Шипалы Тас. Продолжение

(Начало в № 76)

 

22

 

1 сентября 2021 года Кирилл писал письмо Куле. Поздним вечером, сидя за столом на кухне своей квартиры:

«Здравствуй, милая.

Бессмысленное слово "любовь" — из-за того, что чересчур много в нём разных смыслов и разных ожиданий от него. Ты чувствуешь, как слово может наполняться эмоцией, состоянием, смыслом и потом вдруг неожиданно опустошаться? Слово "любовь" — рекордсмен по частоте такого наполнения и опустошения. 

Отпустить это слово на волю — пусть улетит. И никогда больше не пользоваться им.

Я тоскую… Тоскую по тебе, как пустыня тоскует по дождю. Помнишь такую песню? В 90-е, кажется. Странные 90-е — неухоженные, неуютные, ищущие, страждущие, но наполненные той самой любовью, ещё в чём-то искренние — не то что сытые и самодовольные нулевые и десятые. Ты должна помнить. Ты уже была почти подростком.

Прости, пишу тебе в письмах кучу всего, что тебе наверняка неинтересно. И я знаю, что иногда бываю скучен тебе. Я задумываюсь о многом, погружаюсь в изучение каких-то тем, пытаюсь осознать. А тебе не нужны эти сложности — понимания, интерпретации и т. д… Ты либо чувствуешь и берёшь то, что тебе нужно, либо проходишь мимо, не реагируя и оставаясь внутри себя. И это, наверное, более естественно и природно. В тебе много этой женской естественности и простоты, где нет необходимости вникать и вовлекаться в то, что с тобой не связано. Ты очень женщина. Это так чуждо мне и так меня манит и притягивает. Я хочу сделать тебя прототипом главного женского персонажа в своём новом сценарии. Какое смешное выражение — "сделать прототипом". Сделать просто типом. Но ты настолько женщина, что эта фраза просто обязана разбиться об тебя, расплавиться от твоей женственности и утечь в песок той пустыни, которая тоскует о дожде, как я тоскую о тебе. Приезжай скорее со своих съёмок. 

Мы разговариваем с тобой по телефону каждый день, списываемся в вацапе, но я не хочу этой технологической коммуникации. Хочу либо разговаривать с тобой вживую — желательно физически касаясь тебя, либо писать письма от руки. Когда пишешь письмо — это ведь почти как взяться за руку. Точнее как протягивать руку в ожидании скорого ответного пожатия. Моё писание тебе от руки — на самом деле лишь ожидание скорого соприкосновения наших пальцев.

Самолётику пора лететь. Крылышки трепещут и боятся, но ему нужно лететь, чтобы доставить тебя ко мне.

О чём я готов рассказать тебе? Наверное, почти обо всём: я хочу быть голым и беззащитным перед тобой. Пусть ты будешь знать все мои секреты, включая самое постыдное, о чём я никогда и никому не смог бы рассказать. Только совсем не уверен, нужно и интересно ли тебе это — когда я опозорился, когда совершил подлость, когда проявил страх, мелочность, непорядочность… Мне кажется, что как только я захочу рассказать тебе это всё, ты посмотришь на меня с удивлением и непониманием — зачем и для чего я хочу рассказать? Зачем тебе это знать? И у меня нет ответа на этот вопрос, ведь действительно — зачем? Какое отношение прошлое имеет к тому, что происходит между нами сейчас? 

Иногда это кажется мне признаком невероятного отсутствия глубины в твоей личности, а иногда — невероятной природной женской мудростью.

Я влюбился в тебя, и снова не понимаю, что такое любовь. А тебе не нужно это понимать — тебя это не интересует. Более того, временами я не знаю, любишь ли ты меня. Когда мы приезжаем домой после съёмок, уставшие, но какие-то успокоившиеся и тихие, ты отдаёшься, поддаёшься мне — нежно, спокойно, мягко, как воск, и я иногда не знаю, что это — любовь ко мне или опять же глубинный женский инстинкт. И, возможно, твоя глубина в этом?

Я ревную тебя к этой твоей женскости, твоему женскому инстинкту. К самодостаточности, возникающей из женственности. Ревную тебя к самой тебе — как бы странно это ни звучало. Но, я думаю, ты понимаешь, что я имею в виду. Или скорее чувствуешь — опять же своей естественной женской природой.

На самом деле эта странная ревность тебя к тебе, наверное, просто потому, что я очень сильно люблю тебя. 

Приезжай скорее!

Твой К.»

 

23

 

13 марта 2022 года Кирилл удалил Facebook со своего телефона. Больше не мог смотреть бесконечные кадры насилия, смерти и страданий — в постах Володи Кравчука и других украинцев, на которых он подписался за последние несколько дней.

В соседней комнате лежала Куля. Её состояние можно было назвать стабильным. Она много спала, вставала теперь нечасто. Словарный запас сократился до нескольких слов и коротких фраз, эмоции чаще выражала разной тональностью «м-м-м».

У ног Кирилла пристроилась Киса. Положив голову на передние лапы. Мохнатые висячие уши периодически вздрагивали.

Кирилл досадовал на Кулю за то, что она решила не рассказывать о болезни своей матери и не попросила её приехать в Алматы, что могло бы снять с них обоих часть эмоциональной и бытовой нагрузки. Отец Кули, бывшей единственным ребёнком в семье, умер от рака, когда ей было шестнадцать. Мать позднее вышла замуж и теперь жила со своим вторым мужем в турецкой Алании.

— Твоя мама не обидится потом? Ты же не можешь лишать её возможности провести сейчас время с тобой… — спросил Кулю ещё в первые дни болезни.

— Почему?

— Ну… Не знаю. Вы что, в ссоре? Ты обижена на неё за что-то?

— Нет…

Кирилл ждал продолжения ответа, но оно не последовало.

— Ты явно что-то мне недоговариваешь…

— Киря, всё норм. Может быть, наоборот, я забочусь о ней и хочу избавить её от страданий, по крайней мере, от растягивания их по времени.

— Мне всё равно кажется это странным.

— Пусть. Пусть это будет странным, — она обняла его, положила голову ему на плечо. — Вообще же всё странно… — негромко проговорила она после паузы. — Для меня самой страшной детской сказкой была сказка об Алёнушке и братце её Иванушке. С того момента как ведьма надела Алёнушке камень на шею и утопила в пруду. Но Алёнушка ведь не умерла сразу. С ней потом козлёнок-братец приходил разговаривать. Она ему ещё жаловалась, что камень тяжёлый — на дно тянет, не даёт выплыть. То есть она там повисла и застыла между жизнью и смертью — надолго, может быть, навсегда. И это ведь такая жуть жуткая — быть в этом «между». Прямо точь-в-точь как в Лимбе для неприкаянных душ — помнишь, как у Мамардашвили. 

— Помню, и что?

— Мне кажется, что я сейчас сама в таком Лимбе повисла — и к полноценной жизни уже не принадлежу, и не умираю ещё. И мне кажется, что и все окружающие это тоже во мне чувствуют. Я это постоянно замечаю. Узнают о моей болезни — и сразу начинают как-то по-другому со мной общаться. Как будто с не совсем живой. Вроде сочувствует-сострадает, но на самом деле от этого так жутко, блядь! Как будто внутри думает: «Всё, она уже не жилец», и общение по-другому сразу. И так херово от этого! Теперь мне это уже в каждом видится — как будто все чувствуют во мне эту неживую сущность, что я уже не принадлежу к их племени живых, и сразу что-то по-другому в общении, как рация на другую волну переключилась. И я боюсь, что с мамой так же получится. Как я с ней тогда буду общаться? Это же вообще жуть жуткая будет… Ну и ещё она ужасно будет настаивать на лечении химией, и я не знаю, выдержу ли я…

Вопреки тревожным ожиданиям Кирилла Куля всё это время почти не испытывала болей. Если начинало давить в правой стороне головы и ближе к шее, принимала болеутоляющее. После появления провалов в речи и психоэмоциональных расстройств, проявлявшихся в резких переменах настроения и неожиданных истериках, он настоял на том, чтобы она начала принимать прописанные невропатологом таблетки. Таблетки чудесным образом помогали. После их приёма к Куле на какое-то время возвращались речь, эмоциональная стабильность и здравомыслие — как и обещала врач. 

«Но я хочу вас предупредить: не обольщайтесь! Эти препараты только временно снимают симптомы. Без лечения самой онкологии на какое-то время будет внешнее улучшение, но потом они уже не смогут справляться и наступит быстрое и непоправимое ухудшение», — вместе с ложкой мёда невропатолог щедро вывалила бочку дёгтя.

 

24

 

11 февраля 2022 года Лера стояла на коленях перед иконами в своей комнате и молилась: 

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных. Мне тревожно. Что-то нарушилось внутри… Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных. Хочу, чтобы не видеть его больше и не встречаться с ним. Хочу, чтобы не было больше тревоги. Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных. Ты сам всё знаешь наперёд… Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных…

В дверь постучали. Лера поднялась, прошла в прихожую, открыла. Кирилл вошёл в квартиру.

— Привет. Извини, я не помешал?

— Нет-нет, здравствуй, Кирилл. Рада тебя видеть. Проходи. Будешь чай?

Они прошли в кухню.

— Да, спасибо. Я тут… — он выложил на стол печенье, конфеты. 

— Спасибо, неожиданно… — Лера поставила чайник, пододвинула Кириллу стул. Тот сел. 

— Как у тебя дела? — заметно волнуясь, Кирилл потёр щетину.

