Шипалы Тас

1

 

Кирилл с Куляш вышли из машины. Дорога раздваивалась. Старая асфальтовая резко уходила вправо и вверх — в Какпайское ущелье. Грунтовка начинала спускаться влево, в небольшой долинный распадок с живописными полянами. 

Асфальтовую дорогу в десяти метрах от развилки преграждал шлагбаум. Дальше за ним в кустах виднелась бетонная будка. Кирилл направился к ней. Но не успел дойти даже до шлагбаума, как из-за дерева вышел пограничник с автоматом за спиной — невысокий парень-казах с широким смуглым лицом.

— Салам алейкум! Шипалы Тас[1] по этой дороге? — спросил Кирилл, замедляя шаг.

— Салам алейкум. По этой, — пограничник говорил неторопливо, равнодушно.

— А Бекжан-ата, целитель, тоже в ту сторону? Мы слышали, он рядом с камнем и источником живёт, охраняет его вроде?

— В ту сторону. Охраняет. — Пограничник подошёл с другой стороны к шлагбауму, опёрся на его обшарпанную стрелу. 

— Далеко ещё туда?

— Километра два. Может, четыре.

— А чё, дальше прохода нет? 

— Есть. Пограничная зона.

— Так а проход в пограничную зону есть?

— Есть. Но — пограничная зона.

— Так нам можно пройти? 

— Пограничная зона… Но пройти можно.

Кирилл достал из кармана бумажник, вытянул пару купюр. Пограничник отстранился от шлагбаума:

— Деньги не берём. Нельзя — пограничная зона. 

— Чёрт!.. Так а что нужно-то, чтобы пройти?!

Пограничник снова опёрся о стрелу шлагбаума, неторопливо огляделся по сторонам.

— Ничё не нужно. Пограничная зона.

 

***

Кирилл проснулся. Хотя точнее сказать — вырвался из какого-то длинного и навязчивого кошмара, который снился ему уже и раньше. С облегчением, но и с остающимся внутри холодным ощущением ужаса сел в постели. На соседней подушке — спокойное лицо Кули с разметавшимися длинными волосами. У неё всегда так во сне — по-ангельски спокойное лицо и по-ведьмински развеянные в стороны вороньи чёрные волосы. 

«Как она умудряется сейчас так спокойно спать?»

Кирилл понял, что больше не заснёт. Слегка приоткрыл занавеску. Тёмное зимнее утро.

Снова повернулся к Куле. Осторожно поцеловал её в волосы выше уха. Потом нежно провёл ладонью по их мягким чёрным-чёрным волнам, оттенявшим светлый цвет кожи. Он часто так делал, когда она спала. Вспоминал самый первый раз — когда она заснула на привале в горном походе, и он осторожно (между ними тогда почти ничего ещё не было, они даже не целовались) погладил её голову, боясь и того, что разбудит, и непредсказуемости её реакции (уже знал, что она может быть эмоциональной до истеричности). Но она не проснулась (или делала вид, что спала?). В тот момент в его голове вдруг заиграла кокетливо-игривая строчка из Марка Болана:

«O baby, baby,

O baby, baby…»

 

2

 

23 января 2022 года Кирилл, его школьный друг Жан, приехавший на выходные из Астаны, и Куля гуляли по парку 28 гвардейцев-панфиловцев. Около Вознесенского собора Куля остановилась.

— Скоро вернусь. — Она поднялась по лестнице и скрылась за большой дверью. 

Жан скривил удивлённую физиономию:

— Я думал, ты шутил насчёт Куляны…

Кирилл смахнул со лба прядь длинных волос, закурил.

— Лучше бы шутил… 

— Н-ну… это её право. Хоть и казашка… Почему нет? Я атеист, но уважаю право каждого… — Жан почесал редкую щетину. — Хотя у вас прикольно получается: она, казашка, ходит в церковь, а ты, русский, нет… 

— Ну как уж получается… — усмехнулся Кирилл. 

Жан был почти на голову ниже Кирилла, но благодаря безупречной осанке, неизменно стильным пальто или пиджакам и туфлям на высокой подошве смотрелся гораздо представительнее сутулящегося и небрежно одетого одноклассника.

— Она, кроме твоего сериала, снимается сейчас где-нибудь?

— Нет. Пробовалась там… в двух проектах, но не прошла кастинг.

— Странно. У неё же такая яркая внешность. Думал, она нарасхват.

— Кому на хер сейчас яркие нужны…

— В «Голливуде» нужны. Может, вам туда пора?

Кирилл посмотрел на друга своими тёмными, выразительными глазами, кисло улыбнулся:

— Может… Вот досниму оставшиеся сорок серий, и сразу отправимся.

— Нужно, пока она молода. Ловить время… Слушай, а мне в церковь можно, если я некрещёный?

— Конечно, можно.

— Пойду погреюсь, — Жан демонстративно поёжился, потёр руки и засеменил ко входу в собор.

Кирилл огляделся, отошёл с открытого пространства к иконной лавке, около которой и зимой и летом собирались просители милостыни. К нему неуверенно, бочком приблизился нищий лет шестидесяти:

— Добрый человек, подай на пропитание, Христа ради нашего…

Кирилл хотел было возразить, что «Христос — не его», но молча сунул руку в карман, вытащил мелочь, дал что-то старику, оставшиеся монеты разделил примерно поровну между остальными попрошайками. Около одной женщины Кирилл вдруг остановился. Внутри у него похолодело:

— Лерок? 

Следовавший за ним старик с готовностью подтвердил:

— Лера, Лерочка, целительница наша, чудеса творит…

— Перестань, Михалыч, — отмахнулась женщина. Она подняла на Кирилла серо-голубые глаза, взгляд которых был внимателен и спокоен: — Кирилл… Здравствуй. Ты хорошо выглядишь. Не видела тебя здесь раньше.

— А ты как здесь? Что с тобой… случилось?

Женщина улыбнулась:

— Где же мне быть, как не рядом с Его домом. А добрые люди помогают… Добрых людей много…

— Я тоже… Могу тебе помочь… В смысле крупной суммой, — Кирилл потянулся к бумажнику во внутреннем кармане пальто. — Расскажи только, что с тобой произошло?

— Не надо, Кирилл, крупных сумм — мне хватает. А ты поседел — на висках аж серебрится. — Она улыбнулась. — Серебро Господа моего… Помнишь, как у БГ…

— Помню, конечно, на концерте тогда…

— И я помню… — Стоявший рядом Михалыч неожиданно запел высоким, но временами срывающимся на хрип голосом:

— Я ранен светлой стрелой — меня не излечат… 

Серебро Господа моего…

Серебро Господа…

Я ранен в сердце — чего мне желать ещё…

Нищие рядом рассмеялись. Проходивший мимо пожилой мужчина остановился, тоже улыбнулся, бросил монетки в плошки. Ободрённый успехом, старик продолжил петь, громче и фальшивее:

— Серебро Господа моего…

Серебро Господа…

Разве я знаю слова, чтобы сказать о тебе…

Женщина с большими тёмными глазами поднялась, мягко прикоснулась к локтю Кирилла:

— Спаси Бог, Кирилл. До свидания. Рада была тебя видеть. — И пошла прочь.  

— Д-да, и тебя… Спаси Бог… Я тоже.

Кириллу вдруг почему-то захотелось войти в собор. Но в это время дверь открылась, вышли Жан с Кулей.

— Красиво внутри… — Жан надел шапку. — Куля, тебе очень идёт платок. Куда теперь? 

— Поехали домой, я устала, — Куляш взяла Кирилла под руку.

Они направились к Дому Офицеров, около которого была припаркована машина Кирилла.

— Жан, помнишь Леру Ставрикову из нашего класса? — спросил Кирилл.

— Лерку, с которой у тебя… — Жан быстро глянул на Кулю. — Кхм… Ставрикову, да, конечно помню. А чё?

— Нет, ничего. Просто похожую на неё женщину сейчас встретил, вспомнил вдруг. 

— Всё о прошлых бабах своих мечтаешь… — Куля ткнула Кирилла в бок. — Не можешь дождаться, пока…

Кирилл приобнял её:

— Хватит глупости говорить… Давайте лучше зайдём купим вина, отметим приезд Жана.

 

3

 

12 мая 1995 года Кирилл Игнатов и Лера Ставрикова сидели на камнях на берегу Малой Алматинки. Час назад закончились занятия в кружке юных натуралистов, куда их класс отправила биологичка и по совместительству завуч школы. Ради этих занятий их освободили от уроков, и это было здорово: не нужно было возвращаться в школу, вдобавок не задали домашку, и оставшаяся часть дня оказалась совершенно свободной. Как только старшеклассники вышли с территории сада, в котором располагался кружок, Витька Комаров заявил, что знает «шикарный пивной магазин» неподалёку — «от пивзавода», и там «всегда свежее пиво». Все сдали деньги — кто сколько. Кирилл дал за себя и за Леру. Шумная компания отправилась за Витькой. Кирилл и Лера немного отстали, потом Кирилл взял её за руку и, потянув девушку за собой, резко свернул в ближайший переулок. Район пользовался дурной славой: «центровским» старшеклассникам, к которым принадлежали Кирилл с Лерой, не советовали ходить здесь в одиночку. Кирилл чувствовал лёгкий холодок в груди. К этому холодку добавлялись одновременно и неуверенность, и кураж от того, как уверенно, «по-мужски» он ведёт сейчас «свою женщину» за собой, и эта женщина не сопротивляется, подчиняется его воле. Такое у него было впервые. 

Теперь они сидели на берегу горной речки, протекавшей через частный сектор Алма-Аты. На двух камнях. Лера — выше, он — ниже. После двух коротких поцелуев и трёх длинных Кирилл держал Леру за руку.

— Я не кажусь тебе странным?

— М-м-м, нет. Почему ты спрашиваешь? 

— Не знаю… Мне кажется, что я… ну, иногда… могу выглядеть странным. И людям вокруг может быть некомфортно со мной.

— А я не кажусь тебе странной?

— М-м-м… Ну, может, иногда. Но мне с тобой нравится. А почему ты спрашиваешь? 

— Тоже не знаю, — Лера усмехнулась. — Мне тоже иногда кажется, что я странная. А я ничего не могу с собой поделать… Говорю, когда нужно промолчать. Или молчу, когда нужно что-то сказать. Мама мне всегда на это пеняет. А меня несёт прямо что-то изнутри, не могу остановится… И мне даже кажется, что окружающие из-за этого меня иногда сторонятся…

— Я не сторонюсь. Мне нравится быть с тобой. Может, потому что мы оба странные, нас друг к другу тянет?

— Может, — Лера смутилась, красиво очень смутилась: щёки порозовели, глаза заблестели.

Кирилл пожал её руку, приподнялся со своего камня, обнял и поцеловал девушку. Четвёртый длинный поцелуй.

 

4

 

21 декабря 2021 года Кирилл сидел за рулём своего «хендай туксон». Поток машин на Сатпаева в сторону центра еле двигался. Рядом с Кириллом на пассажирском месте сидела Зульфия — его ассистентка по сериалу, они ехали со встречи с продюсером. Кирилл пытался рассчитать, успеют ли они заехать за Кулей в 13:15, как договаривались. Навигатор давал пятнадцать минут. На часах в машине — 12:50. Но в последние дни Кирилл не раз замечал, что расчёты навигатора иногда оказываются гораздо оптимистичнее реальности.

Зазвонил телефон. На экране панели высветилось «Куля». Кирилл нажал «принять», и в салоне на громкой связи раздался недовольный голос: 

— Кирилл, ты где? Мы уже опоздали.

