишь, как у Мамардашвили. <…> Мне кажется, что я сейчас сама в таком Лимбе повисла — и к полноценной жизни уже не принадлежу, и не умираю ещё. И мне кажется, что и все окружающие это тоже во мне чувствуют».

Ведущее напряжение всей истории связано именно с этим. (Герой сообщает другу 23 января 2022 года, что Кулину болезнь «обнаружили три недели назад», значит, 9 января, как раз во время кровавых событий. Читатель вправе делать предположение, что это с ними как-то соотнесено, — по всей видимости, символически). По мере продвижения повести к концу разрушается её личность.

Есть и ещё одно пограничье: между разными сторонами реальности — профанным и сакральным, имманентным и трансцендентным, физикой и метафизикой, материальным и духовным.

Какой природы это сакральное / трансцендентное / метафизическое / духовное, которое время от времени просвечивает сквозь тонкий местами слой осязаемой реальности, — неведомо. Вряд ли оно христианское (хотя Куля — новообращённая православная христианка, а в присутствии истово верующей Леры, закончившей свои дни, по всем приметам, в безумии — мироточат иконы, что с такой интенсивностью и постоянством, кажется, не так чтобы характерно). Манифестирует оно себя — действительно меняя всё самым коренным образом — в единственном виде: в облике светящихся мотыльков. Их задача — прежде всего совершать невозможное, но они могут являться и просто так. Это они удерживают подростка-Кирилла от самоубийства, они — «стайка крохотных светлых бабочек» — прилетают к Лере, первой любви Кирилла, совсем уже готовой умереть от болезни сердца, и, как осторожно намекает автор, благоразумно оставляя финал открытым, вполне возможно, помогут и Куле. Ни призвать их, ни наладить с ними систематический контакт нельзя; по каким правилам с ними взаимодействовать — неизвестно. Они являются по каким-то своим соображениям — хотя, возможно, с правильной / праведной / подлинной жизнью человека, к которому они прилетают, это как-то связано. Но это неточно.

Кирилл признаётся другу: «…боялся, что если расскажу, то мотыльки исчезнут и всё разрушится. Хотя потом и так разрушилось… <…> стал замечать, что мотыльки всё реже ко мне прилетают и я всё хуже их чувствую. <…> Потом в один момент вдруг осознал — про мотыльков-то я забыл… А они исчезли — как не было. Сначала я не поверил, залез на крышу дома — как раньше, смотрю в небо, пытаюсь почувствовать то, что раньше чувствовал, призвать мотыльков. Но ни фига, тишина. Пропали и больше никогда не появлялись».

Кажется, ни к одной из существующих религий такое не относится (Лера, правда, даёт мотылькам христианскую интерпретацию: «я узнала, что эти маленькие бабочки — на самом деле ангелы»). Но, пожалуй, и это правильно: на то и трансцендентное, чтобы не укладываться в человеческие представления, ожидания и привычки.

Некоторые линии представляются здесь оборванными. Не очень понятно, для чего нужен — очень яркий, резко-своеобразный, насыщенный персонаж, нищий бомж Михалыч, побирающийся вместе с Лерой у церкви (разве, впрочем, для того, чтобы в диалогах с ним Лера рассказала о своей жизни, а читатель, соответственно, об этом узнал). Не очень понятно, что даёт здесь внезапная влюблённость Кули в Жана, Кириллова друга. И уж совсем непонятно, какую роль в этой истории выполняет Мила, дочь Леры от Кирилла, о существовании которой Кирилл не знает и не узнает. Персонаж очень многообещающий, но её присутствие на страницах повести не меняет по существу ничего, и исчезает она из повествования тоже без всяких последствий.

Удалось ли автору выдержать динамическое равновесие между тремя (столько, по крайней мере, получилось выявить) своими задачами, между соответствующими тематическими линиями? Скорее они у него находятся в некотором если и не конфликте, то, во всяком случае, соперничестве друг с другом. Проигрывает в этом соперничестве история. Психология же с метафизикой — при безусловном доминировании первой — побеждают.

Почему-то мне кажется, что это даёт надежду и нам.