Лазенка

За окном смеркалось, когда Эд в последний раз наблюдал за миграцией облаков куда-то на север, через хребет многоэтажных домов с плоскими крышами. Закат мутнел сквозь жировое пятно на стекле. Эд упёрся в него лбом и стоял, выпрямившись, с руками в карманах, пока мышцы на шее не онемели. Затем Эд выгнулся, отпрянул от окна и пошёл за инструментами. Если бы он знал своё будущее, то, вероятно, замедлился бы в коридоре, коснулся бы ладонями пожухлых обоев с птицами, которые достались ему от бабушки, полежал бы на диване-кровати, завернувшись в простыню, которой укрывался по ночам. Эд разогрел бы лучший магазинный ужин, что у него остался, выпил бы праздничный листовой чай. Он бы точно дождался Мишель, прислонившись к дверному глазку. Но Эд не знал своего будущего, ему ничего заранее не снилось, в гадалок он не верил, а жизнь представлялась ему брошенным йо-йо, катящимся по наклонной мостовой вместе со шнурком. Поэтому он всё-таки оказался в ванной.

Там, в прямоугольной нише душевой без дверей и штор, за мутной от застывших капель перегородкой, Эд присел и разложил инструменты: силиконовый пистолет, канцелярский нож, кухонный нож, ножницы, ацетон, наждачку, несколько ватных дисков, полрулона туалетной бумаги. Ванная была давним пациентом, можно сказать, запущенным и заброшенным, с плесневыми пролежнями на сгибах и боках. Когда Эд мылся, лёжа на полу и подставляя грудь под искусственный дождь, он не клал голову на бок, потому что мрачно-зеленоватые пятна на белом когда-то силиконе сразу же отправляли его на болото, к пиявкам и слизням, в трясину с мумиями пещерных людей и животных; капли, отбрасываемые в стороны, превращались в москитов, и Эд дёргался, стряхивал с себя их мокрые хоботки и нервничал. Реальным оставался только потолок, и Эд знал каждый лопнувший пузырёк на его побелке. А потом в его доме поселилась Мишель, и теперь Эд хотел смотреть в потолок вместе с ней. Этот образ приходил к нему исподтишка, вместе со стыдом, но куда бы Эд ни лёг, он больше нигде не лежал один.

Чтобы сменить герметик, для начала нужно обеззаразить поверхность. Эд тщательно вымыл душевую, подождал, когда она высохнет, а затем начал резать. Полоска за полоской отслаивалась от плитки. Ножницы выковыривали углы, серая пыль вылетала из-под наждачки и сгущала воздух. Когда она осела, Эд вымочил ватные диски в ацетоне, передёрнувшись от заряда едкой бодрости, а затем обезжирил и окончательно обезжизнил серую плитку. Оставалось лишь высушить стыки между полом и стенами. Чистая, можно даже сказать стерильная формальность, потому что это необязательно. Однако так силикон возьмётся лучше, как говорилось в интернете. С этим Эд справился быстро, и лишь одно место заняло больше времени, чем ожидалось. Небольшой участок серого цемента посередине длинной стены почему-то не светлел. Эд просидел утомительно долго, медленно махая феном над настойчивой влагой, но поток горячего воздуха лишь разносил выдворяемые капли в стороны, отчего сохла середина, но намокали соседние участки. Когда он высушивал их, влага успевала собраться в центре вновь. Стена так нагрелась, что оставила ожог на руке Эда, когда тот случайно коснулся её. От неожиданности он отскочил и тут же ударился головой о стеклянную перегородку. А когда он сунул пальцы в рот, чтобы успокоить боль, язык разъели горькие остатки ацетона.

В конечном итоге фен перегрелся, и Эд отложил его подальше. Его раздражало, что фен в душевой неизменно навевает мысль о самоубийстве. Не самоубийстве Эда — это идея в вакууме, как он любил повторять. Ещё Эда раздражали тостеры, мосты, особенно пешеходные, машины с закрытыми окнами, плоские крыши и опасные бритвы. Эд снова дотронулся до стены, и она всё ещё была горячей, и он выругался, но тихо, чтобы соседи не услышали. К тому же по лестнице могла спускаться Мишель. Затем он принёс туалетную бумагу. Отмотав полоску, он скрутил её и придавил трубочкой щель. Как доктор в реанимационной, он пытался остановить кровотечение. Пальцы нагрелись. Бархат с бумаги сошёл, а затем она намокла. Эд сменил тампон. Он тоже быстро потерял форму. Третью трубочку он скрутил толще и плотнее, чтобы наверняка, однако это только отсрочило неизбежное. Эд сидел, смущённый, и наблюдал, как щель наполнилась водой и заблестела, словно дразня его. Он представил, как она уходит глубоко под стену, вьётся, как ветвь вишнёвого дерева с нишами для жидкости вместо почек. Ему виднелось подземное озеро, сталактиты, с которых капает мыльная вода и разносит мокрое эхо по глубокой и широкой пещере. И всё это где-то между этажами.