— Всё хорошо, Кирилл, всё хорошо… — Лера суетливо смахнула со стола несуществующие крошки, достала чашки. — А как же ещё может быть, когда Господь рядом? 

— Да, конечно… Лер, я хотел спросить: ты решила что-то? Сможешь помолиться и попросить мотыльков… ангелов? В смысле — насчёт Куляш? Может, я вместе с ней к тебе приду, для исцеления? Ну… тут же у тебя иконы, чудеса эти с мироточением… Михалыч ещё говорил, что ты вообще сильная целительница… 

— Я… Я позвоню тебе… 

— Хорошо, Лер, спасибо! — Кирилл облегчённо вздохнул. — Ты знаешь…

Входная дверь распахнулась, и в квартиру ввалился Михалыч, с ссадинами и синяком на левой стороне лица. Лера бросила тряпку и поспешила ему навстречу:

— Кто тебя так? Болгарин?

— Не-а. Студенты какие-то, мимо шли… Прости их, Господи…

— Дай промою и обработаю. Лейкопластырь ещё где-то был… Говорила же тебе — что ты мимо тех общаг ходишь…

Кирилл поднялся со стула:

— Давайте я помогу.

Но Лера осадила: 

— Кирилл, сиди, сами разберёмся.

Она провела Михалыча к столу, усадила.

— Здрасьте. — Он тут же привстал, слегка поклонился и протянул Кириллу руку. — Простите, что побеспокоил… Неудобно вышло…

— Что вы… Это вы меня извините… — Кирилл пожал сухую ладошку Михалыча.

Лера достала зелёнку и лейкопластырь:

— Так зачем ты там ходил?

— Я там не ходил… Я с другой стороны шёл… Ёлки… и сумку потерял…

— Что в сумке?

— Золото, драгоценности…

— И челюсть вставная, золотая — знаю…

Михалыч залился смехом:

— Нет, челюсть я теперь в сейфе храню… Знаешь, кстати, что я узнал? Их общагу уже на следующей неделе расселять будут и — сразу под снос.

— Потом, значит, наш квартал?

— А потом наш, красных фонарей, — с улыбкой подтвердил Михалыч.

— Не шевелись. Много болтаешь сегодня…

Лера наклеила ему на щёку большой пластырь.

— А что… Может, деньги дадут. Поеду тогда в Россию, своих искать…

— Кому ты там нужен…

— Дочерям. Приеду к ним с деньгами… Гостинцы привезу. Скажу: вот, заработал, вам приехал помочь. 

— Опять ты за своё… Они тебя здесь в диспансере умирать оставили, уехали, ты даже не знаешь куда. Никого у тебя нет, Михалыч… И никто тебя от боли не спасёт, кроме Христа нашего… 

— Как это — «не знаю куда»? Про Новосибирск, они говорили… 

— Пойдёшь всех Николаевых в Новосибирске обходить?

— Да и обойду — что мне…

Лера вышла из кухни. Кирилл наклонился к Михалычу:

— Извините, вы — Лерин муж? 

Михалыч опять весело рассмеялся:

— Что вы… У неё один жених, — он указал пальцем наверх, — в чертоге брачном… 

Лера вернулась:

— Да хватит уже болтать, Михалыч… Чай будешь?

— Извините, я пойду уже, мне пора… — Кирилл встал из-за стола, протянул руку Михалычу. Тот с готовностью поднялся со стула, схватил её в свои небольшие ладони:

— До свидания… Приходите ещё… Очень рад… У вас сердце доброе. В глазах всё видно… Глаза — зеркало души. 

— Спасибо… До свидания, — Кирилл повернулся к Лере. — Пока, Лер. Так ты позвонишь? 

— До свидания, Кирилл. Приходи с женой завтра, после обеда.

— После обеда? Обязательно придём. Спасибо, Лер!

Михалыч не отпускал его руку:

— Извините, вы не поможете деньгами маленько? А то все продукты в сумке… Потерял, пока от студентов улепётывал.

— Да, конечно… — Кирилл смущённо вытащил из кармана бумажник, достал пятитысячную купюру и положил на стол.

— Спасибо вам большое. Приходите ещё. Дорогу теперь знаете… — Михалыч снова схватил руку Кирилла, тряхнул её два раза и наконец окончательно отпустил. 

— Спасибо, да, конечно… До завтра, Лера.

После того как Кирилл вышел из квартиры, Лера взяла со стола банкноту, скомкала её и выбросила в мусорное ведро.

— Пей чай, Михалыч, да иди домой.

— Что ж ты так сурово с ним… И со мной… Мне за продуктами снова надо… — Михалыч торопливо прихлебнул чай.

— У него не бери. Прошу. 

— Что, опять кровь не та? Ты же сама ему на завтра сказала, и с женой. На исцеление тоже?

— Не твоё дело. — Лера взяла со стола чашку Кирилла и отвернулась к раковине.

Пока она не видела, Михалыч ловким движением достал из мусорного ведра скомканную купюру, расправил её на коленке:

— Прощать нужно, Лерочка… Всё, что мы здесь дерзновенно позволить себе только и можем, — так это прощать… — Быстро сунул пятитысячную в карман. — Прости, что не так, Лерочка… Пойду я тоже… Спаси Бог, Лерочка.

— И ты меня прости, Михалыч, — не оглядываясь, ответила Лера.

 

25

 

«Вы выходите на большую, залитую солнцем лужайку. У вас в руках — сачки для ловли бабочек».

Куля посмотрела на свой сачок. Он был неестественно огромным, но при этом совсем не тяжёлым — она легко могла махать им из стороны в сторону. 

«Вы ни на что не отвлекаетесь. Ваше внимание сосредоточено на солнечном свете, который заливает лужайку, и на ваших сачках».

Куля испуганно дёрнулась, удобнее перехватила своё оружие.

«Вы ни на что не отвлекаетесь. Все ваши мысли — как маленькие облачка в синем небе — появляются и сразу же исчезают. И небо опять чистое».

Сачок Кирилла был небольшого размера, но каким-то тяжёлым и неуклюжим. Вокруг поляны порхали птицы, за поляной виднелась знакомая (но откуда?) дорога, а на дороге — лохматые собаки, тоже знакомые на вид.

«Ваше внимание сосредоточено на солнечном свете, заливающем лужайку, и на вашем огромном сачке, являющимся мощным безотказным оружием. С помощью него можете поймать любых бабочек и любых мотыльков. Его рукоять приятно тяжелит вашу руку. Осознание мощи вашего оружия даёт вам бесконечную уверенность в своих силах».

Куля была готова ловить не только бабочек, но и любое живое существо, которое только увидит.

«Но ваши сачки нужны вам только для ощущения уверенности в своих силах. Потому что бабочки и мотыльки сами летят к вам, как на свет. Потому что солнце исчезает, и теперь каждый из вас становится светом. Каждый из вас — как яркое, тёплое солнце. И на ваш свет слетаются все бабочки и мотыльки». 

Кириллу не хотелось оставаться на лужайке, его нестерпимо манила таинственная дорога за ней.

9 февраля 2022 года Кирилл и Куля сидели в больших мягких креслах в кабинете с приглушённым светом. Наверное, это было ошибкой, что он рассказал Мастеру про мотыльков. И теперь тот неожиданно решил использовать их образ в своём психотерапевтическом сеансе.

Кирилл пошёл на этот сеанс вместе с Кулей — по её просьбе. Из-за мотыльков он всё время отвлекался и не мог сосредоточить внимание на свете. В его воображении возникали ещё какие-то другие образы, временами он почти впадал в дрёму, и тогда перед его внутренним взором мельтешил целый хоровод образов и персонажей: однокурсники из института, о которых он годами не вспоминал, диван на даче у однокурсника, какие-то красивые девушки в купальниках, сосновое дерево с низко свисающими шишками и т. д.

 

26

 

— Я хочу апельсин, — просто и буднично проговорила Куля, сидя за столом 6 января 2022 года, — и лимон тоже. Свежий лимонный сок с сахаром. 

— Около нас всё закрыто. Час назад недалеко стреляли.

— Хотя бы один апельсин. И один лимон. Один лимон, один, — Куля показала указательный палец, — и один апельсин, один, — показала указательный палец на другой руке.

— Хорошо, поеду поищу.

Ему самому хотелось выйти из дома и проехать по городу — и из любопытства и из желания сменить обстановку, вырваться из четырёх стен квартиры, в которых они находились уже третьи сутки. Хотелось живой информации за пределами стерильного новостного ряда телевизора. Хотелось общаться с людьми. Он оделся, спустился во двор. На улице его встретили ставшие уже почти привычными туман и сырость — пятый, шестой день подряд?  Казалось, этот туман и сырость окутали город ещё с прошлого года и не собирались исчезать.

«Точно, как в каком-нибудь фильме по Стивену Кингу, — подумал Кирилл. — И как удивительно эта природная декорация подходит к происходящему… Когда же развеется эта мгла над Алматой?»

По пути к машине около мусорных баков Кирилл встретил полицейский патруль — трёх молодых ребят в касках, бронежилетах и с автоматами за спиной. Амуниция сидела на них нескладно — либо они надели её в первый раз в жизни, либо в спешке им выдали всё на один-два размера больше. Один из полицейских рассматривал красивые коробочки — видимо, с парфюмерией. Он с улыбкой глянул на Кирилла: 

— Здрасте. Хотите жене духи? В мусорке нашли. Мародёры, наверное, бросили, из «Мон Ами». Тут ещё есть. 

— Не, пацаны, спасибо. Жена болеет, не до этого сейчас.