— Всё нормально, успеваем. Мы едем, уже подъезжаем.

— Кто «мы»?

— С Зульфиёй. Я же тебе говорил, что мы со встречи с Кайратом сразу вместе с ней за тобой заедем.

— Так ты с ней всё это время где-то прохлаждался? 

— Ты на громкой связи, если что. Нигде не прохлаждался, от Кайрата сразу к тебе едем.

— Пусть всё слышит, мне по хуй. Мне не перед кем стесняться. Пусть только попробует с тобой что-то замутить — глаза выцарапаю.

Зульфия прикрыла ладошкой рот — то ли от стыда, то ли сдерживая смех. Куля продолжала:

— Мы уже на час опаздываем, а ты всё со своими тёлками где-то шарохаешься…  Я ещё час назад накрасилась, сижу на диване, как дура, тебя жду.

— Куля, что с тобой? Выпила, что ли? На какой час? Сейчас без пятнадцати час. У нас начало съёмок в 15:00.

— Я и говорю, что уже почти час, мы на час опаздываем.

— Ты путаешь время. Мы не опаздываем.

— Да что ты говоришь… Ещё и дурой меня выставить хочешь? — Послышались короткие гудки.

Кирилл отключил телефон:

— Не принимай на свой счёт, пожалуйста. У Кули перемыкания какие-то последние дни. Переработала, может…

— Я так и поняла. Действительно, переработала, наверное… А может, в какой-нибудь новый образ вживается.

— Ну это вряд ли. Я, во всяком случае, пока не знаю о каких-нибудь её новых ролях.

— К роли твоей жены, например… — Зульфия улыбнулась. — Сорри, надеюсь не задела что-то личное.

Кирилл усмехнулся:

— Нет-нет, в этой роли такие диалоги не предусмотрены…

 

5

 

27 января 2022 года Лера решила сделать генеральную уборку в своей квартире. Не просто «вытереть пыль-пропылесосить-помыть полы», а выбить ковры, пройтись влажной тряпкой по книжным полкам, разобрать и протереть иконостас с алтарём, вымести из углов паутину, постирать тюлевые шторы. Она начала с книг.

Михалыч, сидя на диване, зашивал разрыв по шву на своей куртке.

— Мила ко мне вчера приходила, — сообщил негромко.

— Деньги просила? — Не обернувшись, Лера продолжала протирать корешки книг. 

— Нет-нет. Наоборот… Сама… хлеб, молоко там… принесла. Про тебя спрашивала. Посидели с ней, чай попили. Говорю же — строгая ты всё-таки с ней, Лерочка…

— Наверное… Но и Господь наш строгий, несмотря на любовь… Михалыч, вытащи на улицу ковёр, пожалуйста. Я его потом во дворе выбью.

— Сейчас, Лерочка. 

Михалыч отложил шитьё, свернул ковёр и, взвалив его себе на плечо, вышел из квартиры. 

Лера протирала книги из собрания сочинений Тургенева. Вспомнила, как зачитывалась им в последних классах школы: закончив один том, тут же брала следующий — и так до последнего. И что ей теперь все эти повести и романы? И не только Тургенев… Шесть рядов книжных полок занимали оставшиеся от бабушки старые собрания сочинений Толстого, Гоголя, Чехова, Пушкина, других классиков. Большую часть из этих томов она в своё время, так же как романы Тургенева, проглотила один за другим. Некоторые потом перечитывала. А теперь все эти истории и сюжеты, персонажи, словесные красоты не вызывали в ней абсолютно ничего: ни каких-либо чувств, ни желания что-то перечитать или прочитать новое. «Зачем вообще нужна литература? Как прав был Толстой, когда отрёкся от неё в конце жизни. Значит, действительно перед смертью открылось ему самое важное. Нужно договориться с Михалычем отнести это всё в "Букинист" или ещё куда-нибудь…»

В приоткрытую дверь квартиры вошёл Кирилл, неуверенно остановился на пороге, принюхался к сладковатому запаху то ли ароматического масла, то ли ладана. Вслед за ним в квартиру вернулся Михалыч:

— Здрасьте. Вы на исцеление? Или о другой помощи помолиться?

Лера обернулась, увидела Кирилла. Теперь и Михалыч узнал его, стушевался:

— Ой, это вы… М-м, ладно, я пойду, дела ещё…

— Здравствуйте. Привет, Лерок. 

— Здравствуй, Кирилл. — Лера отложила тряпку и книги. — Неожиданно… Михалыч, а ты обедать не будешь? Ты же хотел.

Михалыч смущённо переступил с ноги на ногу:

— Может, бутербродик с собой мне… — глянул на Кирилла. — Или нет, не надо… Я потом ещё зайду, а то сейчас срочные дела. — И быстро ретировался за дверь. 

— Извини, я, может, не вовремя…

— Всё в порядке, Михалыч свой. Тактичность у него вдруг взыграла. Ничего страшного, вернётся ещё. Ты проходи, садись, я сейчас книги обратно уберу, чай поставлю. 

— Тебе помочь? — Кирилл снял кроссовки и длинное пальто, прошёл в комнату. 

— Нет, спасибо. Говори, что хочешь сказать. Или просто посмотреть пришёл? — Лера составила вместе тома Толстого.

Кирилл подошёл к ней, взял стопку Чехова, расставил книги на верхней полке.

—И сказать, и посмотреть… Как ты живёшь. Предложить помощь… Шокирован был, конечно, когда… там тебя увидел, среди нищих. — Он говорил уверенно, словно повторял заученный текст, но в то же время сбивался почти после каждой фразы. — Не знаю, что у тебя в жизни случилось… У каждого может случиться, как говорится — от тюрьмы да от сумы… Но всегда можно подняться обратно. Я хорошо обеспечен. Могу дать тебе денег — в долг или так… У меня много связей — знакомых, друзей, которые могут помочь найти для тебя работу.

Лера посмотрела на него странным взглядом, промолчала. Расставив книги, они прошли на кухню. Кирилл опять принюхался, беспокойно огляделся по сторонам. Лера включила чайник и, наконец, ответила:

— Мне не нужна работа. Когда же я тогда молиться буду?

— Ты что, целый день молишься, что ли?

Кириллу было не по себе. Чай у Леры дома. Двадцать с лишним лет назад это происходило несколько раз. Тогда это было совсем по-другому, и он никогда не чувствовал себя так неуютно, как сейчас.

— И день, и ночь. А как по-другому?  

—Понятно… А если работать и одновременно молиться?

— Так и делаю, когда в монастыре помогаю или в церкви. А на той работе, про которую ты говоришь, не получится работать и молиться.

Лера заварила чай, разлила по чашкам. Кирилл смущённо вертел в пальцах чайную ложечку.

— Чёрт, прости, не подумал… надо было что-то к чаю принести…

— Ничего страшного, у меня печенье есть. 

— В самом деле, неудобно так… Давай, может, в магазин быстро сбегаю? Может, что-то ещё из продуктов нужно? — Кирилл поднялся из-за стола. 

— Не надо, не беспокойся… Как в Евангелии сказано: «Ты слишком о многом беспокоишься, Марфа. А одно только и нужно…» Я знаю, тебя ко мне боль привела. Ко мне всех боль приводит… Но ни я, ни кто-то другой на Земле тебя от этой боли не спасёт, пока к Небесному Царству внутри себя не обратишься. Я тоже эту боль чувствовала — всю жизнь чувствовала, но особенно сильно, когда мама умерла, через два года после того, как ты уехал. Я ещё с Милкой на руках тогда…

— Какой Милкой?

— А, Милка… Это… кошка у меня тогда была. У неё почки сильно болели, намучилась с ней тогда… Неважно… В общем, да, боль в сердце и постоянная тоска — с них начинается твой самый главный путь. А без них никак. Без них проплывёшь бревном по течению жизни и ничего не увидишь… Как почти все, впрочем, проплывают…

Кирилл снова принюхался:

— Что это за запах? Как будто знакомый, но никак не могу вспомнить… На церковный похож, но немного другой.

— Иконы мироточат. Сегодня Иисусова и Николая особенно сильно.

— В смысле «мироточат»? Как в каких-нибудь монастырях, где как чудо показывают?

— Да, чудо. Хотя я давно привыкла. Несколько лет уже так…

Кирилл встал и подошёл к иконам в углу. С удивлением обернулся к Лере. 

— Николая… Из дерева прямо течёт?

— Не из дерева — из глаз.

— Но почему ты никому не покажешь? Чтобы научную экспертизу провести или что-то там…

— Зачем? 

— Ты же сама учёной хотела стать, как раз на биолога училась…

— Что учёные могут?.. Как они благодать замерят? 

— А куда эта жидкость потом девается?

— Испаряется, наверное… Я однажды до неё дотронулась пальцем, так после этого всё моё тело ею пропиталось, несколько дней вокруг меня такое облако благоухания было, что люди на улице оборачивались. Я так смущалась, что больше уже не трогала. 

— Да, я помню, ты иногда из-за какой-нибудь ерунды так смутиться могла… Как тогда из-за шутки с баклажанами на базаре — помнишь? 

Лера улыбнулась:

— Помню…

— А иногда наоборот. Даже я стеснялся, а ты — напролом шла. Я никогда не мог угадать, кто внутри тебя в следующий момент проснётся — стеснительная девочка или железная леди.

— Я и сама никогда не знала… Какая эмоция нахлынет, та мной и управляет. Слава Богу, сейчас не так. Но и я твоё поведение тоже часто не могла предугадать…

— Пойдём, может, прогуляемся в Парке Горького, как раньше? На час забудем, вычеркнем все эти двадцать пять лет?..

 

6

 

25 декабря 2021 года Мила писала в своём блоге:

«Моя мама — святая. Кто мой отец — не знаю. Какой бы святой мама ни была, она о нём всегда отказывается говорить. Ну, а может, она считает, что я была зачата от святого духа. Lol. Но мама — реально святая, у неё даже иконы дома мироточат. Но со святыми жить сложно. Поэтому я с ней не живу уже несколько месяцев. Тогда ко мне в гости один мальчик пришёл. Я была в него влюблена. Он тоже, наверное. Узнал откуда-то мой адрес, решил мне сюрприз сделать, домой цветы принести. Нарядный пришёл, с букетом, все дела. От нашей халупы в бараке и от моей мамы у него самого, наверное, сюрприз случился. А мама ему ещё и говорит: "Давай я тебя обниму, я кого обнимаю, к тем потом посланники приходят". В общем, на свидания он меня больше не приглашал… Наверное, действительно посланники забрали… Lol. Но тогда я расстроилась сильно, расплакалась. А мама, как всегда: "Никакой мальчик в этом мире тебя не спасёт, никакой мальчик от боли не избавит… У нас у всех на Земле один жених — небесный». Я ей отвечаю: "Так чё, мы ему тут все на Земле — гарем, что ли? Хорошо устроился… Мы ему тут все — христианские невесты, а он там — мусульманин с гаремом…" От обиды, конечно, так сказала. Потом прощения просила. Мама ничего не ответила. Лежала потом одна на полу долго, молилась. Потом вечером в комнате такой густой дух стал от мироточения на иконах — дышать невозможно. И я сбежала. Поняла, что не могу больше.

