Аскания-Нова

Cтепь накрыло зимним несвежим туманом. Он приполз ранним утром, провисел весь короткий день и ждал ранних сумерек, чтобы задушить свет. Всё, что было вблизи, казалось плавающим в банке со взвесью хлопьев свернувшегося белка. Из-за ограды я наблюдал за тем, как Валерий Михайлович сносит вещи в машину. В белую «Ниву» с веерными следами брызг из-под колёс поверх основного слоя грязи. У Валерия Михайловича никогда не хватало времени помыть машину. Он не мыл её даже к приезду начальства. Даже когда приезжали иностранцы вместе с начальством. Мы наблюдали с тревогой, как он бережно составлял в багажник картонные ящики. Никто не знал, что будет дальше. Ясно только, что уедет. Жижа дорог ещё больше забрызгает машину, пока она будет выбираться из размокших мартовских просторов заповедника, потом скорость трассы размажет её по бортам, как грязные слёзы.

Между «Нивой» и шлагбаумом, которым заканчивался двор перед домом смотрителя заповедника, стояла другая машина — защитного цвета «уазик». Переднее крыло справа, которое хорошо было видно мне, неродное, от другой такой же машины — цвет выдавал. Двери «уазика» открыты: они прикрывают от возможной опасности, исходящей от Валерия Михайловича, двоих военных, третий сидит за рулём. Один, упитанный, нахмурившись, следит за резкими движениями Валерия Михайловича, другой, в коричневых лакированных туфлях, нелепых здесь, растерянно оглядывает нас, стоящих за длинными деревянными перилами вдоль всего прохода от дома смотрителя до шлагбаума. Наверняка мы кажемся ему одинаковыми. Тот, что за рулём, смотрит на рацию, как на младенца, только что уснувшего, и делает вид, что его не касается происходящее за границами салона машины. Одеты они в защитную форму, как обыкновенные военные. Из резкого разговора у домика ясно, что эти трое очень хотят, чтобы Валерий Михайлович остался, никуда не уезжал, а Валерий Михайлович, особенно не подбирая выражений, отказывается. У хмурого военного на шее автомат, но это не убеждает. 

«Нива» не завелась. Валерий Михайлович открыл капот и начал что-то шевелить в недрах машины. Военные наблюдали его спину, а мы смотрели, как из тумана рождаются капельки снега. Он начинает искорками садиться на закатанную в грязи траву. Под колёсами машин. С нашей стороны за перилами травы-то давно уже нет. Наконец, «Нива» завелась. Валерий Михайлович оценил возможность проехать мимо «уазика» к шлагбауму.

— Так, уберите, пожалуйста, в сторонку машину, — сказал он мягко, и такой голос нравился нам больше, к нему мы привыкли.

Военные как будто ждали этого момента. Даже не пошевелились. 

— Я всё равно уеду, вы не имеете права меняя задерживать, — сказал смотритель, глядя на нас боковым зрением.

Мы чуткие, мы почувствовали, что ему грустно. 

— Мы и не задерживаем, мы просим вас остаться на какое-то время, — сказал тот, что стоял за передней дверью, в чёрной балаклаве, упитанный. 

—  Я же сказал, что уезжаю. Распоряжайтесь сами, вас же назначили. — Валерий Михайлович позволил себе резкость.

— На неделю останьтесь. — То ли вопрос, то ли утверждение, неустойчивая нота в голосе. 

— Ни на минуту, меня ждут!

— Кто вас ждёт? Никто не ждёт. Уже… — вяло спорил военный.

 — Кто вам сказал? Меня ждут в Херсоне и в Киеве, не ваше дело, — Валерий Михайлович взмахнул руками.

— Ладно, отгони, Иванченко, он, поди, вернётся, до блокпоста прокатится. — Военные отошли от машины на пару шагов.

— Ага, ждите, — смотритель закрыл за собой дверь машины, даже не глянув на нас.

«Нива» разминулась с «уазиком» и уехала по колее, повизгивая «лысой» резиной.

Откинув за спину автомат, военный опустил шлагбаум. Иванченко закрыл машиной весь проезд, как баррикадой, и тоже вышел из «уазика». Он казался усталым и совсем молодым. На шее был повязан платок в пацификах, стилизованно-грязноватого красного цвета.