— На халяву, чё… Ну как знаете… — несколько разочарованно, как показалось Кириллу, протянул тот.

Кирилл сел в машину, выехал со двора. Сначала ему было и забавно от ситуации, когда полицейские предлагают ворованный товар, и приятно от проявленной молодыми парнями щедрости к незнакомому человеку. Но потом он вдруг подумал: не было ли это подставой? Вдруг эти парни захотели отличиться перед начальством? Впихнули бы ему ворованные вещи, а потом тут же арестовали — «взяли преступника с поличным». Но он вспомнил добродушное выражение лица паренька в каске и бронежилете на два размера больше и отмахнулся от этой мысли. Прибавил газу, но тут же притормозил перед разбитым светофором. 

Все магазины, мимо которых он проезжал, были закрыты. Он совершенно не представлял, где сейчас можно найти лимоны и апельсины. Ему хотелось проехать через центр города и Новую площадь, где вчера и позавчера разворачивались основные события. Он выехал на улицу Фурманова (не мог привыкнуть называть её «Назарбаева»). Здесь почти на каждом перекрёстке были разбиты светофоры и таблички с новым названием. На асфальте там и тут встречались осколки «Наз…», «…рба…» «…баев к-сi». На одном из перекрёстков он увидел разбитую и обгоревшую легковушку. Потом ещё две — вдоль улицы. На стекле одной можно было разглядеть отверстия от пуль и размазанную рукой кровь. Кирилл предполагал, что погромщики били и жгли дорогие машины — вроде как наказывая богатых за нечестно нажитое. Но большинство разбитых машин были самыми простыми: обычная «девятка», старая «мазда», «фольксваген-поло». Но однажды ему встретился и сгоревший «гелендваген». Кирилл решил проехать мимо Новой площади. Думал, что она уже оцеплена бэтээрами, полицейскими и военными машинами, но здесь было удивительно пусто. Только несколько обыкновенных легковушек и жидкие баррикады из скамеек, лёгких полицейских заграждений, нескольких шин и перевёрнутого полицейского «бобика». Ему показалось, что он даже сможет объехать баррикаду и проехать через площадь насквозь, но ему преградили путь два парня-казаха. 

— Салам, пацаны. Можно через площадь проехать? 

— Нельзя. Площадь наша, защищаем.

Кирилл вышел из машины. Тревога и какой-то мелкий страх, сопровождавшие его, пока он ехал по мрачным улицам, вдруг напрочь улетучились, он, наоборот, почувствовал нечто вроде куража. 

— А чё так мало вас? — Он пожал им руки. 

— Приедут ещё. А ты кто? Не провокатор? 

— Нет, я просто… Тоже против Назара и его семейки… 

— Молодец, орыс. Присоединяйся. Ставь машину, пойдём в оцепление…

К ним подошёл ещё один защитник площади, высокий и плотный, в шапке с надписью «Билайн», сказал что-то по-казахски первым двум. Тот, что говорил с Кириллом, отмахнулся от его слов, снова повернулся к Кириллу: 

— Около монумента чай раздают, лепёшки. Пойдём…

— Да они, русские, никогда протестовать не выходят… — сплюнул в сторону подошедший.

— Боимся, что первые под замес попадём — и с той, и с другой стороны, — усмехнулся Кирилл. 

— Не-ет, зачем так говоришь, братан… — снова вступил в разговор первый.

— С другой стороны, чё здесь протестовать? В Астане надо, там же власть. 

— Сначала Алмату захватим, потом и Астану. Акимат и резиденция уже наши!

— Захватили их, а что дальше?

— Будем до конца теперь здесь стоять, пока шалы не уйдут. Оставайся, братан, вместе площадь будем защищать.

— Извините, пацаны, сейчас не могу, жена больная дома ждёт, за лекарствами ей поехал.

— Говорил же… — парень в шапке «Билайн» снова сплюнул в сторону.

— Ну ладно, братан, — первый парень разочарованно пожал Кириллу руку, — если чё, приезжай. Скажи — к Марату. 

— Хорошо, братан.

Кирилл поехал дальше вверх по Фурманова. Здесь дорогу преградили сгоревший бульдозер и легковушка. Он аккуратно их объехал. Дальше, у чёрной от сажи проходной и разбитых ворот в резиденцию президента, дымилась пожарная машина. Её колеса ещё продолжали догорать. С другой стороны от ворот резиденции газонная трава в нескольких местах была насыщенного красного цвета, словно её такой здесь и посадили. 

«Красная трава в Алматы в январе… Двойная аномалия…» — подумал Кирилл. На пересечении с Хаджимукана светофор оказался целым и работающим, и Кирилл остановил машину на только что включившийся красный свет. Цифры табло отсчитывали секунды до зелёного — 43-42-41… Слева остановилась старая «ауди» без номеров. Её бампер и часть кузова спереди были разбиты. Сидевший на пассажирском сидении молодой казах в спортивном костюме, с волосами «ёжиком» держал руки впереди внизу — как будто прятал там что-то. Он вызывающе посмотрел на Кирилла. Кириллу сразу вспомнились ходившие последние дни истории — и в «Телеграм»-каналах, когда они ещё были доступны, и через сарафанное радио, как где-то убили человека за автомобиль, кто-то выстрелил из машины в прохожего, который ему не понравился, где-то расстреляли легковушку за то, что та слишком быстро ехала. Что было правдой, а что слухами — неизвестно, но все слышанные им истории полностью укладывались в логику и картины увиденного им сегодня. 34-33-32... Кирилл отвёл взгляд от «ауди» и его пассажира, глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Включил первую скорость и поставил ногу на педаль газа. «Если он сейчас вытащит пистолет или ружьё, успею ли я отпустить сцепление и нажать газ? Рвануть вперёд хотя бы метра на три? Главное — не отпустить слишком резко сцепление, чтобы не заглохнуть…» Боковым зрением он продолжал наблюдать за соседней машиной и её пассажиром. 20-19-18… Очень хотелось снова посмотреть на парня с «ёжиком» волос. «А если этот пассажир не заодно с водителем, а взял того в заложники?» 12-11-10… Кирилл повернул голову. Водитель «ауди» хмуро, но спокойно глядел вперёд; тоже в спортивном костюме и с короткой стрижкой — судя по всему, как и пассажир, неалматинец. Он спросил что-то у первого, продолжавшего держать руки внизу. 3-2-1… Кирилл нажал газ, отпустил сцепление, крутанул руль — его машина быстро и резко ушла в поворот на Горный Гигант. Соседняя «ауди» свернула в противоположную сторону — к проспекту Достык. Кирилл облегчённо усмехнулся: «Сам себя накрутил на пустом месте…»

Около овощного магазина в Горном Гиганте толпились люди. Здесь было спокойнее, чем в центре города, и магазины — и овощные, и продуктовые — открылись ещё вчера. Кирилл подошёл занять очередь. Но никто ничего не покупал. 

— Картошки, морковки и лука всё равно нет, — пояснила обернувшаяся к Кириллу полная женщина.

Стоявшие обменивались новостями, делились прогнозами о том, как и когда всё закончится. Продавец, старый таджик, успокаивал:

— Ничего, всё закончится… Всё когда-нибудь заканчивается. У нас тоже была война. Страшная война. Не дай Аллах. Сколько людей погибло. Мой друг погиб. Ничего, всё закончилось, главное — работаем теперь, всё нормально. Можем деньги зарабатывать, детей кормить. Завтра обещают «Алтын Орду» открыть, привезём сразу картошку-морковь. Мой напарник рано утром поедет, к десяти уже привезёт, если откроют. Завтра приходите, от души, будет картошка-морковь, иншалла. 

— А лимоны и апельсины есть? — спросил Кирилл.

— Апельсин-лимон есть. Проходи внутрь, уважаемый. Вот пакет — сам выбирай, какие хочешь, от души.

 

Когда в городе включили интернет, в одном из «Телеграм»-каналов Кирилл увидел видеозапись, датированную тем же днём, когда он ездил за фруктами, только снятую вечером. На ней по улице Байсеитовой, вниз от монумента Независимости и площади, бежали люди. Звучали выстрелы — одиночные и очередями. За кадром испуганные женские голоса комментировали происходящее: 

— Зачищают, как говорили же… С площади гонят.

— Не высовывайся так… Ой, упал кто-то… Но они безоружные же. 

— Откуда ты знаешь? 

— Вон вообще девчонки бегут. Ой-бай, ещё кто-то упал… 

Кирилл пытался вглядеться в лица бежавших — не будет ли среди них Марата, звавшего его тем утром присоединиться к защитникам площади. Но за ветвями деревьев в тусклом свете фонарей разглядеть лица было невозможно.

 

27

 

26 февраля 2022 года должен был состояться суд по бракоразводному процессу между Курманжаном Сегизбаевым и Айгуль Сегизбаевой. Куле удалось уговорить своего «звёздного» адвоката на «две-три консультации», хотя от гонорара он категорически отказался. Уверял, что лучшее, на что мог рассчитывать Жан в ходе переговоров, — «улучшить свою позицию по имущественным и финансовым вопросам». На удовлетворяющее Жана соглашение по детям можно было рассчитывать, только в случае неожиданного жеста доброй воли от жены. Но Жан на это не надеялся.

Куля хотела позвонить Жану перед судом — пожелать удачи, но не смогла разблокировать смартфон: забыла пароль. Кирилл предложил набрать номер Жана со своего телефона, но Куля отказалась:

— Набери здесь, — капризно сунула ему в руки свой «Самсунг». 