Святой быть хорошо, конечно, — внутренняя гармония и сила… Но я не святая. Не получается. И рядом со святой мне трудно. Сначала я у подружки жила. С деньгами тяжело, конечно, было. Но у нас с ними всегда тяжело было. Михалыч мне помогал немного. Михалыч — это друг семьи вроде. Нет, не подумайте ничего. Реально, святой там друг или духовный. Ну и попрошайный. Они вместе с мамой милостыню у церкви просят. Чо уж — если говорить, так всё рассказывать. Но Михалыч очень хороший, добрый. Его дети в Россию уехали, а его самого в больнице умирать бросили, он болел тогда сильно, неизлечимо вроде как. Но его мама потом исцелила. Да, она, кроме того, что святая, ещё иногда людей исцеляет. Поэтому к нам всегда приходили больные, инвалиды, слепые, глухие, всякие несчастные, в общем. 

У подружки я недолго совсем прожила, потом в институтскую общагу въехала. Подрабатывать начала в типографии одной, дизайнером — немного легче стало. Но всё равно тяжело. Много заниматься нужно, и в типографии работа ненормированная — иногда до двух ночи какие-нибудь срочные заказы выполняешь. Как только будет возможность уйти по специальности работать — сразу уйду. Я ведь на ветеринарном учусь — как всегда мечтала.

Сейчас хотим с девчонками приют устроить для собак. Деньги нужны на аренду частного дома и на корм. Дом присмотрели уже один — старая, убитая халупа, страшнее нашей, но зато дёшево, и во дворе много места для вольеров. Я пришла к маме денег попросить. Хотя мама собак не любит, но они же тоже твари Божьи, ей же должно быть их жалко? И я подумала, что ей же иногда дают деньги — те, кого она исцелила или кому молитвой помогла. К нам и богатые приходили, могли и крупные суммы ей давать. Но она, оказывается, все эти деньги в церковь сразу отдавала. Мне ничего не дала. Даже на карманные расходы в институте и на еду денег не дала. Как обычно, начала говорить, что «нужно через страдания пройти, через боль наш путь к Богу начинается» и так далее… Как всегда, короче… Иконы опять мироточат, воздух в квартире — как всегда, от которого меня подташнивать начинает. Но я вежливо и смиренно себя вела… Хотя думаю: если меня от запаха мироточения тошнить начинает, может, во мне дьявольское что-то сидит? Может, я не от святого, а от дьявольского духа была рождена? Крутой поворот сюжета был бы… Но на самом деле… Очень хочу узнать о своём отце, очень… И он мне снится иногда. Никогда его не видела, а он мне снится. Как такое может быть? Правда, выглядит он часто по-разному. То блондин, то брюнет. А иногда вообще лысый и толстый. И когда проснусь иногда после такого сна с отцом, прямо не могу — плакать начинаю, так обратно хочется в сон вернуться, узнать о нём всё… И я верю, что я когда-нибудь его найду. Даже не то что верю, а у меня просто такая стопроцентная внутренняя уверенность внутри есть, что это обязательно произойдёт. 

Ну ладно, я про приют и про деньги же хотела. В общем, у моей мамы денег не оказалось. Но другие подружки немного от родителей и друзей насобирали, мы на месяц арендовали этот домик, вольеры начали делать. Нам уже несколько собак и две кошки принесли. Но из оплаченного месяца уже две с половиной недели прошло. Скоро опять за аренду платить, а новых денег мы ещё пока мало совсем насобирали. Так что если у вас есть возможность, можете прислать деньги на карточку Каспи 4400 4837 1373 4438. Lyudmila Stavrikova. Спасибо!»

 

7

 

Поздним вечером 23 января 2022 года Кирилл пил с Жаном коньяк на большой светлой кухне его квартиры и рассказывал ему «мистическую историю, связанную с Лерой, и которая теперь может получить продолжение с Кулей»:

— Я однажды с отцом сильно поцапался. У меня в старших классах вообще какой-то депрессняк всё время был, сейчас даже не знаю почему. И после той ссоры вообще решил подняться на крышу и сброситься вниз.

— Дурачок. У тебя же всего четырёхэтажный был, ко мне надо было, на двенадцатый.

— Если башкой вниз — и с четырёх сработало бы, не сомневайся.

— Да кто твою башку знает…

 

***

 

За час до полуночи 26 мая 1994 года Кирилл поднялся на крышу, ступил на заскорузлый рубероид. Нежный вечерний бриз — то ли со стороны гор, то ли со стороны степи — ощущался здесь сильнее, чем внизу. «Как будто обнимает», — Кирилл пробежался ему навстречу, по спине неожиданно поползли мурашки от какой-то ребячьей неги. Он усмехнулся, остановился в двух шагах от бордюра на краю крыши. Внизу неторопливо суетилась жизнь, а здесь — всего метрах в пятнадцати — было как-то совсем по-другому, тихо и спокойно. Не заглядывая вниз, Кирилл отошёл от края к центру крыши, лёг на спину и посмотрел на звёзды. Ему показалось, что он никогда не видел небо таким прозрачным и глубоким. Даже свет от городских огней не мог рассеять строгое и холодное сияние звёзд.

Тёмная глубина манила. «Если долго смотришь в бездну, то бездна тоже начинает смотреть в тебя», — вспомнилась чья-то цитата. Кириллу было не совсем понятно, что имел в виду автор под «бездна смотрит в тебя». Интуитивно чувствовалось нечто неприятное и тревожное, но если рассуждать логически: «Ну смотрит, ну и что?» 

При взгляде в бездну его взгляд ни во что не упирался — мог пройти сотни, тысячи, миллионы километров, световые года, миллионы световых лет — и… пройти через всё-всё в этой Вселенной. Кириллу действительно стало казаться, как нечто тянет его взгляд к себе — туда, в тёмно-синюю бесконечность. И от этого было как-то странно приятно. «Может быть, оно тянет не мой взгляд, а нечто другое из меня?» — подумал он, и почему-то от этой мысли — что нечто в нём соединяется таким образом с бесконечностью вверху — ему снова стало приятно.

— Ладно, пора кончать с этим. Пора прыгать, — тихо проговорил он вслух сам себе. 

В тот же момент волна нестерпимой тоски и одиночества накатила на него. Кирилл поднялся на ноги и подошёл к бортику на краю крыши. Но он ведь только что чувствовал там, наверху, в синеве и в бездне, нечто родственное тому, что внутри него. Кирилл снова посмотрел на небо. Такое огромное и наполненное по сравнению с ним, таким пустым и ничтожным здесь, внизу. Из глубины его существа вверх, в глубину небес, вырвался беззвучный и отчаянный, но совершенно отчётливый вопль: «Если есть там что-нибудь живое, приди сейчас ко мне — чтобы не умирать одному!..» Никто и ничто не пришло. «Сейчас сделаю ещё пять вдохов и прыгну», — Кирилл поднялся на бортик, посмотрел на землю внизу. «Раз… Два…»

В метре от себя Кирилл увидел мотыльков — каких-то странных, отсвечивающих неярким серебряным светом, летающих плавно и сосредоточенно. Их было немного — небольшая разрозненная стайка… Кирилл попытался примахнуть их к себе, чтобы лучше разглядеть, но не получилось. Мотыльки плавно, степенно и как будто с неким достоинством отлетали от его руки на безопасное расстояние.

Кирилл сбился со счёта своих вдохов. Надо было начинать сначала, но он вдруг почувствовал, как внутри него всё переменилось и перевернулось. Он явственно ощутил, что теперь не один. От мотыльков перед ним исходило необычное, почти мистическое ощущение одушевлённости и присутствия чего-то живого и осознанного. В один миг Кирилла захлестнуло и наполнило ощущение невероятного счастья. Он сошёл с бортика, снова лёг на крышу и посмотрел наверх. Мотыльки последовали за ним.

 

***

 

— Я ещё около получаса пролежал тогда на крыше и смотрел на звёзды. И мотыльки были всё это время рядом со мной. Я потом часто стал приходить по вечерам на крышу, смотреть на небо, и каждый раз снова прилетали эти мистические существа, которых я продолжал называть мотыльками, хотя, конечно, это было что-то другое. Знаю, это может звучать бредово, но мне стало казаться, что я как-то связан с ними, что они помогают мне, внушают что-то доброе и хорошее… Банально — как себя вести, что делать… Мне даже кажется, что это они внушили мне желание пойти в режиссёры и снимать какое-нибудь великое кино, которое бы делало людей лучше…

Хлопнула дверь, в кухню вошла сонная Куля. 

— Чё вы всё «бу-бу-бу» да «бу-бу-бу»… Когда наговоритесь уже. Спать из-за вас не могу. 

Она достала из буфета рюмку, протянула Кириллу:

— Налей тоже коньяка, хреново как-то…

— Может, тебе не надо сейчас всё-таки?..

Куля скривила презрительную гримасу и подсела к ним за стол. Кирилл налил.

— Прости, Куля, Киря тут делится одной из своих теорий, почему мухи на говно слетаются…

Куля подняла рюмку:

— За вас, неразлучные друзья…

Они чокнулись, выпили. Повисло неловкое молчание.

— Как Айгулька? — спросила наконец Куля у Жана. — Расскажи хоть о жене, а то всё о детях только, а жены будто нет. 

— Айгулька… Кхм… В порядке. Мы разводимся. После развода, наверное, будет ещё больше в порядке. 

— Как разводитесь? Вы же так дружно жили всегда… двое детей…

Жан провёл рукой по волосам, смахнул вбок длинную прядь, свисавшую на лоб. 

— Айгулька решила, что я плохо их обеспечиваю. 

— Вот дура… — Куля сунула в рот дольку лимона. — Ты же нормально зарабатываешь, в частной клинике… Детей любишь, столько времени с ними проводишь… 

— Она заявила, что хочет хотя бы оставшуюся часть жизни полетать на частном самолёте.

— Чего?

— Короче… с олигархом одним спуталась.

— Ни хрена себе… — Куля взяла бутылку, разлила коньяк по рюмкам. — Жан, давай за тебя. Пусть всё будет хорошо.

— Да всё нормуль… Насчёт детей, главное, договориться… Она с олигархом в Европу хочет переехать и детей туда забрать. Как я тогда? Хочу с юристом по семейным делам посоветоваться.

— У меня крутой адвокат есть. Давай тебя к нему свожу. Он реально лучший в Алматы.

— Спасибо, буду премного благодарен, — Жан картинно поклонился, снова смахнул в сторону прядь волос.

— Молодец ты… Держись. Всё хорошо будет, — Куля погладила Жана по плечу, опять взяла бутылку.

— Куля, завтра съёмки… — негромко проговорил Кирилл. Их с Жаном рюмки были ещё полны.

Куляш налила себе, поднялась из-за стола, передразнила: 

— «Куля, завтра съёмки…», «Куля, ты должна быть всегда сool…» Я помню, — подмигнула ему, опрокинула в себя рюмку, потом ещё раз погладила Жана по плечу: — Ничего, Жаник, главное — что ты хороший. Значит, всё будет хорошо. Ладно, главреж приказал — надо исполнять. Пошла спать, спокойной ночи.

Она поцеловала Кирилла в макушку и вышла из кухни.

— Кажется, она не очень-то счастлива с тобой, — тихо проговорил Жан.

— Это у неё гормональное.

 

8

 

24 января 2022 года Лера Ставрикова лежала на полу в своей квартире.

Если бы время умело замирать и останавливаться, оно сделало бы это именно в этой квартире, где когда-то жила бабушка Леры. Казалось, что пылинки в лучах солнца — между тюлевой занавеской и старым, чуть потёкшим стеклом в крашеной деревянной раме — висели в воздухе с того самого дня, когда маленькая Лера любовалась ими, прислонившись к стене с загадочными известковыми разводами побелки. Когда Лера отворачивалась от пылинок и начинала разглядывать разводы на стене, в них проявлялись лица странных людей, волшебных лесных чудовищ и целых сказочных сюжетов. Скоро Лера познакомится со всеми этими существами и сочинит историю для каждого из них. А сейчас она держит в руках резиновый мяч — зелёный, с красно-жёлтой полосой: собиралась пойти с ним на улицу, но почему-то застыла в нерешительности.