Тот, который был с автоматом, посмотрел на нас и со злостью крикнул:

— А ну, пошли отсюда, пони!

Потом выстрелил по грязи почти себе под ноги, очередь легла между его нелепыми ботинками и ограждением. Это случилось так внезапно, что «балаклава» перепугался и подскочил, прикрывая рукой глаза от брызг.

— Ты что творишь, Фома? — крикнул он, и больше мы уже ничего не слышали.

Поскакали в глубь нашей свободной вольеры. Если честно, было очень страшно. Я хотел ему крикнуть, что мы не пони, а лошади Пржевальского, но было уже далеко. Туман на нашей стороне, и скоро наступят сумерки. Как-нибудь переживём. Трава уже не под снегом, прошлогодняя, но сойдёт. От страха очень хотелось есть.

Всю ночь наш табун ходил по степи, подальше от дома смотрителя, видно было, что с наступлением темноты в окнах зажёгся свет. Мы ложились на островки травы, поднимавшиеся над влажной землёй степи, грелись спинами. Вот если бы сейчас оказаться в углу загона.

Под утро я уснул. Мне приснился камбар, Пржевальский. Он гладил меня по морде рукой в белой офицерской перчатке, потрепал по холке и дал имя Кулагер. Когда рассвело и наступило следующее туманное утро, я рассказал маме. Она ответила, что мой тай только через месяц, я ещё совсем жеребёнок. Разумеется, на лошадином.

Наше любопытство возобладало над страхом, и мы побрели к ограждению, служившему одновременно и яслями для сена, уповая на то, что успеем скрыться в тумане, если что. Мы такие же, как туман. 

Дверь дома была открыта, чего в бытность Валерия Михайловича не допускалось. Не было во дворе и «Нивы». На крыльце стоял вчерашний военный, только уже без балаклавы. В китайских сланцах на босу ногу. Он отдавал команды «Уазику». На водительском сидел Иванченко в расстёгнутой гимнастёрке.

— Сообщи, что конфетки кончились! Спроси, сколько нам тут ждать подкрепления! — Команды чёткие, важные. 

— Я консервы нашёл, — сказал третий военный, Фома, выйдя из дома. 

— О, припёрлись … — военный, отдававший команды, увидел нас. Автомата у них не было, поэтому мы, фыркая, подошли к яслям. Сено за ночь стало влажным, но другого не было.

— Может, к чёрту, консервы, шашлык сделаем? — сказал Фома, лицо его было помятым с утра, щёки покрыла щетина.

— Они краснокнижные, закон нарушать не хочется, — сказал главный, глядя на нас.

— Кто их считать будет, товарищ сержант?

— А если мясо несъедобное? Это кто вообще, бля? — эмоционально произнёс сержант.

— Иванченко, посмотри там, в интернете, что за лошади в заповеднике Аскания-Нова.

— Так точно, — ответил Иванченко из машины.

Фомин без оружия не был похож на военного, скорее на какого-нибудь программиста, заботливо откормленного мамой.

— Ну, что там?  — нетерпеливо дёрнул сержант.

— Интернет говно, картинки не грузятся… 

— Ну что, товарищи пони, — сказал Фомин, явно обращаясь к нам, — власть сменилась, а вы как были в неволе, так и остались. Тесно вам тут? На свободу хочется? 

Мы стояли вдоль ограждения, как обычно: к чужим мы привыкли — посетители приезжали в заповедник часто, но так, чтобы они выжили Валерия Михайловича из его дома, такого ещё не случалось.

— Фома, у тебя квартира есть? — спросил сержант, он уже переобулся в сапоги и набросил куртку камуфляжной расцветки на плечи. Закурил. 

— Ну не собственная…

— И сколько метров, сорок-то квадратов будет?

— Ну нет, конечно, у нас однокомнатная, — Фомин улыбнулся, вспомнив дом.

— А у этих, бля, просторы, да ещё и кормят, и не съедят гарантированно, если какой-нибудь уёбок из Сызрани не застрелит. 

— Оленя надо бить только одной пулей, двух пуль не должно быть, — сказал Фомин, прицеливая палец, как ствол, в направлении к нам, к нашим лбам, по очереди.

— Завязывай. — Сержант выпустил облако дыма, по цвету темнее тумана, который сегодня был не таким плотным и не обещал дождя.