Кирилл разблокировал телефон, нашёл в контактах номер Жана, нажал «сделать вызов» и вернул трубку Куле:

— Я не помешаю? Может, мне выйти из комнаты?

— Нет. Не уходи, — взяла его за руку. Он сел на диван рядом.

На том конце послышался голос Жана.

— Привет! Это Куля. Я хотела… Удачного суда, в общем. Пусть всё хорошо. Да. Спасибо, спасибо… — Куля кивала, продолжая держать трубку у уха. Жан что-то многословно объяснял. Куля то сжимала, то отпускала руку Кирилла. — Хорошо. Может… Лучше… Да, будем надеяться… Хорошо. Привет. Да. Спасибо. Спасибо. Пока. — Куля отдала трубку Кириллу.

Разговор по телефону отнимал у неё много сил. На лбу выступили капельки пота. Она опустила голову на плечо Кириллу.

— Что он сказал? — спросил Кирилл. — Так долго рассказывал.

— М… Позвони сам. Не помню… Слова не помню… Ну, в общем, ты понял… Устала. Спасибо.

Кирилл снова набрал Жана. Оказалось, что суд перенесли — из-за юристов Мусаева, которые вели дело со стороны Айгуль. И что у Мусаева после Кантара, судя по всему, начались проблемы, «так как он сам знаешь с кем завязан…» Ещё неожиданной новостью стало то, что позвонил Кулин крутой адвокат и согласился взяться за его дело.

Жан был непривычно возбуждён, шутил больше обычного:

— Желтоксан был последним месяцем в году и первым гвоздём в крышку гроба СССР… Кантар — первый месяц в году и, может, станет последним гвоздём в ту же крышку… Главное только, чтобы потом по всем месяцам ещё не пошло — акпан, наурыз и так далее… Нам такой год не нужен. Двух зимних месяцев хватит. 

— Да уж, не говори… — усмехнулся Кирилл. — Новый год, кажется, теперь всегда будет ассоциироваться со взрывами и выстрелами вместо новогодних салютов…

— Хочу… салют… этот… «вулкан»… — Куля помахала рукой, пытаясь изобразить фейерверк. 

 

Кирилл объездил несколько магазинов, прежде чем нашёл «фейерверк-вулкан». Вечером, когда стемнело, подвёл Кулю к окну спальни, вышел во двор, установил большой конус напротив окна, поджёг фитиль и отошёл в сторону.

— Что, январской стрельбы не хватило? — злобно посмотрела на него проходившая мимо женщина с ребёнком. — Есть же дебилы… 

 

28

 

Кирилл, Куля и пограничник стояли около шлагбаума в Какпайском ущелье.

Кирилл заметил три фигуры на дороге, ведущей к Шипалы-Тасу, — двух мужчин и пожилую женщину. Они бодрым шагом спускались к пограничному посту.

— Рахмет, Маке! — один из мужчин махнул рукой пограничнику. — Бекжан-ата — это сила, чувствуется прям… И камень с источником — тема. Короче, всё супер, рахмет!

— Да, спасибо, жаным, сильное место, омолодилась прям, — подтвердила женщина.

Пограничник молча с улыбкой кивал в ответ, пока они огибали шлагбаум и проходили мимо. Потом, спохватившись, крикнул вслед:

— Плов хотите? У нас много осталось…

Но те отказались и продолжили путь по ущелью вниз.

— Маке, они же прошли… — кивнул в сторону удаляющихся фигур Кирилл. — Так как к Шипалы-Тасу и Бекжан-ата пройти?

— Хм… Да, прошли… — пожал плечами пограничник.

 

29

 

29 апреля 2021 года Кирилл писал письмо Куле, поздним вечером, в съёмной квартире в центре Астаны: 

«Куля, здравствуй! Сегодня я должен был доработать пару сцен для нового сериала, но вот очень захотелось обратиться к тебе. Даже не поговорить, хотя я уже узнал твой номер телефона. Но, во-первых, не факт, что ты захочешь со мной разговаривать, ведь мы с тобой почти не знакомы. А во-вторых (и это даже, наверное, важнее), я пока и не хочу обратной связи от тебя. Пока хочу обращаться к некоему образу тебя, который я создал для себя. Этот образ идеален для того, чтобы чувствовать внутреннюю близость с ним, полностью ему довериться, делиться с ним всем, чем угодно, верить в его понимание и сочувствие… В общем, этот образ тебя, которому я пишу, в чём-то по своим функциям сродни Богу… 

На самом деле, наверное, будет странно и забавно, если вдруг окажется, что этот придуманный мною образ тебя и твоя реальная личность имеют сходства и совпадения. И это будет, конечно, величайшим чудом.

Получается так, что всё вышенаписанное было пока только вступлением, и теперь пришло время приступать к самому письму…»

Кирилл повертел ручку в пальцах. Ещё полчаса назад он столько всего хотел написать Куле, предполагал, что испишет страниц десять быстрым, невротическим почерком. Но теперь ощущал только какой-то мысленный ступор.

Он вышел на балкон, покурил. Потом сходил на кухню, налил себе чаю. Вернулся в комнату, повалился на диван, свернулся калачиком — как в детстве, в тёплой постели, и почти то же необъяснимое беспричинное блаженство, как в детстве, тёплой волной заполнило его тело. Только отступила эта волна и сошла на нет гораздо быстрее, чем в детстве. «Почему так?» — усмехнулся он про себя. Ещё с минуту он лежал в той же позе, пытаясь уловить растекающиеся капли дарованного неизвестно кем и неизвестно за что мгновения счастья. Потом поднялся с дивана, снова сел за стол и продолжил писать письмо:

«Иногда мне кажется, что к моему возрасту — со всем моим жизненным опытом с женщинами и вообще — я знаю о человеческих чувствах практически всё. Как и почему они появляются, как развиваются, как и почему меняются, притупляются, исчезают или вдруг возрождаются… Что с этим знанием я могу предсказывать или даже моделировать развитие чувств и отношений… И это на самом деле ужасно и скучно.  

Но происходит нечто вроде знакомства с тобой — и я понимаю, что все мои знания и опыт ничего не значат. Вдруг вместо них видишь нечто ещё — непонятное, неосознаваемое, почти мистическое, рядом с которым опыт и знания беспомощны. И снова начинаешь верить, что в любви всё-таки есть некое чудо, озарение, мистика — нечто за пределами нашего сознания и понимания.

"В космос ты, в космос я, навсегда ли это? 

Навсегда, навсегда, навсегда, навсегда… — как поёт Скриптонит. —

Пахнешь наготой, даже когда тепло одета,

Пахнешь, как планета, пахнешь, как космос".

Не то чтобы я фанат Скриптонита, но вот проникли в голову и вертятся теперь в ней строки этой песни, когда думаю о тебе.

Да, космос, хотя он лишь символ бесконечного и непознаваемого для нас — и символ, в общем-то, уже довольно банальный.

Я не знаю, что ещё писать, если честно. Я думаю о тебе почти всё время, но без слов».

 

30

 

1 марта 2022 года Кирилл вернулся домой после рабочей встречи с Дамиром — новым режиссёром, который должен был сменить его на сериале. Несмотря на протесты Кули, Кирилл сообщил продюсеру о её болезни ещё три недели назад — сразу после сорванной съёмочной смены. На что рассчитывала Куля, когда пыталась скрыть от всех состояние своего здоровья — неизвестно. Ещё через несколько дней Кирилл сообщил, что тоже увольняется с проекта ради ухода за Кулей. 

— Без ножа зарезали… — флегматично отреагировал продюсер. 

— Дамир Кожамкулов сейчас свободен. — Кирилл предусмотрительно навеёл справки о графиках режиссёров, которые могли бы его заменить. 

Для замены Кули у продюсера к этому времени уже появилась более-менее подходящая кандидатура. Таким образом, ситуация, которая в первый момент, казалось, грозила закрытием проекта, разрешилась относительно легко.

Кирилл уже несколько раз работал с Дамиром в прошлом. Так что передача дел значительно облегчалась. Они хорошо понимали друг друга, у них были схожие вкусы, чувство темпоритма и подходы в работе на съёмочной площадке. Оставалось проговорить по сценарию и персонажам.

Вернувшись домой, Кирилл прошёл на кухню, поставил чайник. Куля вышла из комнаты, села за стол:

— Как дела?

— Всё нормально. Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — дёрнула плечами, — спала… Какие новости там… ну… об этой… — Она усмехнулась. — Ну этой… Ну, в общем, ты меня понял же… Этой… Где война…

— Украина сражается. У России, судя по всему, большие потери.

— А их, ну этот… вот… Чай налей, да. — Она замолчала. 

— «Этот» — кто? Зеленский? — Он налил ей чай. 

— Зеленский, да. Зеленский там?

— Там, да. Остался в Киеве. Хотя ему предлагали эвакуироваться в Европу или во Львов, но он сказал: «Нам нужно оружие, а не транспорт». В общем, Украина сражается.

— Да, хорошо… Бедные. А этого, другого… нет? Ну… — Она поднесла руки к горлу, демонстрируя удушение. 

— Нет, Путина ещё никто не задушил в кровати и не прибил шкатулкой… Переворота в России пока нет.

