Жизнь художника

Некоторые письма лучше не читать. Или даже сделать так, чтобы они не приходили. Например, обернуть компьютер фольгой и облить его святой водой. Или уговорить почтальона пить чай с валерьянкой каждый раз, когда он проходит мимо. Или просто каждый день делать вид, что ты умер, но только в рабочее время.

У художника Корнелия Чарского таких писем было очень много. Он ощущал, что настало такое время — пишут все кому не лень, о чём хотят и как хотят. Времени он боялся и писем тоже. Чтобы преодолеть свой страх, Корнелий складывал письма аккуратно, сортировал их. Вначале пытался сортировать по содержанию, но быстро понял, что это бесполезно, потому что не было ничего общего между предложением принять участие в фестивале парикмахерского искусства в качестве модели и письмом-мотиватором быстрого похудения. Он стал сортировать их по отправителям. 

На полке книжного шкафа, между каталогами выставок, которые так и не состоялись, и открытками от тёти, которая писала в стиле позднего Кафки, были письма от бывших учеников художественной школы, которые превзошли своего учителя или стали успешными тиктокерами, они неудержимо хвастались: ах, вы говорили, что мои полотна не искусство, а я теперь делаю столько искусства, что мне просто некогда про это думать. В ящике письменного стола были письма из разных музеев: музей современной живописи приглашал посетить выставку художественного мусора, музей классического искусства — посмотреть выставку граффити в вагонах метро, каждая выставка была страннее предыдущей. А ещё на журнальном столе были официальные письма — его приглашали на разные форумы, предлагали обсудить разные вопросы: зачем люди рисуют, если всё уже давно нарисовано, как абстракция может выразить национальную идею, что нужно, чтобы хаос стал патриотическим.

Их было много, этих писем, — они приходили на е-мейл, оказывались в почтовом ящике, просовывались под дверь неизвестно кем. Конечно, Корнелий не отвечал на эти письма, конечно, кокетничая, между делом ронял в разговоре, что его снова пригласили сделать иллюстрации для журнала «Плейбой», а он отказался, или что опять попросили оформить интерьер торгового центра, а он, опять-таки, отказался. Было время, он получал эти письма во множестве, но ему хотелось рисовать — и он рисовал.

В его картинах были только линии и пятна — ржаво-коричневые, масляные, как след от старой батареи на сырой стене. Он рисовал подъезд, в котором всё течёт не туда, и это была не метафора, а в самом деле пятый этаж, где прорвало трубу. Но люди не узнавали, они говорили, что это утечка мозгов из нашей страны или внутренний ландшафт мечтаний, которые никогда не сбудутся. Он рисовал праздничные ёлки, обмотанные чёрно-жёлтой оградительной лентой, обветшавшие надписи «Мир! Труд! Май!», стиральные машины во дворе, ржавые, как исторические памятники. Люди смотрели и говорили: «У нас возле школы точно такое же. Один в один. Прямо настоящий реализм». Он рисовал ковры, профили без глаз, уставшие абажуры, суп, который никто не ел. Он рисовал интерьеры квартир, в которых время остановилось не по своей воле, и сухие цветы в горшках, которые были похожи на искорёженные руки, протянутые к оконному стеклу. Люди подходили и говорили: «Моя бабушка так жила. Всё стояло на своих местах. Даже когда бабушки не стало». Корнелий кивал: «Дом — это главное. В доме всё на своём месте. Люди уходят, а дома остаются и ждут».

Корнелий видел, что диалога не получалось. Но он просто рисовал, уже не предметы, а просто линии — длинные, как очереди к терапевту, цветовые пятна, разбросанные в беспорядке по холсту. А если ему вдруг приходила фантазия изобразить облако, то оно не только кричало, но и пищало, шипело, брыкалось, кусалось — в общем, вело себя как расшалившийся и разбушевавшийся гусёнок на лугу.

Корнелий знал, что он непонят, но это не мешало ему чувствовать себя молодым и полным вдохновения. Он вставал в семь утра, наливал холодный чай в старую кружку с надписью «Biennale ’92» и открывал окно на улицу, где всё ещё стоял сгоревший киоск.

Он улыбался и бормотал: 

— Какой свет! Какой ужасный, какой родной свет!