Лёжа на полу, Лера молилась о спасении, об избавлении от искушений и сомнений на пути к Господу. Но скрытая за словами молитвы натянутая нить истинной сокровенной мольбы была, кажется, о том, чтобы взять в руки зелёный мяч в паутинке мелких трещинок резиновой поверхности, оказаться той девочкой перед медленно плывущим танцем пылинок и… и больше ничего — ведь, кажется, тогда она была уже с Господом, в Его руках, а все искушения и сомнения были ещё где-то далеко, совсем в другом мире.

Хлопнула входная дверь. Вошёл Михалыч:

— Лерочка… Что с тобой?

— Ничего, — она поднялась с пола. 

— Господи, напугала ты меня… Почему на полу лежала?

— Устала.

— С тобой всё в порядке? Ничего не болит? Ты же в монастырь сегодня ещё собиралась…

Лера подошла к столу, бессмысленно передвинула салфетку-вышиванку, вазу с засохшей вербой.

— Завтра пойду.

— Случилось что-то?

— Нет.

Михалыч тоже подошёл к столу, разгладил салфетку-вышиванку.

— Я же вижу… Лерочка…

— Помнишь, рассказывала тебе однажды про отца Милки? Это он вчера к нам около собора подходил. Я думала, что он давно в Москве живёт. А оказывается здесь…

Михалыч скривил гримасу, которая должна была изобразить оскорбленную честь и праведное негодование, размашисто погрозил потолку кулаком.

— Ах он подлец! Что же ты сразу не сказала. Я бы начистил ему его поганое рыло!

Лера рассмеялась. Михалыч, довольный, что шутка удалась, улыбнулся во взлохмаченную седую бороду, погладил Леру по плечу:   

— Что он тебе сейчас? Сама же говорила, что он давно уже тебе никто… Подожди… Или ты боишься, что он на Милку права заявит?

— Он не знает о ней. Действительно, только глупости всё… Просто неожиданно так…  У меня ещё мысль в тот момент предательская, глупая — ну… что я перед ним на паперти… За это больше всего стыдно. Не могла представить, что глупая гордыня и эго ещё когда-нибудь смогут так голос подать... Прости меня, Господи, за такие мысли, — Лера перекрестилась, — и ты, Михалыч, прости…

— Прощаю, Лерочка, — с готовностью тряхнул головой Михалыч. — И ты меня прости… Так ты расклеилась, значит, — он сел на диван, устало сложил руки на коленях.

— Всё нормально, Михалыч. Ладно… пойду в монастырь, — Лера достала из шкафа кофту и куртку.

— Да, конечно, Лерочка… — Михалыч поднялся с дивана, взял из рук Леры кофту, чтобы помочь ей одеться. — Но, может, всё просто от того, что слишком строгая ты иногда? 

— Наверное, Михалыч. Но и жизнь строгая. И Господь наш строгий, несмотря на свою любовь бесконечную. Не даёт жизнь сначала на черновике расписать, а потом набело прожить.

— Я про Милку… Дети — они же неразумные. И сами мы, прости Господи, неразумные. Куда нам, с нашим свиным рылом… Единственное, что можем дерзновенно позволить себе — прощать. Ходить, прощать каждого и самим у всех прощения просить, прости Господи… Но дочку-то… Ей поддержка и деньги сейчас очень нужны. На институт и остальное…

— Зачем она в институт пошла?

— К образованию человек тянется, к свету…

— Образование не ведёт к свету. Зачем знания, если они не избавляют от страданий?

— Так ей, может, самой надо пострадать сначала, чтобы понять… — Михалыч вздохнул. — Ладно, прости ещё раз…  

— Прощаю, Михалыч. И ты меня ещё раз.

— Но и Милка же у тебя прощения просила… Хоть и кровь у неё, как ты говоришь, не та. Что кровь-то? У всех одинаковая — у всех выльется, утечёт в песок, как водица. 

— Хватит уже об этом, Михалыч… Всё, пойду. 

— Да-да, и я пойду.

Они спустились по лестнице, и, выйдя из подъезда, разошлись в разные стороны.

 

9

 

Вечером 8 марта 2022 года Кирилл сидел на кухне, прокручивал ленту «Фейсбука». 

«****

Могла ли я когда-нибудь представить, чтобы в моём родном Харькове, во втором моём родном дворе, в который мы приехали с мужем после свадьбы, в котором весной я каждый день фотографировала гроздья сирени перед моим окном, чтобы зафиксировать (что — не знаю, не спрашивайте). Хотя нет, конечно, знаю, но не смогу объяснить. Так вот, могла ли я когда-нибудь представить, чтобы в этот двор из соседнего прилетала девичья-подростковая нога в блестящем розовом кроссовке, с ошмётками мяса и крови (хотя крови не так много, как можно было ожидать)? Нога прилетела сегодня в двенадцать часов дня. Я вышла в магазин, шла по аллее к арке. Из арки направо двести метров — и «АТБ-маркет». Но я не дошла до арки. Свист, гул, грохот, это всё — и прилетает девичья нога, метрах в семи от меня. Первым моим порывом было схватить…» 

Куляш вышла с полуприкрытыми глазами из комнаты. Как будто хотела что-то сказать, но потом просто махнула рукой. Подняла к талии майку, но тут же её опустила. Прошла к окну, спустила вниз пижамные штаны, снова подняла майку, села на корточки и начала писать на пол. Кирилл вскочил со своего места:

— Куля, ну ты что?..

Хотел подхватить её под руки, но она начала сопротивляться и угрожающе завыла, давая однозначно понять, что никуда не пойдёт, пока не доделает своё дело. Кирилл отпустил её. Через несколько секунд Куляш поднялась, не открывая глаза, промычала что-то ещё. Кирилл взял её под локоть, провёл обратно в комнату, уложил в постель, укрыл одеялом. 

— Да, хорошо, — вдруг очень отчётливо проговорила Куля, не открывая глаза. 

Кирилл прошёл в ванную комнату за половой тряпкой, распростал её по луже у окна. Отнёс потяжелевшую тряпку в ванную, прополоскал под струёй холодной воды, отжал, вернулся в кухню, повторил все манипуляции. Когда закончил — прополоскал-отжал тряпку и повесил её на край тазика около ванны. Вернулся в кухню. Бессмысленно постоял в центре кухонного пространства. Хотелось выть. Но он не завыл. Через некоторое время снова сел за ноутбук, вернулся к посту в «Фейсбуке»: 

«...Первым моим порывом было схватить эту ногу и побежать в тот соседний двор, из которого она прилетела. Чтобы — что? Чтобы приложить её к хозяйке — ну вот так, по месту разрыва приложить, совместить все изъяны-разрывы и прижать так на несколько секунд в уверенности, что через эти несколько секунд нога прирастёт к своему родному месту. Через разрыв пройдёт какой-нибудь электрический импульс — как в кино, — и его чудесный ток сольёт-сошьёт вместе все изломанные и изорванные линии, разделившие человека и его конечность. И эта девушка-подросток сразу встанет, смахнёт рукой прядь волос с лица, выдохнет, поблагодарит меня, обнимет сердечно, улыбнётся и пойдёт дальше, обернувшись ещё напоследок. И я пойду дальше, в магазин — за яйцами, хлебом и сыром, как собиралась. 

Но нога в кроссовке осталась лежать на асфальте. Кровь — немного совсем, но всё-таки — стекала на асфальт. И казалось, что асфальт впитывает её, словно земля. Я остановилась. Стояла перед этим всем. И потом сначала была тишина, никакого гула или свиста — но, кажется, эта тишина была только во мне, потому что ещё через несколько мгновений я начала слышать, как воют сигнализации машин, как кричат люди. Я пошла обратно домой. И думала о том, что нужно нанести татуировки на свои ноги. Чтобы, если вдруг так же мою ногу оторвёт и отбросит куда-нибудь в соседний двор или ещё куда-то — неважно, чтобы по этой татуировке можно было легко и сразу сказать — это нога Татьяны. Легко, просто и уверенно сказать: "ЭТО НОГА ТАТЬЯНЫ. Её нужно отнести к её могиле, могилу подкопать, и туда, к телу, протолкнуть ногу, присоединить к нему, чтобы ни телу, ни ноге не было одиноко. Чтобы они оказались вместе в этой принимающей все в себя земле". И я люблю тебя, земля, за эту твою любовь и способность всё принимать».

Кирилл закрыл «Фейсбук». Прошёл в комнату к Куле. Она лежала с закрытыми глазами, спокойная и умиротворённая. Три дня назад медсестра, когда делала Куле капельницу, словно невзначай проговорила, что нужно купить памперсы для взрослых. Кирилл тогда сделал вид, что не услышал или не понял. Так хотелось не понять, что он невольно отступил на шаг назад.

 

10

 

Поздним вечером 23 января 2022 года, после того как Куля ушла спать, Кирилл с Жаном продолжили пить коньяк на его кухне.

Во вселенной «Марвел», в которой Жан периодически оказывался благодаря своим детям, он больше всего ценил ненавязчивый, а иногда даже неудачный юмор. Дело было не в самих шутках и старательных попытках рассмешить, а в особом настроении иронии и весёлости, в которое входили актёры, а за ними и зрители. Со временем Жан научился сам создавать такое душевное состояние для себя и окружающих. Это прекрасно работало в его стоматологическом кабинете и стенах клиники. Пациенты улыбались его байкам, даже если они были несмешны, расслаблялись, свободнее и шире открывали рты. Коллеги тоже посмеивались, охотнее обменивались подмигиваниями и похлопываниями по плечу, звали пить чай в окнах между пациентами. С детьми и женой работало хуже, и почти совсем не работало со старыми друзьями. Но Жан этого не замечал.

«Это у неё гормональное».

— Ну да, конечно, у нас теперь чуть что — сразу «гормональное». Раньше и слово такое не знали, а теперь из каждого утюга «гормон». Короче, каждому гормон отрезать, гармонь подарить — и будет у всех гармония! — рассмеялся Жан собственной шутке. — А ты не разочаровывай меня, Киря, несёшь такую же пургу, как все эти диванные эксперты…

— Хорошо, Жан… Не гормональное. У Кули рак мозга, и из-за этого неуравновешенное эмоциональное состояние. 

— Как это? — Жан осёкся.

— Обнаружили три недели назад. 

— Что врачи говорят?

— Она отказалась от лечения. Сказала, что у неё отец от такого же умер. Лечился у лучших врачей, и здесь, и за рубежом, а в результате от химии намучился больше, чем от болезни. Поэтому сразу отрезала: «К врачам больше не пойду» — и всё.

— Ну как «всё»?.. Сейчас другое время, новые методы… У меня куча связей среди врачей…

— Бесполезно, Жан. Даже разговаривать не хочет. Надежда только на нетрадиционное лечение.

— Типа?

— Разное — к бабке ходили, с духовным мастером одним встречались… Ещё, говорят, какой-то радоновый камень с источником в Какпайском ущелье есть, помогает при онкологии. Собираемся съездить.

— Бля… Не могу поверить… Она… такая живая… такая яркая…

Кирилл разлил коньяк по рюмкам.

— Только не вздумай проболтаться или как-то ей показать, что знаешь. Она запретила кому-либо рассказывать.