— Ммм… Сука… Где же они… Чай вкусный. Спасибо. Спасибо. — Куле теперь нравилось, как звучало это слово, и она всегда повторяла его по несколько раз. — Спасибо, спасибо. Я хотела… ммм… ну ладно… — Она улыбнулась. — Ну ты понял… Ладно… Спасибо…

Кирилл догадался, что Куля хочет есть. Достал из холодильника суп, разогрел порцию в микроволновке. Он теперь часто догадывался о Кулиных желаниях даже при её сильно прореженной речи — по жестам, интонациям. Да и того, о чём нужно было догадываться, стало немного. Распорядок дня упростился, обрёл какую-то детскость и невинность. Знакомые советовали нанять сиделку, но он хотел сам заботиться о любимой женщине, а в размеренной последовательности бытовых забот обретал некоторое смирение и покой.

Пока Куля ела, он достал телефон перезвонить Жану (экран показывал два пропущенных звонка). Оказывается, он звонил и Куле, но она теперь не отвечала на звонки — боялась не справиться с речью во время разговора, да и просто избегала лишнего напряжения.

После вопросов о Куле и привычных предложений помощи, Жан сообщил новости о жене и детях:

— Представляешь, Айгулька сбежала со своим олигархом в Испанию. Мои спиногрызы ко мне переехали. Со мной остались, не захотели с мамкой и неизвестным дядькой уезжать, посчитали, наверное, что у меня спина шире. — Рассмеялся в трубку.

— Ни фига себе. Подожди, я на громкую связь поставлю, чтобы Куля тоже слышала. 

— Куля, привет!

— Привет, Жан!

— В общем, сказал сейчас Кире — Айгулька с олигархом в Испанию свалила, а детки мои со мной остались, не захотели уезжать, даже на его частном самолёте во дворец на море. Сидим вот сейчас кино смотрим вместе… Отказались наотрез, короче, оба. Заявили, что в аэропорту сбегут, если насильно их повезут. Насколько понял, у Мусаева там дело уже к аресту шло, короче, счёт на часы или минуты был. Ну Айгулька в жену декабриста решила поиграть, правда, не на каторгу в Сибирь, а во дворец в Испании. Ну ладно, чё, тоже зачёт. С судом теперь полные непонятки. Когда Айгулька в Казахстан вернется — тоже. У них всё в пожарном темпе решалось. Плюс ещё, по словам юриста, тот факт, что дети решили со мной остаться и теперь со мной какое-то время проживут, может сыграть в мою пользу. Буду надеяться… Главное, что сейчас дома все вместе сидим, кино смотрим.

— Жан… Жан… ммм… — К Куле снова не могло прийти слово, которое она хотела сказать. 

— Очень круто, Жан, очень рады за тебя, — помог Кирилл.

— Да, Жан, очень круто, — подтвердила Куля.

— Теперь, по крайней мере, у нас точно есть человек, выигравший от январских событий… — Усмехнулся Кирилл.

— Да, январских, — автоматически повторяла Куля, — очень… рады. — Последнее слово у неё словно сорвалось в пропасть, перед тем, как она заплакала.

— Что у вас там?

— Ничего, всё норм. Рады за тебя. — Кирилл обнял Кулю. — Ладно, Жан, не можем больше говорить. Удачи дальше со всем этим…

Куля неожиданно быстро успокоилась:

— Я пойду полежу ещё. 

— Гулять пойдём? После обеда мы гуляем же обычно.

— Пойдём… Потом… Полежу… Потом…

— Хорошо, давай, полчасика полежи. А потом обязательно пойдём. Сегодня погода отличная, и вообще — чтобы не расслабляться. У нас по графику прогулка каждый день. Сегодня на Весновку сходим. — Кирилл собрал со стола посуду в раковину. 

— Да, сходим… Потом. — Куля скрылась в спальне. 

Кириллу хотелось как можно скорее выйти с Кулей на улицу. В последние недели он часто замечал в себе скорее даже не желание, а физиологическую потребность двигаться, давать телу нагрузку. Мышцы хотели напрягаться: чтобы он куда-нибудь пошёл, побежал, устремился прочь из окружающего пространства — не только из квартиры, но и со всей этой планеты, всего мира, куда-нибудь в лимб или в подводное убежище пруда, о котором недавно говорила Куля. 

Несколько дней назад, когда Кирилл напомнил Лере о своей просьбе насчёт Кули, она пригласила их к себе — для сеанса исцеления, или совместной молитвы, или ещё чего-то подобного… Но вечером того же дня написала смс, чтобы они не приходили: «Кирилл, извини, я пробовала молиться, но ничего не получается. Я не смогу помочь».

 

31

 

13 февраля 2022 года Кирилл пришёл к Лере, но не застал её дома. Решил пройти к церкви и не ошибся: среди сидевших на бордюре рядом со входом увидел и Леру с Михалычем. Перед каждым нищим на асфальте лежала либо плошка, либо кепка. Михалыч услужливо подвинулся, предлагая Кириллу место рядом с Лерой. Он сел, снял свою бейсболку, положил её рядом с небольшой коробочкой Леры, в которой лежало несколько монет: 

— Здравствуй. Ты сказала не приходить… Но я просто хотел узнать…

— Здравствуй, Кирилл. Не получается. Ничего не могу сделать.

— Куле хуже. Одолжи мотыльков…

Проходившая мимо пожилая женщина приостановилась около Кирилла и аккуратно опустила в его бейсболку несколько монет. Кто-то из нищих пригляделся, пытаясь определить сумму.

— Я бы сказала тебе словами Иисуса из Евангелия от Марка… — Лера опустила взгляд, потом снова посмотрела на Кирилла.

— «Вы сами не знаете, чего просите… Можете ли пить чашу, которую я пью, и креститься крещением, которым…» — с готовностью подхватил Михалыч.

— Нет, Михалыч, другими… Но неважно. Не скажу. Скажу, что всё в ней самой. Как тебе говорила. Что только она сама себя может спасти. Когда вся её душа, без остатка, все её тело будут только одного хотеть — спастись, в ту же секунду она и спасётся. В ту же секунду дверь откроется, и в ту же секунду она Царство Божие увидит. И Его посланники выйдут ей навстречу.

Вышедший из церкви молодой парень положил в кепку Кирилла аккуратно сложенную купюру в пятьсот тенге. Среди нищих пронёсся негромкий, но явно завистливый ропот.

— Она очень хочет, — тихо, но твёрдо проговорил Кирилл.

— Ей ни я, ни ты, ни кто-либо другой на этой Земле не могут помочь. Только она сама. С Господом Богом всегда только один на один — как со смертью. Поэтому не проси больше, Кирилл, ни меня, ни кого-либо ещё, не унижайся… 

— А я не боюсь унижаться… — вставил Михалыч. — Да и куда ещё нам унижаться-то — с нашим-то свиным рылом. А одному перед Богом — боязно… Я бы унизился… До самого конца бы унизился, лишь бы не одному перед Ним во всей Его славе и силе. Да некуда уже дальше унижаться-то, с нашим-то свиным рылом…

Ещё одна прохожая бросила монеты в бейсболку Кирилла.

— Чё ему-то всё да ему… — поднялся со своего места невысокий и тщедушный парень лет тридцати с перемотанной бинтом левой рукой, которую он протянул в сторону Кирилла. — Этим жирикам везде как намазано… Деньги к рукам липнут… У нищих уже отбирают… 

Кирилл вдруг вскочил с бордюра, схватил Леру за грудки:

— Отдай мотыльков! Отдай мотыльков, сука!

 

32

 

1 августа 2022 года Кирилл, сидя дома, писал письмо Куле: 

«Здравствуй!

Девочка моя, я не так давно узнал, то ты подрисовываешь косметическим карандашом свою маленькую родинку над верхней губой. Всегда полагал, что это её естественный размер и цвет, а тут увидел, как ты берёшь карандаш и подчёркиваешь её контрастность, подрисовывая себе мушку. Мне стало так забавно и трогательно от этого, и ещё грустно — оттого, что я такой невнимательный и заметил это только недавно. Делает ли эта мушка тебя красивее? Если я не замечал раньше, получается, что для меня не делает. Твоё лицо и без этой дорисовки очень красиво для меня. Но когда я заметил, как ты прибавила родинке размер, мне показалось, что она, превращённая карандашом в полноценную мушку, делает красоту твоего лица чуть более дерзкой, провокационной и соблазнительной. И я задумался над вопросом: вызывающая красота более красива? Или она просто привлекает больше внимания?

Теперь я мечтаю сам попробовать однажды пририсовать тебе эту мушку. И в то же время боюсь, что ты откажешь мне в этой просьбе, и поэтому пока не прошу. Но скоро… Скоро попрошу.

Взять тёмный косметический карандаш, аккуратно приблизить его к нежной смугловато-матовой коже твоего лица, над тонкой, красиво очерченной верхней губой попасть ровно в точку родинки, осторожно покрутить карандаш вокруг своей оси, одновременно легко его нажимая; наблюдая, как мягкая кожа поддаётся ему, продавливается маленькой ямкой внутрь, и на дне ямки формируется нужный диаметр мушки. И теперь можно убрать карандаш. Флёр дерзости, провокационности и соблазнительности готов. 

Мы опять далеко. N-ное количество километров. Хотя для меня имеют значение только два расстояния до и от тебя: когда ты ближе сорока сантиметров, и когда дальше сорока сантиметров. На расстоянии «до» я могу поднять руку и обнять тебя. На расстоянии дальше сорока сантиметров я уже не могу так просто взять и обнять тебя — без лишних телодвижений, шага навстречу и т. д. Для моего внутреннего эмоционального мира это два совершенно разных процесса, вызывающих разные чувства. 