У него было уже целых две выставки, на них, правда, пришло человек десять, вместе с уборщицей и модератором, но он чувствовал, что это только начало, что его имя — Корнелий Чарский — ещё прозвучит, и обязательно какой-нибудь критик напишет: «Корнелий Чарский открывает абсолютно новую главу в постискусстве постэпохи…», и неважно было, что это за новая глава, но главное — она новая и он, Корнелий, её открывает.

В такие дни он надевал майку с дырой в форме острова Сицилия и рисовал стремительно, слушая, как капает кран — будто бы медленный счёт оставшегося времени, вечно сбивающийся, но настойчивый, ставил холст и рисовал три часа подряд, не вставая, пока не звонила очередная любовь всей жизни и не спрашивала:

— Ты живой или опять в этом своём искусстве?

И тогда ему писали письма — и просто незнакомые люди, которые вдруг открыли в себе талант к рисованию, и те, кто слышал его фамилию и хотел его как-то использовать, причём бесплатно. Денег, конечно, не было, картины покупали редко, в интерьеры они вписывались плохо, поэтому ничего не оставалось, кроме скучных занятий в художественной школе, учеников с лицами варёных сосисок, вечно потными ладошками, размазывающими гуашь по бумаге. Корнелий ходил между партами и пытался в каждом рисунке найти хотя бы намёк на линию, на мысль, на боль, но находил только уточек, пельмени и фэнтези-глазки. Ученики рисовали солнце с улыбкой, деревья, похожие на вены бодибилдера, а портреты — как будто Пикассо был пьян и зол.

—  Это авангард? — спрашивала одна ученица, показывая на кляксу, похожую на ссадину.

—  Это ожог, Света. Твой личный ожог! — отвечал он ей.

Корнелий чувствовал себя совсем не преподавателем, а смотрителем в зоопарке. Иногда он ловил себя на мысли, что говорит не ученикам, а мольбертам — они были даже внимательнее.

И всё-таки он преподавал — как мог, иногда с воодушевлением, чаще — просто по инерции.

Время шло, кабинеты перекрашивали, плакаты с репродукцией Давида выцветали, программы становились всё длиннее, часов становилось всё меньше, ученики менялись, но оставались одинаково бесталанны и уверены в собственной гениальности.

Женщины появлялись как будто случайно. Была одна — агрессивная любительница эзотерики, потом — скромная преподавательница сольфеджио с детским голосом, потом — просто соседка Зоя, приносившая борщ и остававшаяся до утра.

Письма приходили нерегулярно, но их было много: приглашения на коллективные выставки в коридорах коммерческого центра, приглашения на пленэр с ночёвкой (палатку иметь при себе), опрос департамента культуры, рекламный буклет ритуальных услуг, приглашение на семинар по психологии цвета в пгт Карло-Марксово, поздравление с Днём пожилого человека. Корнелий ждал — славы, прорыва, внезапного письма от галереи в Нью-Йорке. Но ничего не было. 

А потом Корнелий вышел на пенсию.

Теперь Корнелий просыпался рано, не потому, что хотел, но просто привык. Он включал плитку, грел воду в старом чайнике, слушал, как он дрожит на конфорке, и смотрел, как на стене медленно двигается его тень. На завтрак он ел обычно два куска хлеба с маслом и остатками джема, который кто-то когда-то подарил.

Иногда он доставал старые тюбики с краской и открывал, просто чтобы понюхать. Потом складывал назад — рисовать не хотелось.

Он прислушивался к капающему крану и считал капли — просто чтобы чем-то занять голову. Он думал о том, что он же не умер, а только вышел на пенсию — почему же никто не звонит? Могла бы позвонить хотя бы Зоя… Она, кажется, уехала в Чехию. Или в Чехословакию. Или её уже больше нет. Страны… но может быть, и Зои, давно ведь уже не виделись. Он вспоминал свою первую выставку. «Что вы хотели этим сказать?» — спросил его корреспондент местной газеты. А он ничего не хотел. Он просто не мог не рисовать. А теперь может. Не рисовать.