— Постараюсь… Хотя… бля… трудно будет… 

— Давай выпьем за её здоровье, чтобы она победила. 

Они выпили. Жан встал из-за стола, взъерошил свои густые волосы, прошёл к окну, посмотрел на улицу.

— Я тебе не дорассказал про мотыльков…

— Бля, Киря… — Жан повернулся к нему. — Ты меня так с Кулей огорошил, а теперь про каких-то мотыльков…

— Это важно, Жан…  Можешь считать меня психом, но я чувствую, что именно для Кули важно — сейчас поймёшь…

Жан вернулся на своё место.

— В общем, я стал чувствовать присутствие тех существ, — продолжил Кирилл. — В какие-то важные моменты они могли физически появиться прямо рядом со мной, дома или даже на улице. Я никому не рассказывал, конечно, чтобы не сочли психом. Но ещё больше боялся, что если расскажу, то мотыльки исчезнут и всё разрушится. Хотя потом и так разрушилось… Я чувствовал, что как-то всё не тем занимаюсь. Я тогда рекламу начал снимать, деньги появились. Ну и сфера такая — постоянно какие-то тусовки, мероприятия, люди прикольные. Весело и интересно. Но стал замечать, что мотыльки всё реже ко мне прилетают и я всё хуже их чувствую. В один момент опомнился — взялся за самообразование. Примерно тогда же мы с Леркой окончательно расстались. Я думал, что к лучшему. Поставил себе цель — в большое кино пойти, начать снимать что-то настоящее. Планировал много работать, боялся, что семья отвлекать будет. Потом до меня дошли слухи, что у Леры какая-то чёрная полоса: мама умерла, со здоровьем проблемы. Я тогда в Москве жил, не мог с ней встретиться, чтобы расспросить, а по телефону не хотел. Но я решил мотыльков попросить, чтобы они и к ней явились, помогли ей в жизни, как мне помогали… — Кирилл разлил алкоголь по рюмкам. — Чёрт… Я понимаю, что выгляжу психом…

— Выглядишь…

— Спасибо. Короче, потом у меня ещё быстрее всё закружилось: учёба на высших курсах, съёмки, опять тусовки. Брался за любую работу, чтобы учёбу и квартиру оплачивать. Но как-то не очень у меня получалось. То есть на среднем уровне — нормально. Денег хватает, продюсеры и коллеги более-менее ценят. Но сам чувствую, что выше прыгнуть не получается. Всё время что-то мешает. То дедлайны, то знакомые отвлекают, то поездки… Потом в один момент вдруг осознал — про мотыльков-то я забыл… А они исчезли — как не было. Сначала я не поверил, залез на крышу дома — как раньше, смотрю в небо, пытаюсь почувствовать то, что раньше чувствовал, призвать мотыльков. Но ни фига, тишина. Пропали и больше никогда не появлялись. Иногда думаю, что, может, действительно, их никогда и не было, просто мои фантазии. Но потом вспоминаю их присутствие рядом, и как реально я всё чувствовал — что они меня защищают от смерти и от неприятностей… Теперь вот думаю, что, если бы они вернулись, вдруг могли бы Кулю спасти?

— Киря, это бред. Скажи лучше, как я могу помочь. Ты же знаешь, у меня друзей-связей в медицине полно, и в Астане, и здесь…

— Да сказал уже, Жан, что с традиционной медициной вопрос закрыт. Только на целителей каких-нибудь надежда. Или на мотыльков… 

— Куля с этого, что ли, в церковь пошла?

— Наверное…

 

11

 

— Нам к целебному камню и к Бекжану-ата. Какой-то проход в пограничную зону есть? — Кирилл вытянул руку в сторону ущелья. Куля в это время стояла около машины.

— Есть. Но — пограничная зона.

— Так как пройти туда?

Пограничник пожал плечами:

— Да как обычно…

— Так а шлагбаум? 

Пограничник сощурился:

— Вы с Алматы?

— Да.

— А Баху знаете? Толык такой… толстяк, короче. Прикольный. Его все знают.

— Нет, не знаю. — Кирилл повернулся к Куле. — Ты знаешь? 

— Не знаю. 

— Э-э… вы чё?.. Его все знают. Прикольный такой, в «Ютубе». Вайнер. Его все знают.

— Мы не знаем…

— Да вы не с Алматы, наверное… Или только переехали… Его все знают… А вы… это… в Алмату поедете — можете моим родителям мясо взять?

— Какое мясо?

— Да тут… Нам чабан барана подарил, на заставу. Мы плов сделали. Ещё мясо осталось. Я родителям хотел передать. Передадите? Они в Алмате, в Алгабасе.

— Передадим.

— А плов хотите? У нас много осталось. 

 

12

 

16 марта 1996 года Кирилл пришёл на свидание с Лерой в длинном чёрном плаще, в белых китайских кроссовках и в тёмно-серой шляпе-котелке. Увидев его в таком облачении, Лера прикрыла ладонью лицо и рассмеялась:

— Нет…

Вместо того чтобы подойти к нему и приветственно обнять, она отступила назад:

— Кирилл, извини, можно буду так, на расстоянии от тебя, идти, немножко позади? Это пока слишком экстремально для меня… Этот котелок…

Чёрный плащ и китайские кроссовки Кирилл купил на барахолке. А тёмно-серый котелок выпросил в костюмерной мастерской театра им. Лермонтова у работавшей там родственницы. Он недавно посмотрел «Заводной апельсин» Стэнли Кубрика с Малкольмом Макдауэллом в главной роли, и образ садиста-меломана в котелке и с тросточкой пленил его воображение: «Ну почему в Алматы все одеваются так банально и однообразно?»

Лера, судя по всему, не оценила его порыв к творческим экспериментам во внешности. Более того, ей стало не по себе от осознания того, что теперь все прохожие на улицах их провинциального консервативного города будут на них пялиться и, возможно, даже — не дай Бог — показывать пальцем и смеяться. Она не могла заставить себя пойти под ручку рядом с расфуфыренным избранником её сердца…

Они постояли друг напротив друга на расстоянии нескольких шагов, пообменивались шутками о винтажном головном уборе, посмеялись. Потом Кирилл снял котелок, убрал его в рюкзак. Лера подбежала к нему и порывисто обняла, после чего они, прижавшись друг к другу, пошли по аллее.

Котелок Кирилл больше не надевал. Но любовь к длинным тёмным плащам и пальто осталась у него на всю жизнь.

 

13

 

7 января 2022 года, пока Кирилл и Куля сидели дома в дни «кровавого Кантара», в Куле вдруг проснулась какая-то патологическая гастромания. Каждые несколько часов она начинала упрашивать Кирилла поехать на обед или на ужин в ресторан.

— Куля, ну ты чё… В городе стреляют, всё закрыто.

— Ну около нас же магазин работает… Вдруг и кафе какое-нибудь открыто.

— Не говори глупостей… Давай лучше я что-нибудь интересное приготовлю.

Он вышел на кухню — хотел найти какой-нибудь новый рецепт в интернете, но совершенно забыл, что сеть заблокирована. Тогда он начал придумывать свои собственные рецепты. К счастью, они успели закупиться продуктами прямо перед началом протестов.

 

— Я хочу в «Leo’s», — говорила Куля уже ближе к концу января.

— «Leo’s» сожжён, — напоминал Кирилл, — и неизвестно, восстановят ли теперь вообще это помещение…

— Да не надо восстанавливать, —согласилась Куля. — Я бы вообще на месте всех этих разрушений ничего бы не восстанавливала, только мемориальные стелы и таблички с именами погибших, раненных и тех, кто эти здания защищал, тушил и приводил потом всё в порядок. И пусть весь центр будет в табличках и стелах — испещрённый стелами, как ёж. 

 

— «Leo’s» заново открывают! — радостно воскликнула Куля несколько дней спустя, пролистывая ленту «Фейсбука». — В марте грандиозный re-opening.

—- Ни фига себе… Так быстро? Что-то в этом ненормальное… — Кирилл подошёл к Куле посмотреть сообщение в ленте. 

— Да, на самом деле неправильно, — неожиданно быстро согласилась Куля, так же быстро сникнув, — или хотя бы в другом месте открыли… Там должна быть мемориальная доска… Люди ещё не пережили весь этот ужас, не смирились, не осознали… Да, как-то неправильно… — Куля продолжила листать ленту вниз. — Но мы же всё равно как-нибудь сходим туда потом… Если я ещё смогу — в марте. Может, успею… — Как она ни старалась, голос её предательски дрогнул. Она замолчала. Продолжала читать что-то в «Фейсбуке». — Смотри… — она протянула телефон Кириллу, — стихотворение Каната Омара, это документалист из Астаны, я тебе говорила как-то о нём.

Кирилл взял телефон, прочёл стихотворение в «фейсбучной» ленте: 

«Канат Омар

ЭТО В МЕНЯ СТРЕЛЯЛИ

когда пожилые родители пересидев у дочери все три кошмарных дня

и заставив сидеть с ними сына

который поначалу рвался на площадь чтобы видеть своими глазами

как народ наконец говорит

пусть неумело косноязычно задыхаясь от ярости но честно

и оттого речь его чиста

а потом увидев по центральному телеканалу

(потому что интернет сразу отключили а независимых журналистов

сделали зависимыми от воли случая и пули-дуры)

погромщиков с их криворотыми предводителями

тех самых титушек знакомых по зарубежным новостям прошлого десятилетия

а следом за ними трясущихся от вожделения мародёров

рушащих любимый город

то сразу как-то сник и просидел с ними вместе

все эти три дня

со стариками сестрой и племянниками

так вот когда пересидев три дня у дочери и дождавшись затишья

пожилая пара отвозит сына на стареньком митсубиши до самой его квартиры

чтобы с ним ничего по пути не случилось и затем успокоенная

возвращается наконец домой

её без предупреждения расстреливают военные

прицельным огнём на поражение

очень точным как на стрельбище или экзамене на политическую зрелость

умение стремительно развернуться по ветру

и сохранить невозмутимость

как будто бы это совсем не позорно и несгибаемые предки столетиями

учили именно этому

и автомобиль взрывается и горит на перекрёстке

как во время войны

которую объявили себе

не спросив никого

и никто его не тушит потому что никому нет дела

и сын всё никак не может дозвониться до стариков

и потом они с сестрой ищут по всему городу

звонят в полицию больницы морг

и только на четвёртый день находят останки автомобиля

на том самом перекрёстке

и сын собирает пошатываясь

рассыпающийся пепел любимых

обугленные косточки матери

хрупкий как ёлочная игрушка из новогоднего детства череп отца

и никак не может отскоблить

от металлического остова

драгоценную присохшую грязь

шепчущуюся с ним золу

и тогда ему помогают сделать то что он должен

те кто давно мертвы

когда об этой истории

как и многих таких же

— о застреленных детях о сгоревших заживо семьях о пулевых отверстиях в окнах мирных домов —

рассказывает жена

её рука с чашкой дрожит и красный остывший чай едва не выплёскивается на белоснежную

рубашку с короткими рукавами

а почему она в рубашке когда за окном январь

ведь она сидит за кухонным столом у окна и смотрит не отрываясь на улицу

от которой тянет холодом

кто мне ответит».

Куля громко высморкалась. По её щекам текли слёзы, нос и подбородок покраснели и подрагивали.

— Мы не пойдём в «Leo’s». Никогда больше не пойдём…

— Не пойдём. — Кирилл обнял её и поцеловал в волосы.