Обнимать с расстояния до сорока сантиметров — это кино. А с расстояния дальше сорока сантиметров — литература. В происходящее на экране погружаешься сразу, в происходящее в книге — через некоторое усилие: работу воображения, концентрацию внимания. Но кино я люблю больше литературы не за это. Если бы дело было только в этом, то я больше любил бы литературу, потому что люблю усилие, действие, работу воображения. Но с кино есть другая крутая фишка — смена взгляда через движение камеры, через монтаж. Вот мы смотрим на окружающий мир взглядом одного человека, а через секунду ракурс камеры изменился — и мы смотрим на всё то же самое глазами другого человека. Легко перелетаем из одного сознания в другое… Обретаем волшебную возможность переселения душ уже в этом мире, чтобы преодолеть человеческое разделение и стать единой человеко-вселенской кино-душой, смотрящей на мир тысячей разных взглядов. Ты чувствуешь такое, когда смотришь хорошее кино? Знаю, звучит, наверное, по-детски наивно. НЕ СМЕЙСЯ! И когда обнимаешь с расстояния меньше вытянутой руки — этих самых сорока сантиметров, кажется, что именно в таком объятии можно легко соединиться с другим человеком, проникнуть внутрь него — в его мир, чувства, восприятие… Я ПРЯМО ВИЖУ СЕЙЧАС, КАК ТЫ СМЕЁШЬСЯ, ЧИТАЯ ЭТИ СТРОКИ. Ну и пусть… Я очень люблю тебя — и такую, снисходительно посмеивающуюся надо мной, и любую другую. Любую. Это важно, малыш. Очень люблю тебя и нестерпимо хочу сейчас обнять тебя. 

Приезжай скорее!

Твой К.»

 

33

 

16 февраля 2022 года Лера сидела на привычном месте около входа в собор. Вышедший из храма Михалыч спустился по лестнице, неуверенно подошёл к подруге:

—- Лерочка, можно?

Кивнул на место рядом:

— Садись, Михалыч.

— Лерочка, прости ты меня, грешного, что ту пятитысячную от Кирилла взял. Не знал я, что ты так взъешься… Но мне же тоже нужно было тогда… яйца, хлеб с картошкой…

— Уже простила.

—- Ты вообще как-то всё строже и строже с каждым днём. И с ним, и с Милкой, и со мной теперь тоже… 

— Я не с вами строже, а с собой.

— Да-да, и с собой тоже…

— Иначе не могу, Михалыч… Ты сам не видишь, как смерть рядом. Я не смогла с чистым сердцем за жену Кирилла помолиться. Потому и сказала им не приходить. Но грех ведь такой… И смерть совсем рядом. 

— Да что ты! Она на исцеление просилась?

— Он просил…

— Так он и виноват — тебя в искушение ввёл… Что же, если у вас в судьбах такие узелки закрутились… Не ты же одна в ответе за всё. 

— Каждый в ответе за всё. Только не понимает это, пока не почувствует смерть рядом.

— Но и Царство Небесное же рядом? 

— И Царство Небесное, да. Смерть и рай одинаково рядом. Хотя смерть, как ни странно, на самом деле — благо. Она как учитель, дающий жизни цель, и как страж, следящий за тем, чтобы мы шли к этой цели, а не разбазаривали жизнь направо и налево… 

— Лерочка, а расскажи, как ты первый раз в раю побывала. Ты как это рассказываешь, будто вся оттаиваешь, и я оттаиваю…

— Да, у меня каждый раз, когда вспоминаю те цветы, тепло по всему телу разливается. Они там больше всего поразили. Их там видимо-невидимо было — самых фантастических форм и размеров: и на земле, и на кустах. Даже прямо из воздуха они росли — это так удивительно и чудесно было… Воздух ближе к ним как будто уплотнялся, становился розовым, и потом превращался в цветок… Невероятно красиво… И каждый из них излучал свет и тепло, я рядом с ними как будто в поле необыкновенной любви и силы попала. Ничего чудеснее никогда не переживала. А над цветами — ангелы-мотыльки порхают. Не зря в древних мифах писали, что боги нектаром питаются. 

— Так кто-нибудь из древних людей, наверное, там побывал и потом всем рассказал. Вот тебе и миф… 

— Наверное… Потом моё тело перестало дышать — как будто я умерла, но вместо дыхания свет и тепло цветов пропитали его полностью, и благодаря им оно снова наполнилось жизнью. Меня как будто растворило в поле нежности и света. Это была такая огромная сила, которой ничто не может противостоять. На Земле она тоже проявляется, но редко и совсем по чуть-чуть, наверное, только святые или пророки её могут почувствовать и её приоткрыть. Здесь она в миллионы раз слабее, чем там, но всё равно только благодаря ей на Земле всё рождается и существует. Без неё мир наш давно бы уже разрушился и разлетелся на кусочки… 

Ещё я поняла, что тот свет так на меня действовал только потому, что на самом деле и я сама из того же света состою. Это как бесконечная сила притяжения… Как в Евангелии от Иоанна: «И в нём была жизнь, и жизнь была — свет человеков». Но только нам нужно разбудить этот свет внутри нас — и тогда он сам найдёт дорогу, чтобы с тем бесконечным божественным светом соединиться. На той поляне с цветами ещё другие люди были — такие же пока ущербные, как и я, несчастные полные земных страстей и страданий. Их, как и меня, посланники тоже почему-то выбрали и туда привели, чтобы там началось наше исцеление… 

— Расскажи ещё, как посланники выглядели? 

— Их каждый по-своему видит…

Из тёмной аллеи медленно выехал полицейский автозак, остановился на площади перед собором. Из него к просителям милостыни вышли полицейские:

— Уважаемые, пройдёмте в машины, на курорт поедем. Бесплатно вас отвезём на море.

— За что? Какой курорт… — Кто-то из нищих вскочил и попытался убежать, но его поймали и повели к автозаку.

— Не беспокойтесь. На море вас отвезём, на Капчагай. Завтра саммит, министры в собор приедут, а вы тут воздух портите…

Дородная пожилая женщина, сидевшая ближе всего ко входу, театрально опустилась на колени и принялась класть поклоны. Её сожитель-инвалид схватил костыль:

— Не подходи. За что? Я ни в чём не виноват!

Один из полицейских, невысокого роста и полноватый, взял Леру под локоть:

— Разрешите вас проводить.

— Мне на курорт не нужно. Мне рядом с Божьим домом…

— Бог везде. — Служитель закона настойчивее потянул Леру за руку, она неохотно подалась за ним.

— Конечно, везде… Но только здесь он плачет по нам…

— Не надо плакать. Зачем плакать? На курорт поедем, на недельку.

— Как не плакать, глядя на нас…

— Быстрее давай, хватит уже, — полицейский подтолкнул её к автозаку.

— Благослови тебя Господь… Пусть Его посланники придут к тебе однажды. 

— Э, заткнись, дура психованная. Угрожать мне ещё будет.

— Можно я тебя обниму?.. Я кого обнимаю — к тем посланники потом часто приходят, — Лера приникла к своему гонителю и мягко обхватила его руками.

— Э, дура, иди нах. — Тот схватился за дубинку.

Лера отпустила: 

— Придут к тебе скоро… Доверься им и иди с ними… — Вдруг она встала на колени и поцеловала руку полицейского. — И тогда спасёшься…

— За чё, козлы, божьих людей!.. — взбунтовавшийся инвалид, поднявшись на здоровую ногу, с силой бросил костыль в блюстителей порядка. Те тут же набросились на него и повалили на снег.

Воспользовавшись неразберихой, Михалыч потихоньку отступил к иконной лавке, потом за неё и дальше, дальше — за деревья, за собор и прочь из парка.

 

 

34

 

20 октября 2001 года Лера и Кирилл пили чай у неё дома. Мама была на работе. 

В последнее время Лера чувствовала, что в их с Кириллом отношениях что-то идёт не так. Несмотря на то что встречались они так же часто, как и раньше, но череда свиданий стала превращаться в рутинный, если не сказать унылый, график: только в те дни, когда позволяло расписание работы и тренировок Кирилла. 

Звонил Кирилл теперь реже. В разговорах чаще шутил и избегал серьёзных тем. Его неожиданно возникшая словоохотливость настораживала Леру, и она сама теперь больше молчала — их роли сменились. Когда она пыталась разобраться, что с ним происходит, и задавала прямые вопросы, Кирилл неизменно отвечал «всё нормально», и дальше могли следовать вариации: «просто куча работы в последнее время», «просто с мамой сейчас немного напряги», «просто устаю на тренировках». Потом она решила, что дело в сексе, точнее, в его отсутствии. Определение их любовных ласк ограничивалось появившимся недавно словом «петтинг» и в течение уже довольно долгого времени не выходило на новый уровень. Воспитанную в строгих правилах Леру это, возможно, не совсем удовлетворяло в физиологическом плане, но вполне устраивало в социальном. Кириллу же — она чувствовала — давно хотелось большего.

Лера допила чай раньше Кирилла. Встала немного резче, чем обычно — так, что стул в какой-то момент опасно накренился, но устоял. Быстрым и ловким движением сняла с себя лёгкий джемпер и потом сразу — чуть менее ловким — лифчик. Не ожидавший такого Кирилл слегка поперхнулся, но сумел справиться и сохранить лицо. Отставил чашку и тоже поднялся со стула. 

Лера не могла понять, хочет она предохраняться или нет. Или, точнее, нужно или нет. Ведь такое чудо, как рождение в мир нового живого существа, должно происходить где-то за пределами человеческой воли. Иначе это не чудо…

После секса она, помня различные советы из разговоров с мамой и подругами, промыла влагалище мыльным раствором, но рассеянно и небрежно, почти намеренно оставляя возможность для чудесного.