Зато события, которые он переживал во сне, напоминали безумную приключенческую повесть. Ему снилось, что он летал в Венецию. На Бьеннале. Не самолётом. Своими силами. Лететь ему мешали две женщины, прицепившиеся к ногам. Одна к левой, вторая к правой. Женщины были пышные, роскошные, однако Корнелий просто выбился из сил, пока долетел, и устало плюхнулся посреди ковра в гостиной незнакомой дамы, которая очень удивилась его появлению. Вместо того чтобы извиниться за избыточное количество гостей, Корнелий похвалил её очень стрельчатые окна, а она сказала:

— Что же ты за художник, Корнелий, если твоя Муза теперь — капающий кран? Или это Муз?

Когда Корнелий проснулся, он понял: сон был настолько чётким и ясным, что, несомненно, что-то предвещал. Самое прозрачное — какое-нибудь приглашение. Ну не на Бьеннале, конечно, но хотя бы в Нью-Йорк. Да, он перестал рисовать, но такая поездка могла бы вдохнуть в него новые силы.

Корнелий проверил е-мейлы. Там и правда висело письмо. Письмо странное, но ничего необычного — от бывшей ученицы. «Маэстро, — писала она, — я открыла студию абстрактного ногтевого сервиса. Все ваши идеи я вложила в мой шеллак-маникюр. Считаю, вы должны это увидеть. P.S. А вы слышали, что где-то на юге уже стреляют? Но наше с вами искусство, конечно же, вне политики».

Корнелий поморщился. На него наступала старость — и какое ему было дело до всего? На него наступала смерть, и какая была разница, как он умрёт — в своей постели или где-нибудь на улице, под бомбами? Но, может быть, всё-таки надо высказаться? Ну вроде того, что война — это ужасно, кошмарно, это катастрофа, — только красками?

Корнелий задумался. «Всё это, конечно, уже было, всё это уже штампы. И то, что война — это ужас, но тоже штамп. Потому что столько всего про это написано, нарисовано… Только толку… Ну вот, надо и мне отдать дань этой обречённой теме…».

Ему стало плохо. Сначала физически — тяжесть в груди, слабость в коленях. А потом пришло это чувство: надо рисовать.

Он взял старую фанеру — холстов не было. Краски давно засохли. Корнелий разбавил их растительным маслом, чуть не задохнулся от прогорклого запаха. Но линия пошла.

Никаких форм. Только полосы пыли, ржавчина, плесень. Что-то уже витало перед его глазами: красные и тёплые волны какой-то маленькой реки, огромная тень, рождающаяся где-то за горизонтом и бесшумно обнимающая землю, а дальше — просто какой-то чёрный квадрат. Нет, он же не Малевич, не Кандинский, не Мондриан, но всё-таки… И он рисовал: человека без лица, город без окон, море с воронками, падающее небо цвета асфальта. 

Он бросил кисть и писал руками. Сдирал ногтями краску, мазал ватными палочками. В какой-то момент он окончательно и бесповоротно сформулировал то, что ощущал всегда: эти картины никому не нужны, абсолютно никому, это просто мелкие камешки в бездонной бочке — никто не поднимет, никто не разглядит. Нахрен никому не нужна эта хрень, так что расслабься и получай удовольствие — от жизни, от войны, от воды, капающей из крана. «Всё это так — но я не могу не рисовать».

И Корнелий заплакал. Не из-за войны. А потому, что снова чувствовал, как краска высыхает на коже — и это было единственной правдой, настоящей правдой, лучше которой нет на свете.

Пока горел свет — он рисовал. А потом лёг и уснул на полу, среди разбросанных тюбиков с краской.

Наутро голова трещала, сильно пахло растворителем, небо затянулось мутными облаками, и где-то вдали что-то грохотало.

Корнелий проверил почту — ничего. Выпил невкусного кофе, спустился к почтовому ящику. Там лежала серая жёсткая бумага, на которой значилось:

«Уважаемый Корнелий Ч.,

согласно нашей новой программе "Абстракцию « в жизнь!», ваше полотно "Рефлексы памяти" признано стратегическим абстрактным активом.

В случае мобилизации вы обязаны предоставить его на случай визуального камуфляжа. Предполагается использовать ваше искусство для дезориентации беспилотников.

Если полотно окажется недостаточно прочным, восстановление осуществляется за счёт автора.

P.S. Не волнуйтесь: по закону вы продолжаете считаться художником.

Слава Искусству!»

У Корнелия закружилась голова. Он лёг в постель и задремал, прислушиваясь к дальним взрывам, но звук капающего крана проникал прямо в мозг.