Тело Кули нервно дёрнулось: 

— Почему ты не вышел тогда на площадь протестовать со всеми?

Кирилл, не отвечая, погладил её по голове. Куля закрыла глаза, проволочная жёсткость мышц отступила, расплавилась в воск. Она крепко обняла Кирилла:

— Извини.

 

14

 

25 января 2022 года Куляш сидела за столиком в кофейне. Пила кофе, листала «инстаграмные» фоточки в смартфоне, слала щедрые сердечки.

В зал вошёл Жан. Увидев Кулю, прошёл к её столику, снял куртку и подсел рядом. Он немного нервничал, впрочем, как всегда, когда оставался с Кулей наедине. Грудь и горло наполнялись какой-то бумажной сухостью и угловатостью, дыхание теряло ровность и лёгкость. Всё в нём становилось каким-то искусственным, особенно слова, которые иногда приходилось чуть ли не с физическим усилием выдавливать из себя. «Ой, Алла, грешные моё седые годы...» — смеялся он про себя, но ироничное отношение к происходящему и к себе в ситуации с Кулей совсем не помогало.

Хотя сегодня он был чуть более спокоен, несмотря —  а, скорее, благодаря —  неудачной встрече с адвокатом: успел уже понервничать там, а теперь натянутые нервы постепенно расслаблялись. Вдобавок у него с Кулей было конкретное дело и тема для разговора, и, значит, ему будет легче подбирать и произносить слова... 

—  Ну что сказал? —  Куля отложила смартфон.

Жан пожал плечами:

—  Ничего не сказал.

—  Как «ничего»? Возьмётся за дело?

— Нет. 

—  Почему?

—  Сказал, что если бы не Куля, то взялся бы. В общем, ты во всём виновата, — Жан улыбнулся.

—  В смысле? — Куля грозно свела брови. — Чем я ему не угодила? Он же сам всегда…

—  Нет-нет, расслабься, —  поспешил успокоить её Жан. — В обратном смысле. Типа, дело безнадёжное, но, если бы с улицы к нему кто-то пришёл, он бы взялся, гонорар отработал — и пофиг. А благодаря тому, что знаменитая Куляш его попросила, он сразу честно обрисовал всю ситуацию и отказался. Типа, сэкономил мне деньги, из благородства и уважения к тебе. 

— Блин… Чё за херня… — Она откинулась на спинку кресла, отпила кофе. — Здесь латте такой офигенный, с карамельным сиропом. Закажи себе. Просто пью — балдею. И морковный пирог шикарный. Хочешь попробовать? — она подвинула тарелку Жану. 

Жан неуверенно отломил кусочек, попробовал. 

— Да, шикарный, спасибо.

— Извини, что тебя обнадёжила… Ну, значит, не самый крутой он. Будем ещё искать.

— Наверное, безнадёжное дело… Говорит, суды у нас и так обычно на стороне матери, а там ещё Мусаев… 

— Кто такой Мусаев? — Куля махнула рукой официанту.

— Олигарх.

— Морковный пирог и латте большой с карамельным сиропом, — Куля жеманно улыбнулась подошедшему официанту. Тот записал заказ и отошёл. — Не, ну а чё… Ты тогда просто доверенность на выезд им не давай, да и всё. 

— На самом деле… Они уже за границей.

— Ты же Кире говорил, что они летом планируют…

— Кире я не стал всё говорить… Ему, по-моему, по фиг на самом деле. Он на себе зациклен, впрочем, как все творческие люди, наверное.

—  Да ладно ты… — Куля легко толкнула Жана в плечо. — Я тогда ещё более эгоистичная, наверное.

Жан поймал её ладошку, мягко пожал:

— Нет, ты другая…

Куля пожала в ответ его пухловатые сильные пальцы, потом убрала руку.

— Но зачем ты доверенность Айгульке дал?

— Я не давал… Они подделали.

— Так это же уголовка! Подделка документов, кража ребёнка и всё такое…

— Ну а что я сделаю? На жену заявление в полицию, что ли, буду писать? Да и Мусаев везде деньгами отмажется. — Жан потёр горло. Нервы снова начали натягиваться.

— Ну как?! Ты чё лапки сразу опускаешь? Тогда сразу в гроб лечь и помирать, что ли? — Куля порывисто отодвинулась от стола.

— Как будто ты не знаешь, как у нас всё делается… На самом деле они сейчас на две недели только поехали — присмотреться, школу выбрать… Потом вернутся, а летом уже насовсем планируют.

Подошедший официант поставил на стол кофе и пирог.

— Спасибо! Латте у вас просто замечательный, — Куля мило улыбнулась официанту, а когда тот ушёл, повернулась к Жану: — Чёрт, прости… — Она обратно придвинулась к столу. — Понимаю, тебе и так херово… Что-то я тоже на нервах вся… Пойдём покурим…

Они вышли на улицу, Куля закурила. Жан тоже попросил сигарету.

— Ничего. Всё устроится, — уже спокойнее проговорила Куля. — У тебя есть время, чтобы всё решить… 

— Спасибо, Куля… А у тебя… — Жан закашлялся. — Прости, давно не курил…

— Дерьмовые сигареты, — Куля затушила и смачно раздавила бычок в стоявшей рядом пепельнице. — На площадке сёдня у кого-то стащила… — Бросив пачку в урну, отмахнулась от дыма. — Фу, вонь такая… 

Жан тоже затушил сигарету, и они вернулись к своему столику. Куля поправила платье, распустила волосы, потом снова собрала их в хвостик и села ближе к Жану. 

— Чё они не запретят уже везде курить…

Она отпила кофе из своей чашки, поставила её на место, потом обняла Жана, поцеловала его в губы, но через несколько секунд отстранилась.

— Куляш…

— Хороший ты, Жан… Не говори ничего сейчас, — поднесла палец к его губам, — просто ни-че-го. Потом когда-нибудь… Потом… Смотри… — Куля достала из сумочки солнцезащитные очки, надела их, повертела головой вправо и влево, жеманно принимая разные позы фотомодели. — Как тебе? Киря вчера подарил.

 

15

 

23 сентября 2021 года Кирилл писал письмо Куле. Поздним вечером, сидя за небольшим столом в съёмной квартире недалеко от ЭКСПО-центра Астаны:

«Детка-конфетка, злая нимфетка… Нет, конечно, не злая. Хотя действительно так показалось вначале, когда только познакомились. И странно, мне всегда так не нравились все эти пошлые уменьшительные: "детка", "конфетка", "киска", "зайчик". А с тобой вдруг раз — и так естественно возникло это "детка"… Многие вещи — и важные, и неважные — вдруг резко тогда поменялись, после знакомства с тобой. Тогда, в перерыве, на съёмочной площадке, в павильоне. И очень странно, что я не видел тебя раньше — ни в жизни, ни в фильмах. 

Детка-конфетка… Мне нужно писать сценарий — тот самый, но вместо этого я пишу тебе — письмо? дневниковую запись в виде потока сознания? Не знаю, дам ли я потом тебе это прочесть. Возможно, решу позже — после того, как напишу всё, что хочу. Ведь неизвестно пока, окажется ли написанное больше предназначенным для тебя или же для меня самого… 

Ты никогда не замечала, что какие-нибудь важные и необычные откровения часто приходят в гостиницах? Точнее, в гостиничных номерах — наиболее обезличенных местах, где меньше всего можно ощутить дух чьего-то присутствия, дух себя? Вполне возможно, что это закономерно: там, где меньше всего нас, мы становимся способны увидеть и различить нечто новое. Я вспоминаю то откровение в небольшой турецкой гостинице, где мы с тобой остановились по дороге из Антальи в Стамбул. Сначала мы были в душе, потом занимались сексом, потом опять в душе, а потом хотели выйти куда-нибудь поужинать, но почему-то медлили. Ты вышла на балкон, читала что-то в телефоне, любовалась закатом. А я застрял в ванной комнате. Задумчиво рассматривал плитку на стене в античном стиле. И ко мне в тот момент пришло какое-то странное ощущение… То, что нельзя как-то сформулировать и записать, но в то же время в нём было заложено некое знание будущего. Я не мог осознать это предсказание, но я как будто почувствовал эмоцию, вызванную этим знанием. Я вышел из ванной комнаты и через проём балконной двери увидел тебя, сидящую в плетёном кресле. Ты уже отложила телефон. Курила. Обернулась ко мне. Сейчас мне кажется, что в тот момент и к тебе пришло некое озарение или волна того же неуловимого предчувствия, которое посетило меня только что в ванной комнате. Сейчас мне очень жаль, что я не заговорил с тобой тогда, ничего не спросил… Потому что тревога от того ощущения живёт где-то в потаённых закоулках моей души до сих пор. И мне кажется, что тогда я не спросил тебя именно из-за той тревоги, накатившей на меня после того настроения-откровения, — тревоги и страха перед неизвестным. 

Верна ли моя догадка? Действительно ли ты тоже почувствовала что-то неопредёленно тревожное и жуткое в тот момент — то, что заставило тебя отложить телефон и закурить сигарету? Расскажи мне, помнишь ли ты тот момент или нет? 

Я скоро приеду. Уже в ближайшие выходные. И в воскресенье мы пойдём с тобой завтракать в "Мароно Россо". Уже сейчас представляю тебя за их столиком, на диванчике — немного сонную, с небрежно, но безупречно красиво убранными в хвостик волосами. 

Очень люблю тебя.

Твой К.»

 

16

 

Предлагая Лере погулять в парке Горького, Кирилл был уверен, что она откажется. Но она согласилась.

4 февраля 2022 года в парке было холодно, серо и пустынно. Странно — двадцать пять лет назад они тоже гуляли в зимнем парке. Но тогда было морозно, бело и шумно. Дети катались с горок, со стадиона звучала музыка. Кирилл не помнил, какая музыка тогда играла. Спросил Леру. Она рассмеялась.

Лера, наоборот, вспоминала, как двадцать пять лет назад мёрзла в тонкой куртке, старалась не показать это Кириллу и надеялась, что он пригласит её в какое-нибудь кафе, где она сможет согреться. Но Кирилл не приглашал, а самой намекать было неудобно — вдруг у него нет денег?

Они целовались за толстым стволом дуба. Она немного подрагивала. «От поцелуев», — успокаивала себя. Но вскоре предательский нос выпустил тонкую прозрачную струйку жидкости. Лера, смутившись, отдёрнула губы от Кирилловых, разомкнув поцелуй.

— Прости. Кажется, холод вносит свои коррективы, и сейчас мы будем целоваться с соплями. Пора идти домой.

Кирилл усмехнулся:

— У меня тоже, кажется, сейчас потечёт. Холодно… — Он взял её за руку, повел за собой из-за дуба на аллею. — Пойдём, пробежимся, чтобы согреться. — Он почти дернул её за руку, увлекая за собой. 

Они побежали по утоптанному снегу к выходу из парка. Когда оказались рядом с катком, там включили «Жёлтые ботинки» группы «Браво». Они любили танцевать под эту песню. Обрадовались ей, но бежать под неё было не то что танцевать — ритм совсем не совпадал с темпом их бега. Пробежав метров двести, они перешли на шаг.

— Ах, эти жёлтые ботинки… — подпела песне Лера. 

— Здесь часто их ставят. Но кататься на коньках под них не очень. Под «Depeche Mode» мне нравится гораздо больше.

Сейчас на Лере было тёплое пальто с подкладом. В нём можно было долго сидеть около церкви, собирая милостыню. Сейчас ей было тепло и комфортно. Но она видела, что Кирилл мёрзнет — в тонком длинном пальто, совсем не предназначенном для долгих зимних прогулок.