Дело было не в сексе. Через тридцать восемь дней Кирилл переехал в Москву, ничего не узнав о содержимом Лериного чрева.

 

35

 

Вечером 7 апреля 2022 года к Кириллу в гости приехал Володя Кравчук, оператор-украинец, с которым Кирилл несколько раз работал на разных проектах и чьи посты в «Фейсбуке» ему так часто попадались в первые недели войны. Сейчас они снова вместе планировалы выйти на новый сериал.

После обсуждения проектных вопросов Кирилл предложил перекусить. Они прошли на кухню. У ног оператора суетливо крутился подросший, но такой же мохнатый и неуклюжий щенок Киса. Кравчук наклонился погладить его, и тот с готовностью завалился на бок, подставляя пузико.

— Вот ласковый.

— Ага, залижет до смерти. Борщ будешь?

— Борщ? — удивлёенно поднял брови Володя. 

— А что? Сам сварил.

— Не замечал за тобой поварских наклонностей. Хотя где мне их было замечать…

Кирилл поставил чайник, разогрел еду.

— Если только вкус этого борща не оскорбит твои национальные чувства…

— Издеваешься… Мою страну сейчас бомбят и херачат чем только можно, выжигают «солцепёками», а я, блядь, из-за какого-то борща буду оскорбляться… — В голосе Кравчука вдруг проступили металлические нотки.

— Извини, не имел ничего…

— Ерунда. Ты извини, на нервах всё это время…

В последнее время в общении с Володей Кирилл подспудно ловил себя на странном чувстве вины за то, что он русский, хотя после распада Советского Союза, по сути, не имел почти никакого отношения ни к России, ни к её политике.

— У тебя родственники там?

— Нет, слава богу. Тётка только какая-то дальняя в Геническе, но мы давно не общались. — Попробовав борщ, Кравчук показал Кириллу поднятый вверх большой палец. — Нормальный борщ, зря стремался. 

Кирилл налил себе, сел за стол:

— А родители твои где?

— Здесь. Где им быть… Они же при Союзе ещё в Алма-Ату приехали. Я здесь уже родился.

— А когда в Украине был последний раз?

— Давно, блядь… Всё хотел поехать. Думал даже гражданство получить — у них же безвиз с шенгеном, удобно. Но сейчас точно мову начну учить, поеду, когда всё закончится. 

— Кажется, быстро это не закончится… Слушай, коньяк будешь или водку? — Кирилла начало неуловимо раздражать что-то в этом разговоре, и он решил, что алкоголь может помочь растворить неловкости.

— Не, я за рулём. — Володя с аппетитом налегал на содержимое тарелки. — Ну, может, прикончат всё-таки Путина, кто-нибудь из его окружения, и закончится всё. Только из-за него же всё. Он просто такой злой и неудовлетворённый старикашка. Бывают же старухи злые, которые после климакса звереют, на всех окружающих злобу вымещают. А это злой старик, тоже как будто постклимаксический. Член перестал стоять, и исходит теперь желчью, сука. На Украину и украинцев взъелся за то, что они свободолюбивые, в отличие от русских. Вы, русские, уж извини, всегда холопами были, а там — запорожская сечь, майдан, избираемый атаман, выборная демократия уже давно. 

— А почему сейчас туда не поедешь, не пойдёшь добровольцем на фронт?

— Ты серьёзно?

— Ну да. Если так переживаешь, это же естественно. 

Кравчук на мгновение задумался.

— На самом деле отсюда от меня больше пользы будет, если буду деньги зарабатывать и на всякие «Байрактары», на нужды ВСУ переводить. А там просто убьют меня сразу, и всё. Я же даже в армии не был, опыта — ноль. Скоро вообще только дроны и роботы воевать будут, а люди только мозгами работать. Мои мозги важнее моего мяса, и отсюда больше пользы принесут. Плюс с Машкой как — не брошу же я её здесь одну. Ей в Украине, честно говоря, вообще не понравилось, кроме Алматы и Таиланда ничего не надо. 

— По-моему, отмазки это всё. У тех, кто на фронт идёт, что, мозги другие или мясо другое? Вон видео было, сколько добровольцев в военкомат записывались:, и хипстеры, и интеллигенция — все подряд. Не думают же, где и как лучше, просто идут, потому что надо. 

— Ты меня стыдишь, что ли? Учить будешь? — Володя отодвинул тарелку. — А сам-то что в январе дома сидел? Чё не пошёл на площадь? Или у тебя мозги и мясо другие? Я к тебе со всей душой, а ты мне… И так, блядь, нервы на пределе… — Он встал из-за стола. — Спасибо за борщ, в общем. 

Он быстро собрался и вышел из квартиры. Киса недоумённо смотрел то на хлопнувшую за ним дверь, то на хозяина.

«Чёрт, что меня понесло…» — вздохнул Кирилл.

Действительно, какая польза от того, что Кравчука убьют в первой же атаке? С точки зрения любого нормального человека творилось нечто совершенно адское, неподвластное ни какому-либо осознанию, ни объяснению. Десятки тысяч людей, причём людей с общим прошлым, родственными традициями и культурой, шли безжалостно убивать друг друга тысячами и десятками тысяч… Но смерть — это просто смерть, бесповоротно и независимо от обстоятельств, от того, как, где и когда — просто прочерченная в один момент граница. Там собрали сейчас десятки тысяч мужиков, которые завтра пойдут в бой, тем или иным способом на мясо. Сегодня они сидят ещё в казармах и сами не понимают — что, зачем, почему. Почему именно они в этой казарме. Почему чья-то из них жизнь должна будет остановиться завтра, а солнце продолжит светить, и весенняя нежная трава продолжит пробиваться через землю, через прошлогоднюю мёртвую листву. А потом, позже — и через их тела в земле: через руки, волосы, уши. 

«Действительно, какого чёрта меня понесло… А с Володей ещё вместе на проекте работать…» — Кирилл сел на пол рядом с Кисой, запустил руки в его шерсть. Тот от счастья чуть не подскочил, завилял усиленно хвостом, ухватился недорослевой щенячьей пастью за руку хозяина.

 

 

36

 

Вечером 8 августа 2021 года Кирилл и Куля выехали из города в сторону Медео — вырваться из летней, придавливающей к уличному асфальту жаре к прохладным, продуваемым горным ветром ущельям. Они оставили машину на одном из съездов с трассы, вышли на тропинку, ведущую вдоль Малой Алматинки к Медео. Шли, болтали о разных пустяках. Потом молчали. Из кустов около тропы появилась небольшая дворняжка, обнюхала их, огляделась, затрусила впереди.

Тропинка привела к пешеходному мосту рядом с ресторанным комплексом.

— Ой, там этот пафосный Bellagio, давай не пойдём, — Куля скривила кислую гримасу.

— Не пойдём, — Кирилл взял её за руку и потянул на мост. — Ппосмотрим на реку и вернёмся. 

Они дошли до середины мостика. Не сговариваясь, сели на грубые доски настила, свесили ноги вниз, к прозрачной бурлящей воде. Дворняжка пристроилась рядом.

— Рядом с рекой хорошо, — тихо проговорила Куля. — Всё уносит, успокаивает…

— И приносит тоже.

— Наверное. Но не чувствую. Чувствую только, как уносит. И почему-то уносящее — успокаивает, а приносящее — нет.

Они замолчали. Куля прижалась головой к железным прутьям перил. Беззаботно болтала ножками над водным клокотанием. Кирилл притянул её к себе, обнял, принялся так же болтать ногами, стараясь попасть в такт с Кулей. Она рассмеялась, задвигала ногами быстрее. Кирилл тоже ускорился:

— Не убежишь.

— Не убегу. — запыхавшаяся Куля снова счастливо рассмеялась. Сдалась, замедлила движения и сама подстроилась под ритм Кирилла.

Теперь они болтали ногами синхронно — неторопливо и расслабленно. Мимо них по мостику бодро прошёл пенсионер, чинно отстукивая шаги палочками для скандинавской ходьбы. Дворняжка решила последовать за ним. Начинало смеркаться, стало совсем пустынно. Кирилл с Кулей продолжали болтать ногами над стремительными потоками прохладной воды.

 

37

 

О том, что маму определили в психиатрическую больницу, Мила узнала от Михалыча 18 февраля 2022 года. В тот же день поехала к ней. Внутрь её не пустили — сообщили, что посещение возможно только в определённое время и с разрешения лечащего врача. Но разрешили поговорить через зарешеченное окно.

Как оказалось, мама, в общем-то, была не против нахождения в психбольнице. Сказала, что «чувствует здесь слёзы, любовь и силу Господа, почти как в церкви». Вдобавок у соседки по палате оказалась вырезанная из православного календаря икона Иисуса, но «только слёзы из Его глаз теперь при ней так, как прежде, не текут, потому что грех сейчас на ней…» Мила действительно не чувствовала тот сладковатый запах, который всегда сопровождал маму, хотя это могло быть и из-за разделявшего их расстояния. Соседка по палате — шестидесятилетняя женщина из Талгара. Боится спать, но её колят какими-то сильными препаратами. «Добрая женщина, но одержима страхами больше, чем любовью, и из-за этого не может открыть своё сердце Господу…»

Мила вдруг почувствовала, что у неё дрожат подбородок и горло.