Эд просидел в ванной остаток дня. Между душевой и входной дверью множились смятые ватные диски, комки туалетной бумаги, куски половой тряпки. Эд также порвал на лоскутки майку, в которой сидел, и только к полуночи, когда стало прохладно, надел другую. Рядом с ним стояло мусорное ведро, в которое он выжимал тряпку, и в нём уже набралось несколько сантиметров мутной воды. Эд бурчал себе под нос, сонный, что не уйдёт. Он отверг витающее в ночном воздухе предложение перенести ремонт на другой день и готовился к превращению в сомнамбулу. Он взял большой кусок сухой ткани, приложил его к щели, лёг, не убирая руки, и вскоре заснул.

Эду снилось, как он лежал в поле на опушке леса, как его руки и ноги вросли в землю, и по ним поступали питательные вещества, отчего Эд испытывал сытость и тяжёлую полноту сил. На его груди росли тонкая трава и пучки опят. Затем возникла девушка в голубом платье и накидке из серебряной дымки — это была Мишель. Она присела рядом с ним, накрыла его лицо подолом платья и начала срезать грибы. Эд чувствовал нарастающую слабость, но не мог пошевелиться. Он пытался закричать, но его рот был заполнен мягкой, как жвачка, землёй. Он чувствовал, будто ткань на его лице становится всё тяжелее, давит на веки и стягивает щёки. Эд не дышал. Когда он заметил это, то запаниковал. Его туловище и конечности пронзили конвульсии, но Мишель надавила коленом ему на шею и не позволила вырваться. Решив, что сейчас умрёт, он застыл и приготовился к переходу. Но ничего не произошло: он не поднимался над своим телом, не ощущал бесконечность тьмы вокруг, а главное, что в его голове всё ещё роились мысли, и он ощущал теплоту, исходящую от ноги, придавившей его к земле. Он не дышал, но и не задыхался. Ткань, скрывавшая от него Мишель, стала плотнеть, пока не стало так темно, что нельзя было разобрать, закрыты ли его глаза. Вдруг касания прекратились, ткань слетела с лица Эда, и Мишель оказалась совсем большой по сравнению с ним. Она медленно поднялась и упёрлась головой в мрачное звёздное небо. Эд из последних сил наблюдал за тем, как она уходила, переступая через колючие горы, но, не в силах больше держаться, закрыл глаза. 

На следующий день Эд не вышел на работу. Он притворился больным и договорился с начальником, что поработает из дома. Он мог бы, вероятно, взять больничный, однако чтобы это сделать, нужно было позвонить начальнику и уведомить его, а если ты можешь позвонить на работу, значит, ты не такой уж больной. Почту начальник предусмотрительно не читал. Эд работал в службе поддержки компании по производству энергетического напитка «Килиманджаро», и самым частым словом, которое он произносил, было «подождите». Клиенты чаще всего звонили, уже употребив напиток, и поэтому практически никто не мог выждать больше десяти минут. Эд, в свою очередь, умел ждать и никогда не пил энергетики. Он вымачивал бумагу в щели, просил подождать и включал удержание, сопровождаемое дешёвой мелодией. В ванной его голос сопровождало эхо, что делало его более мужественным, а его просьбу подождать — убедительной. За один звонок он успевал использовать пять тампонов. Затем звонил кто-то другой.

Эд заказал много тушёнки и каши. Чайник он приспособил в ванной, чего было достаточно для походного обеда в целом. Чтобы дело не встало, он заказал всю туалетную бумагу и бумажные полотенца, которые смог найти. Ему пришлось долго ждать, потому что ни один курьер не хотел принимать его заказ. Рулоны полотенец, как массивные колонны, держали на себе купол туалетной бумаги, который Эд возвёл сверху. Рядом он бросал использованные тампоны. Постепенно, день за днём, грязная, влажная масса поглощала бумажную ротонду, пока не развалила её, как лавина, снежная лава из живого вулкана с коротким именем Эд. Он видел в этом что-то божественное. 