— Зайдём в кафе, попьём чаю? А то ты, по-моему, замёрз.

— Давай. 

— Мне всегда хотелось петь не «я мимо проезжаю в чайке», а «я мимо проезжаю в танке».

Кирилл усмехнулся.

— Ах эти жёлтые ботинки,

Шагают быстро по асфальту

И ты опять идёшь пешком,

А я мимо проезжаю в танке, — тихо напела Лера.

Кирилл пил чай, грел пальцы, зажав ими горячую чашку. Поднял взгляд на Леру, сидевшую напротив: 

— Прости меня. Знаю, глупо сейчас, через столько лет, просить прощения… Но просто хочу, чтобы ты знала: я чувствую большую вину перед тобой. 

Лера поджала губы, немного отстранилась от стола — как будто напряглась, ничего не ответила.

— Просто знай… Я не требую… в смысле, не жду прощения от тебя. Просто хочу, чтобы ты знала…

Лера отодвинулась на стуле немного назад.

— Извини, если…

Лера выдохнула, потом неожиданно улыбнулась и посмотрела Кириллу в глаза:

— Это ты меня прости. Я ужасной эгоисткой тогда была. У меня потом даже болезнь такая обнаружилась — непроводимость сердца. Название само за себя говорит — что сердце бракованное, не проводит любовь. После маминой смерти проявилось. Врачи сказали, что не лечится, даже операцией, и что с таким сердцем я долго не проживу, максимум год. У меня тогда огромная обида и злость появились — к людям, к вселенскому мироустройству, к Богу. В ванной запиралась и кричала в потолок: «За что ты так со мной? За что именно меня? Садист, сволочь!» Это я Бога так обзывала. А потом одним вечером вдруг почувствовала, что вышла из меня вся злоба, и я смирилась со всем. Завтра умру — и хорошо. Всё как-нибудь устроится, будет продолжаться и здесь, и там. И после этого поняла, что действительно очень скоро умру — возможно, даже до утра не доживу. Легла, попрощалась мысленно со всеми, закрыла глаза. А ночью мне приснился необычный сон, очень реалистичный. Как я лежу на кровати в странном состоянии — не сплю, но и не в этом мире. Пошевелиться не могу, но всё вижу и слышу. И вдруг ко мне прилетает стайка крохотных светлых бабочек. Они мне прямо в грудь и в сердце залетают, двигаются там, щекочут, как будто что-то делают. Мне очень приятно стало, всё тело каким-то невероятным счастьем наполнилось. Они там, в сердце, у меня что-то сделали и улетели. Когда утром проснулась, чувствую — во мне что-то изменилось. Нет ни тяжести в сердце обычной, ни одышки. Через несколько дней сходила снова на обследование — болезни нет, словно и не было. Врач говорит: извините, мы, наверное, ошиблись. 

— Может, действительно ошиблись? 

Лера с готовностью пожала плечами:

— Может. Зато потом я узнала, что эти маленькие бабочки — на самом деле ангелы. Они теперь всегда со мной. Люди ангелов большими всегда представляли, с нас ростом. Но, оказывается, они такие вот малюсенькие — три-четыре миллиметра всего по нашим размерам. А душа человеческая ещё меньше — не больше миллиметра в диаметре. И стало понятно, за что именно меня — просто потому, что именно меня Бог проверял… 

Лера замолчала. На некоторое время воцарилась тишина, потом Кирилл потёр горло, кашлянул.

— Если кто самый эгоист, так это я… Ни о ком никогда не думал, ни о ком не заботился… С тобой так поступил… Я ведь потом узнал, что у тебя родилась дочка, может, даже от меня, но убедил себя, что от кого-то другого. Так было гораздо удобнее…

— Да, от другого, не от тебя… — быстро проговорила Лера.

— Неважно, всё равно… Я должен был тебе помочь. А сейчас… моя женщина, кхм… можно сказать, жена… Куляш — болеет сильно… И я первый раз в жизни начал о ком-то заботиться. Но только у неё серьёзная онкология, и заботиться мне, возможно, недолго осталось, вот ирония, да? 

— Сочувствую… — Лера скрутила салфетку в трубочку и теперь катала её по столу. 

— Лер… кхм… ты можешь попросить своих мотыльков… ангелов, в смысле, чтобы они помогли — не знаю, прилетели к Куле, исцелили её, как тебя тогда?.. Она, кстати, православная, крестилась недавно…

 

17

 

1 февраля 2022 года Куля принесла домой щенка. Грязно-бурого цвета, мокрого и дрожащего.

— В коробке в кустах нашла. Мимо шла, он проскулил что-то. Заглянула в коробку, и он там, даже вылезти из коробки не может. Оставил же его кто-то… Козлы… Я не могла его там бросить… Давай себе возьмём?

Щенок монотонно подскуливал.

— Блин… Нас же дома вечно не бывает…

— Будем с собой брать… К самодисциплине приучаться. Говорят же, что когда человек заводит собаку, то вместе с собакой он заводит звёздное небо, осенний лес, утреннюю росу, ну и ещё там что-то, ну ты понял…

— Он дрожит… Пойдём согреем его под горячей водой и покормим… — Кирилл вытащил щенка из коробки и понёс его в ванную комнату.

— Спасибо! Я уже даже имя для него придумала. — Куля разулась, сняла пальто и последовала за Кириллом. — Киса.

— Киса?!

— Прикольно же? «Мой пёс Киса»… И прекрасно вписывается в систему наших имён: Киря, Куля, Киса. Кири-кири, кули-кули, киси-киси… Ну классно же?!

— Классно, — усмехнулся Кирилл.

В детстве у Кирилла была собака. Вначале он года два выпрашивал её у родителей… Однажды они, наконец, сдались и подарили ему щенка азиатской овчарки, невероятно забавного, похожего чем-то на неуклюжего медвежонка. Назвали Мухтаром. Но когда щенок вырос, всё изменилось, стало совсем не таким, как Кирилл представлял себе в мечтах. У Мухтара изменился характер, он стал злым и своенравным, разлюбил играть, перестал слушаться мальчика, признавая только силу и строгость. Кирилл обижался на него, пытался вразумить добрыми словами и угощениями, но пёс, как казалось Кириллу, был равнодушен ко всем гуманным способам воспитания и смотрел на хозяина свысока, словно воспринимая доброту за слабость. Жизнь маленького Кирилла со временем превратилась в мучение. Сначала отец пытался помочь сыну выдрессировать Мухтара, но ему часто приходилось уезжать в командировки, и дрессировки окончились ничем. Из-за этой ситуации с собакой, которая без сильного хозяина и должного воспитания становилась всё более неуправляемой, родители ругались на Кирилла, потом начали ругаться друг с другом… Так продолжалось несколько долгих месяцев, пока однажды отец не отвёз Мухтара к какому-то своему приятелю в ауле. Кирилл в тот день горько расплакался, но не мог понять, какое именно чувство вызывает слёзы из глаз: грусть, разочарование, стыд, радость или всё вместе? Но в течение следующей недели он уже явно чувствовал облегчение и счастье: жизнь как будто началась заново, и в ней больше не было сносящих с ног рывков поводка, падений в грязь, содранных коленок, криков и ссор… 

Родители Кирилла развелись после того, как он окончил в школу и поступил в институт. Отец вскоре переехал в Калининград с новой женой. Мать сошлась с каким-то странноватым — по мнению Кирилла — мужчиной, владельцем небольшого, неряшливого и, судя по всему, убыточного зоомагазина. Он в одиночку воспитывал дочь — тоже немного странноватую, молчаливую и замкнутую, вечно возившуюся с разной магазинной живностью и, возможно, оттого часто неопрятно одетую девочку одиннадцати лет. Мама переехала к ним в квартиру, расположенную прямо над зоомагазином. Кирилл остался один в родительском доме.

 

18

 

Вечером 25 января 2022 года Куля разместила в «Инстаграме» пять фотографий. Первую — за кухонным столом: подаренные Кириллом солнцезащитные очки подняты на лоб, в руке — тульский пряник. Вторую — в обнимку с Жаном в кафе. Третью — из сквера недалеко от дома. Четвёртую — в обнимку с Кириллом в спальне. На всех — в тех же очках. На пятой фотографии — полный батюшка с окладистой бородой, улыбаясь, грозил в объектив пальцем. Куля сопроводила картинки длинной подписью:

«Сидишь так себе, никого не трогаешь… А тут — раз… В воскресенье пойду на исповедь — во всём покаюсь. К батюшке Иоанну обязательно. У него улыбка такая довольная всегда, словно маслом обмазанная. И глаза добрые. И борода прекрасная… 

Сидишь так себе, никого не трогаешь. Пряник тульский ешь — Кире друг с Москвы привёз. А подруга спрашивает: "А ты в прянике что сначала ешь — вкусненькую начинку или корж?" Я отвечаю: "Сначала корж со всех сторон обгрызаю, а в самом конце вкусненькую начинку съедаю". А она говорит: "А если ты, не дойдя до этого самого вкусного, умрёшь?.. Разве это не будет так обидно — умирать, когда у тебя во рту вкус того, что не любишь?.. И одновременно понимать, что ты уже никогда не успеешь попробовать самое вкусное…" Вот дура… В воскресенье на исповедь пойду. К батюшке Иоанну обязательно — у него лицо всегда сияет, как начищенный горячий самовар. Даже на душе теплее становится — так прогревает…»

 

19

 

Вечером 29 января 2022 года Жан записал в своём анонимном «Блоголь-моголе для домохозяев и домохозяек» в «Яндекс-Дзен», где в подписчиках у него было тысяча двадцать восемь женщин и сто пять мужчин: 

«Я ничего не понимаю… Может, это у всех так — живёшь-живёшь, а потом вдруг видишь, что ты уже не очень хорошо понимаешь, что происходит вокруг. Перестаёшь понимать близких — что у них в голове? Почему они делают то, что делают? А далёких тем более не понимаешь. И чем дальше — тем больше… А потом думаешь: может, это ты один такой — ничего не понимающий, потому что уже с поезда жизни вывалился? А жизнь в этом поезде унеслась себе дальше, и все остальные там дальше едут, друг друга понимают, улыбаются, счастливы, а ты один здесь, в степи, остался, пытаешься этот поезд догнать или остановить — бежишь-бежишь на всей скорости, изо всех сил, но он всё равно быстрее. А с другой стороны, пока бежишь, цветок какой-нибудь красивый в степи заметишь. Остановишься — полюбуешься. Зайчик мимо пробежит… Чувствуешь, что тебе ведь здесь, в этой степи, на самом деле неплохо, даже хорошо… Но вспомнишь, что в поезде-то — дети, жена… И снова за ним бежать изо всех сил… Раньше вроде всегда понимал, что они хотят и зачем, почему поступают так, а не эдак…  А тут сын — шестнадцатилетний лоб: "Пап, я вяжу крючками мягкие игрушки из шерсти. Мне специальный набор крючков и нитей из Германии нужен, за сто пятьдесят евро с доставкой. Я оплачу с твоей карты?" И опять думаешь: может, ты один такой ничего не понимаешь… А они там все едут дальше в этом поезде, все друг друга понимают, мягкие игрушки вяжут… Пацан, тебе крючки за сто пятьдесят евро — связать плюшевого мишку? Конечно, не вопрос! Как я тебя понимаю! Я, правда, в твоём возрасте самодельные кастеты отливал, чтобы на улице не раздели и не запинали – ну… тоже домашние поделки в каком-то роде. Так что очень понимаю!