По дороге сюда она так надеялась услышать другое, и, как ни стыдно в этом признаться, увидеть маму напуганной или подавленной и ищущей помощи у дочери. Мила представляла, что они с мамой станут обсуждать способы выбраться из психушки. Она, например, предложит маме стать её опекуном или что-нибудь в том же роде. Будет подписывать необходимые документы — что берёт ответственность за свою родительницу и обязуется за ней ухаживать, только бы её выпустили… И мама будет смотреть на неё с надеждой и уважением, будет её слушать… Но мама не выглядела ни напуганной, ни подавленной. Говорила всё те же слова, что и раньше, разве что с другими бытовыми деталями. 

«Мама, остановись!» — так и хотелось крикнуть Миле, но мама не останавливалась, и даже как будто говорила больше обычного. 

«Мама, а если они будут колоть тебя сильными препаратами, и ты станешь совсем другой?»

 «Мама, что делать с квартирой? Михалыч сказал, что дом скоро снесут…»

«Мама, у меня сложный семестр, я боюсь, что не сдам сессию и вылечу с института… Может, мне перевестись на факультет попроще?»

«Мама, может, у тебя остались какие-нибудь деньги — у нас опять не хватает на аренду приюта».

— Прости меня, Мила… Но, Милочка, я же тебе всегда говорила: перед Богом ты одна. Чем быстрее ты это поймёшь, тем быстрее тебе станет легче. Никто здесь не избавит тебя от боли и страданий. Искать избавление от них у других людей — это только иллюзия. Но с боли и страдания начнётся твой самый главный путь в этой жизни. Чем раньше ты его начнёшь, тем лучше. Тем быстрее придут к тебе Его посланники…

— Мама, ты не святая! Ты просто зацикленный на себе душевный инвалид! — Милу словно прорвало. — Инвалид, который не способен ничего чувствовать в других людях. Поэтому все мужчины от тебя уходили. И отца у меня из-за этого нет! Говори, мама, говори дальше! Но только говоришь ты это всё не для кого-то, а для себя самой, чтобы себя убедить. Рассказываешь всем свои сказки, чтобы самой в них поверить. Продолжай, мама, говори — себе ты можешь это повторять бесконечно! А я больше не могу это слушать… 

Мила побежала прочь с больничного двора. У входной калитки она столкнулась с высоким мужчиной в длинном пальто и белых кроссовках.

— Извините.

— Ничего страшного. — Кирилл пропустил девушку и направился к больничному корпусу.

В окне второго этажа он увидел Леру (она как будто ждала его). Помахал ей рукой, Лера махнула в ответ.

— Привет, Лерок.

— Здравствуй, Кирилл. 

— Как я могу помочь? Давай поговорю с главврачом. Могу взять тебя на поруки или ещё что-нибудь, чтобы быстрее выпустили…

— Не надо, Кирилл. Куда и зачем мне потом? Наши бараки всё равно сносят. А здесь у меня молитва хорошо течёт. И люди хорошие. Такие искренние они здесь… Сегодня со мной двое молились…

— Я могу помочь подыскать жильё…

— …и работу… — продолжила за него Лера. — Я помню… Но мне не нужна такая работа и такое жильё — слишком большая плата за них. 

— Чем тогда тебе помочь?

— Кирилл, ты себе помоги. Тебе помощь гораздо нужнее, чем мне. Но я не могу просить посланников, чтобы они к тебе пришли. Только ты сам можешь своё сердце открыть и их позвать. И тогда они придут…

— Да, я помню, Лера… 

Позже он иногда приносил ей в больницу фрукты и ягоды. 26 марта 2022 года. 4 мая 2022 года. 30 июля 2022 года. Четыре апельсина и пять яблок. В другой раз — пять бананов и десять мандаринов. Ещё в другой раз — клубнику и черешню.

Лера принимала передачки, благодарила. Через некоторое время вырезанная из православного календаря репродукция иконы Иисуса Спасителя всё же замироточила. На плотной матовой бумаге распространились неровные масляные пятна. Палату старались чаще проветривать, но благоухание, напоминающее церковные запахи, присутствовало теперь в ней постоянно.

 

37

 

Кирилл сидел в рок-баре 9 апреля 2022 года. Заказал пиво. Хотел разливное, но разливного не было. Ему предложили бутылку Efes Pilsner. Температура напитка, влитого в горло — самое то. На большом телеэкране играли Metallica, AC/DC, Judast Priest, Kiss. Беспроигрышная подборка хитов hard-n-heavy. Он качал головой в такт ритмам, делал неспешные глотки, закусывал орешками, раздумывал, заказать ли ему ещё одну бутылку или нет. Он сидел один за небольшим барным столиком на двоих. Рядом, в полутора метрах от него, стоял такой же небольшой столик, но за ним умудрились поместиться пятеро. Они тоже пили Efes Pilsener, громко разговаривали, перебивая друг друга, ещё громче смеялись. Симпатичные парни и девушки. Один из парней точно так же, как Кирилл, качал головой в такт музыке. Кирилл встретился с ним взглядом, непроизвольно улыбнулся. Тот — тоже. «Жизнь продолжается…» — помимо воли Кирилла пропечаталась в его мысленном потоке банальная фраза, словно кто-то другой произнес её в его голове, громко и пафосно. Кирилл слегка поморщился.

— Извините, у вас не занято? Можно стул? — спросила подошедшая девушка.

— Пожалуйста. 

Девушка придвинула стул к соседней компании.

— О, Наська, привет! — приветствовали её.

— Привет-привет. — Девушка быстро глянула на Кирилла, но тут же повернулась к друзьям.

На экране появился Роберт Плант — в чёрной рубашке, с копной кучерявых, с проседью волос, спокойный и неторопливый. От его неистовости и экстатичности периода ранних Led Zeppelin не осталось и следа.

Кирилл качал головой в такт «Кашмира». Потом ему вдруг вспомнились кадры африканского танца заули. Неподвижная маска на лице шамана, неподвижная, словно зависшая в воздухе, верхняя часть тела, и двигающиеся в безумном ритме ноги. Интересно, что в их танце означают маска и неподвижная верхняя часть тела? Призрачность и сон смерти, ждущие нас в «верхнем» мире — на небесах? И что — сумасшедшее, дёрганное движение нижних конечностей? Неподвластную осмыслению суету жизни — «нижнего» мира, в котором мы толчёмся и мечемся?

«Заказать ещё одну бутылку или нет?» За зелёным стеклом — меньше четверти. Мелкие пузырьки, подрагивающие, задумчиво отрывающиеся от дна и спешащие на поверхность.

Кирилл допил последний глоток. Попросил счёт, заплатил и вышел из бара.

 

38

 

10 апреля 2022 года Михалыч надел новый, купленный за день до этого костюм. Встал в нём перед зеркалом. Потёр седую бороду.

—- Сбрить, что ли… Тьфу ты, прости Господи… — проговорил тихо сам себе, махнул рукой и отошёл к столу, на котором лежал сотовый телефон и железнодорожный билет Алматы — Новосибирск. 

Он сел, взял телефон.

— Тьфу, чёрт… — Положил обратно. Через несколько секунд снова взял. Снова положил. — Прости, Господи… Наставь, Господи… Что же за морок такой… Ну а как по-другому?.. Прости, Господи… Что так, что эдак — то ли перед Лерочкой грех, то ли перед Милкой… — Он взял трубку, вошёл в вацап нашёл номер Кирилла, начал набирать сообщение: «Здравствуйте. Как ваше… Хочу отправить телефон дочи вашей, Мила её зовут, от Леры, вы не знали…» — Тьфу ты, чёрт. — Он быстро стёр сообщение. — Вот же бес путает, будь он неладен…

Михалыч бросил телефон, вернулся к зеркалу.

— Куда сбривать-то уже… Узнают дочки всё равно, когда увидят, конечно, узнают…

 

38

 

Кирилл и Куля стояли около шлагбаума с пограничником.

— Так можно дальше пройти или нет, Маке?

— Пограничная зона…

— Чёрт! Да понял уже сто раз, что пограничная зона. Как нам туда пройти? К Бекжан-Ата?

Куля закрыла лицо руками и беззвучно рассмеялась. Потом убрала руки от лица и со счастливой улыбкой, какой он уже давно у неё не видел, посмотрела на Кирилла.

— Что, Куля? — Кирилл недоверчиво улыбнулся в ответ.

— Ничего… — Продолжая улыбаться, Куля отошла от шлагбаума, посмотрела вдаль, в сторону соседнего с ущельем распадка.

— Да, Бекжан-Ата — дальше по ущелью, где пограничная зона, — кивнул головой пограничник.

— Так как нам к нему пройти? Что для этого нужно?

— Ничего не нужно. Пограничная…

— Да знаю, что пограничная! Но как пройти? Кто нам шлагбаум откроет?

Пограничник пожал плечами:

— Я могу открыть…

— Так откройте пожалуйста!

Пограничник поднял стрелу шлагбаума.

— Спасибо! — Кирилл обернулся к Куле: — Куля, пойдём, нам открыли.                                    

Но Куля, улыбаясь, продолжала смотреть в сторону небольшого распадка.

— Куля, пойдём скорее, пока пускают…

— Там такое узкое ущелье...

— Ну и что? 

— Так тесно… А там — такая хорошая долина… И бабочки над ней красивые…

— Какие бабочки, Куля?.. И какая разница, какое ущелье, тут уже совсем рядом до Шипалы-Таса и Бекжан-Ата…

Куля неуверенно покачала головой, улыбнулась Кириллу и медленно пошла в сторону от шлагбаума, к соседнему распадку.