— Нашёл, это лошади Пржевальского, — сказал Иванченко.

Наш вожак, услышав имя камбара от незнакомца, фыркнул и тряхнул мордой.

— Смотри, знают, кто они такие, умные, что ли? — Фомин убрал палец. — Может, вы ещё и музыку любите, лошади?

— И какую ты музыку им предлагаешь, Фома, тут даже картинки не загрузишь, — сказал Иванченко.

Фомин засмеялся.

— А я им рэп:

Где обедал воробей

В зоопарке у зверей

Звери ели антилоп

Им попала пуля в лоб

Воробей позвал начальство

Щас приеду, всем пиздец

Пуля в лоб, пуля в лоб

Ни зверей, ни антилоп!

— А как на украинском будет лошадь Пржевальского? — Сержант бросил окурок в пластиковую банку, туда же, куда кидал свои окурки Валерий Михайлович.

— Кiнь, — ответил Иванченко.

— Съедобные? — спросил Фомин.

— Про это ничего не пишут, привезли из Казахстана, а там лошадей едят. 

— Бля, серьёзно? 

— Ты не знал, Фома? Мясо охуенное. Я служил в Астрахани, — сказал сержант.

Фомин ушёл в дом, копался там какое-то время и показался в дверях с автоматом в руках. Не останавливаясь, он подошёл к ограждению, резко вскинув ствол на плечо и выстрелил одиночным. Мы бросились наутёк. 

До ночи ходили по травяным кочкам.

Сумерки наступали рано, солнца сегодня опять почти не было видно, только тусклый свет, рассеянный туманом. Из-за разницы температур он начинал клубиться под копытами. Это было странно, как будто ходишь по облакам. Я родился на исходе зимы, в хлеву, куда нам теперь был закрыт путь, в вольер я вышел месяц назад. Один раз только послушал экскурсию, узнал всё сакральное — про Пржевальского, про степь, узнал, что нас мало. Как жаль пегую кобылку…  Проблема лошадей в том, что они съедобные. А проблема людей в том, что они несъедобные. Наверное, это моя первая взрослая мысль.

Мы ушли довольно далеко от дома, но даже отсюда услышали треск выстрелов и отошли дальше, в степь. В этой местности я ещё не был. Здесь текла небольшая река и над невысоким обрывом была роща. Вольеры в нашем заповеднике огромные, я долго не знал границ. Деревья пока без листьев, только ветки, с которых слетают тяжёлые, похожие на мешки с крыльями тетерева. Наступал рассвет, и мы пили холодную воду, фыркали и немного брызгались. Туман отступил, и все ждали сегодня увидеть солнце. 

Любопытство победило страх, и мы поскакали наперегонки, но ближе к дому пошли осторожным шагом. Хотя выстрелов с тех пор уже не было слышно. Там, возле «уазика», оказались какие-то новые люди. Прежние — Фомин, сержант и Иванченко — лежали в грязи лицом вниз, руки у них были связаны за спиной серебристой клейкой лентой. Трое незнакомцев, таких же на вид — обычных военных, стояли возле «уазика». Они заметили нас, но никак не отреагировали, смотрели на связанных.

— Я бы очередь дал, они же сопротивление оказали, — сказал один из новых военных.

— О, подивись, здесь пони какие-то, — сказал другой, заметив нас, и добавил: — Ладно, повезло гадам, давай в доме закроем.

— Зачем оставлять? Зачем им жить?  — сказал первый.

— Затем, что мы уедем сейчас, а они вернутся и им же крайний нужен, — «Уазик» завёлся.

Военный выразительно кивнул в нашу сторону.

— Надо ехать, хлопцы, здесь не удержим позицию. — Третий военный стал пинками поднимать связанных, у сержанта была забинтована нога выше колена, и он кряхтел. Фомин помог ему. 

Мы смотрели, как их завели обратно в дом и закрыли дверь на ключ, так и торчавший в замке. Ключ полетел в нашу сторону и шлёпнулся в грязь. Потом новые военные сели в «Уазик» и уехали. Стало тихо, почти как при Валерии Михайловиче. Я понюхал запёкшуюся кровь, но теперь, когда прошло время, было уже непонятно, человеческая она, или лошадиная.

Новый день только начинался, мы ещё побродили у незапертого ограждения и растворились в степи.