А твоя собственная жена, с которой худо-бедно семнадцать лет прожили, с которой ты точно уже вроде как одна сатана, заявляет, что "не хочу больше быть простой крестьянкой — хочу быть столбовой дворянкой. И со своим дворяном-столбом забираю детей — и в карету до Парижу". Стой, карета, стой, поезд!  

Я ничего не понимаю…

Влюбишься вдруг однажды в девушку друга. Она это наверняка чувствует-знает — девчули, признайтесь, вы ведь всегда такое чувствуете? В общем, она современная, свободолюбивая, феминистка, но тут предельно строга и корректна — то ли как тургеневская девушка, то ли как бальзаковская женщина: держит дистанцию, мол, "я другому отдана и буду век ему верна". Ну и я, конечно, держу — друга-то тридцать лет знаю, а её всего только год. А тут — вагон проскочил, чу-чух, чу-чух — она теперь набожная христианка, даром что казашка. Ещё вагон — чу-чух, чу-чух — больна раком. Ещё вагон — чу-чух, чу-чух — не хочет лечиться — чу-чух, чу-чух, — на невинной встрече целует взасос — чу-чух, чу-чух, — просит об этом пока ничего не говорить. Чу-чух, чу-чух… Но что это всё-таки было? Подожди, поезд… Здесь моя земля — маки, степь, зайчики-тушканчики… Подожди, поезд, дай хотя бы с собой горсть этой сухой бурой земли набрать… Пучок маков на память сорвать…

А вы как себя сегодня чувствуете? Не возникает иногда ощущения, что отстаёте от поезда, и, может быть, это теперь уже навсегда?»

После того как Жан узнал о болезни Кули, они стали реже общаться с Кириллом. Первое время Жан пытался поддерживать друзей — ободряюще шутить в телефонных разговорах, пересылать видеоприколы и мемы в WhatsАpp. Но через некоторое время — после нескольких «Как Куля?» в звонках и переписке и тревожных замираний в ожидании ответа — ему вдруг показалось, что со всеми этими «ободрениями» ведёт себя глупо и неестественно. Количество звонков и сообщений от него сократилось. Да и тяжело и глупо было каждый раз задавать один и тот же вопрос, получая примерно один и тот же ответ: «Ничего, Жан, более-менее пока». Ещё Жан всё время думал о том, знает ли Кирилл (или подозревает) о поцелуе с Кулей в кафе.

 

20

 

Утром 10 марта 2022 года Кирилл надевал Куле памперс. Это оказалось неожиданно сложно. Особенно с тем, что Куля, судя по всему, не понимала, что и зачем он хочет сделать. Вначале она недовольно мотала головой, два раза отчётливо сказала «нет», дёргала ногами. Но после того как он обнял её, прижал её голову к груди, поцеловал в макушку — как часто делал раньше, её тело расслабилось, обмякло, она легла на подушку, раздвинула ноги… Он приподнял её бедра и таз, смог надеть памперс. Она снова ушла в полузабытье, в котором находилась большую часть времени в последние несколько дней. Кирилл укрыл её одеялом.

Он вернулся на кухню, выпил воды, включил компьютер, запустил «Фейсбук». В последние дни лента часто выдавала ему посты Володи Кравчука — знакомого оператора-украинца из Алматы. Большей частью это были видео из Киева, Харькова, других украинских городов и деревень, с линии фронта. Вот и сейчас на экране появились кадры из леса, уже почти освободившегося от серости лежалого снега, но ещё не набравшего весенней зелени. Сквозь голые ветви вдалеке были видны танк и БТР, ехавшие по просеке. 

«Ах эти жёлтые ботинки,

Шагают быстро по асфальту.

И ты опять идёшь пешком,

Я мимо проезжаю в танке…» — вдруг вспомнилось Кириллу.

На видео раздался громкий хлопок. Бок танка на секунду вспыхнул огнём, из-под башни повалил дым. Раздались ещё хлопки. Танк, а вслед за ним и БТР остановились. Послышались автоматные очереди. «К березняку отходим», — прямо перед видеокамерой появился солдат с ПТУРом — небритый, русый, голубоглазый мужчина лет тридцати пяти. Он махнул рукой оператору: «Молодцы, чётко сработали, я свой сэкономил». Вместе с продолжавшим снимать с телефона оператором они быстро и уверенно пошли между деревьями, не пригибаясь и не обращая внимание на оставшуюся в стороне стрельбу.

«Русский мир, блядь, пришёл… — ругался на русском шедший впереди. — Ну ничего, блядь, пришёл на своих, обратно ногами вперёд вынесут. На хер нам тут такой ваш русский мир... Что же я только, блядь, мову до сих пор не выучил, русский мир на русском языке приходится посылать. Ничего… Клянусь, война закончится — выучу нормально мову, а этот поганый язык забуду, никогда на нём больше не буду говорить. А сейчас уж простите — на русском языке буду этот русский мир на хуй посылать… — он повернулся к камере: — Трёх сегодня с утра подбили! Трёх! Слава Украине!» 

Хлопки выстрелов прекратились.

«А погодка-то тёплая…» — Они продолжали идти по затихшему лесу. Экран начал темнеть, видео прервалось.

Кирилл медленно и задумчиво пустил курсор вниз экрана. Следующим постом оказался анонс от буддийского центра Алматы: «Введение в буддийскую медитацию в Алматы. Медитация помогает развивать осознанность, внимательность и дисциплину, достигать спокойствия ума и тела».

У Кирилла пискнул телефон. «Завтра, к сожалению, тоже не смогу к вам прийти. Задержалась у родственников в Таразе. Буду послезавтра», — сообщение от сиделки.

 

21

 

6 февраля 2022 года, в четыре часа дня, Кирилл и Куля сидели в кофейне рядом с домом. Они только вернулись со съёмок, которые закончились, почти не начавшись: Куля не выучила текст. Точнее, забыла, как бы странным это не казалось, ведь только вчера вечером они вместе прошлись по всем запланированным сценам, и Куля проговорила Кириллу все реплики. 

Кирилл сидел перед своей чашкой американо и хмуро смотрел на Кулю.

— Какой классный каппучино… — Куля блаженно улыбалась. — Офигенный… Каждую капельку смакую. А пирожное — противное, ф-фу… — Она резко поморщилась и с отвращением отодвинула тарелку. — Гадость какая-то. Официантка, наверное, специально его подменила. Она на меня с такой ненавистью смотрела… Попробуй… 

Кирилл попробовал, пожал плечами:

— Вроде нормальное. И официантка на тебя нормально смотрела. По-моему, тебе показалось.

— Почему ты всегда всех оправдываешь? Почему ты всегда против меня? Никогда меня не поддержишь… Ф-фу…

— Я тебя всегда поддерживаю. И даже гораздо больше — ирония судьбы в том, что ты первая, за кого почувствовал настоящую ответственность и о ком начал по-настоящему заботиться…

— Только когда я заболела, да… Ф-фу… — Куля поднесла к губам чашку с каппучино, сделала маленький глоток, и по её лицу снова расплылось выражение благостного счастья. — Как я сегодня сыграла? Н-ну… то, что смогли снять.

— Отлично сыграла. Очень достоверно, и такая классная энергетика… Прямо на высоте.

— Спасибо… Да, оставить хоть что-то на плёнке — эту мою энергию, которая ещё есть. Я рада… Спасибо тебе, что терпишь меня.

Кирилл взял её руку в свою, слегка пожал, потом поцеловал её пальцы.

— Я помню, у Чака Паланика историю одну прочитала. Как древние греки, когда приплывали на какой-нибудь необитаемый остров, оставляли на нём козла и козу или барана и овцу. Чтобы те плодились и чтобы, когда эти греки опять когда-нибудь окажутся рядом с этим островом — через пару лет или через тридцать, — их здесь всегда ждал скот, которым можно будет пополнить запасы мяса. Ну… Чак Паланик, в смысле, проводил аналогию с Адамом и Евой и какой-нибудь инопланетной цивилизацией, которая летает по космосу туда-сюда, как древние греки… 

— Я понял.

— Я с того момента, как прочитала об этом, теперь только и жду, когда кто-нибудь прилетит на Землю, чтобы собрать урожай и пополнить запасы мяса на своём космолёте. И всё последнее время я только и думаю: блядь, скорее бы они уже прилетели, чтобы при моей жизни, чтобы мне их застать… 

— Зачем? 

Куля с удивлением прищурилась:

— Разве не понимаешь?

— Нет.

—Ты издеваешься надо мной… Это же очевидно… — Она резко выдохнула. 

— Нет, извини, действительно не понял. 

— Ну ладно, да, прости, это я действительно что-то… Ну, в общем, для того, чтобы осознать — всё не зря. Что мы все тут — не зря. Вся эта цивилизация, вся эта жизнь, моя жизнь — всё не зря. Что всё это было для чего-то. Что мы кому-то пригодились. Сгодились хотя бы для чего-то, хоть в качестве мяса. Ты разве не почувствовал бы от этого огромное облегчение? 

Кирилл пожал плечами.

— Ну как… — Куля снова выдохнула. — А я бы почувствовала… Огромное удовлетворение. И я бы с этим удовлетворением, что всё не зря, пошла бы под нож этих инопланетян. С гордо поднятой головой. С облегчением и счастливым осознанием того, что жизнь прожита не зря. Что я принесу кому-то пользу — как набравшая вес, мясо и жирок коза. Или овца… Гордая овца с осознанием выполненного долга.

Кирилл рассмеялся, Куля — вслед за ним.

— Я серьёзно…

Он махнул рукой официанту. Куля разочарованно наклонила голову, как-то по-детски съёжилась под накладными плечами делового пиджака:

— Нам пора?

Подошёл официант.

— Ещё одно каппучино, среднее, — попросил Кирилл.

— Спасибо, Киря, — Куля беспомощно улыбнулась.

— Ты действительно классно играла все последние смены. Горжусь тобой. 

— Спасибо, Киря.

— Завтра поедем к Бекжану-ата?

— Поедем… — Она задумчиво помешала ложечкой остатки кофе в своей чашке. — А ещё иногда я думаю: может, фиг с ними, с этими инопланетянами, со смыслом, предназначением… Но мне хотя бы ещё одну весну. Ещё раз все эти таяния снега, все запахи, все ароматы, звуки… Как птицы начинают петь… Всё становится таким влажным, объёмным, живым… Вот эту — и потом ещё одну весну, пусть только одну. День, ночь… Жизнь просыпается… И потом набрасывается на тебя — только успевай ей отдаваться, бросаться ей навстречу… В Алматы такая быстрая весна. А потом лето… Но лето ладно — без лета я уже могу обойтись.

— Лето тоже будет. Всё будет, Куля. Мы же решили, как обмануть болезнь. Главное — обмануть е—. 

— Да, я помню.

Официант принёс второй каппучино, хотел забрать у Кули чашку из-под первого, но она не отдала. 

— Нет, спасибо, мне ещё нужно, — с кокетливой улыбкой подняла на него глаза.

— Извините… — молодой парень, совсем ещё почти подросток, смутился и быстро ретировался.

Куля аккуратно собрала остатки пенки из первой чашки, придвинула к себе вторую:

— Какой классный каппучино… А на такую ерунду всю жизнь потратили… Такую ерунду… И зачем всё это было? И как будто не было ничего на самом деле… А сама думаю: ну хоть бы ещё одну весну… Но потрачу ведь её опять на ерунду — ну и ладно. А что не ерунда? Но хотя бы вдохну это всё в себя — всю эту весну — ещё раз.

 

Продолжение следует.