Прошло две недели. Эд осунулся и оброс. Его щёки покрыли прыщи от однообразного питания и редкого мытья. Его уволили с работы, хотя свои обязанности он выполнял не хуже, чем обычно. Теперь всё его время было посвящено щели. Он просыпался утром и заваривал чай в пакетике, который использовал, пока тот не переставал красить кипяток. Он проверял запасы бумаги и полотенец, делал короткую зарядку, чтобы размять мышцы, задубевшие от сна в ванной, и садился высасывать воду. Вечером он оставлял попытки, но не уходил из ванной. Иногда он уговаривал себя остановиться, но каждый раз находил повод продолжать хотя бы ещё день. Он ложился спать на покрывало, которое перетащил из спальни в одну из редких вылазок, ещё в самом начале, подкладывал бумажное полотенце под голову и мучительно долго засыпал. Затем начинался новый день.

Доставщики еды, и без того редкие гости в квартире Эда, перестали пробираться сквозь завалы бумаги, консервных банок и остатков гречки — мусора, добравшегося до входной двери. Тогда Эд стал заказывать клининг, тратя деньги из своих небольших запасов на чёрный день. Он продолжал мусорить даже во время уборки, чем раздражал работников. Однажды один из них, молодой стажёр с узким лицом и чересчур широкими глазами, отчего он напоминал рыбу, спросил Эда, почему тот не вызовет сантехника или, может быть, даже строителя, чтобы разобраться со своей проблемой. Эд вышел из себя, запустил в него рулон туалетной бумаги. Стажёр ушёл, а Эд перестал вызывать клининг. Конечно, он догадывался, что в стене протекает труба, но к этому моменту он уже не мог повернуть назад. В какой-то момент обычная бытовая проблема превратилась в навязчивую идею, символ, который обхватил щупальцами Эда и присосался к ванной плитке. В общей сложности за время, проведённое в ванной комнате, внутренний голос, который был единственным собеседником Эда, наобещал ему жизнь до ста лет, Мишель, славу и знаменитость благодаря истории стойкости, а также здоровье родственников (только тех, которые к нему хорошо относились). А в плохие дни он обещал себе, что сосед, который не убирал за своим псом, гадящим во дворе, поперхнётся и сдохнет. Обещания множились с каждым днём. Всё это, безусловно, должно было произойти в случае успеха. Однако отступись Эд — и его вскоре сбила бы машина, Мишель съехала бы до того, как он успел бы завоевать её, а родственники разом заболели бы раком или туберкулёзом. И поэтому Эд продолжал высасывать воду.

Словно реквизитор за кулисами театральной сцены, Эд теперь знал всех жителей трёхэтажного дома из старого фонда. По топоту в лестничной гортани он знал, что сосед сверху работает два через два. Престарелая соседка снизу страдала от бессонницы и до утра травила лёгкие дома сигаретным дымом. По кровеносным сосудам до него дошло, что соседняя квартира сдаётся в краткосрочную аренду, и ей пользуются в основном для секс-утех, так как душ принимали в ней только ночью, а постояльцы не задерживались дольше недели. Какая-то часть внутри Эда надеялась, что одним особенно солнечным днём на большие выходные дом опустеет. И когда телевизоры погаснут, газовые плиты остынут, а трубы замолчат, его работа закончится сама собой. Однако другая его часть всячески этому сопротивлялась. На праздники он повлиять никак не мог, но вызов пожарных или полиции отпал, потому что его бы тоже непременно вывели из дома; листовки о дворовом пикнике нужно было бы сначала как-то всем раздать, а потом ещё и организовать, собственно, сам пикник. Ему всегда находилось, чем опровергнуть светлую мысль.

А этажом выше жила Мишель. О, Мишель! В грозу, когда антенны на крышах гудели и вспыхивали серебром, Эд узнавал её в этом призрачном свечении. Ещё до истории с ванной он подглядывал за ней в глазок, когда она убегала на смену в кафе, возвращалась в сумерках, а иногда — только наутро. Когда она пролетала мимо его двери, он сдвигал шторку замочной скважины и вдыхал её волосы, старую кожаную куртку и духи. Духов у неё было столько, что Эд представлял, как каждое утро она подходит к стенке в спальне, открывает створки и долго рассматривает широкие полки, заставленные флаконами разных цветов и форм. Где-то же должно всё это храниться. И в каждый новый аромат, который пополнял коллекцию раз в месяц, он неизменно влюблялся. Эд хотел представиться ей, когда окончательно высушит щель. Но пока он только репетировал, что скажет при первой встрече, и слушал, как она пробегает мимо его квартиры. Когда Эд потерял доступ к входной двери, он стал слушать, как Мишель принимает ванну. Наспех утром и подолгу вечером, и практически всегда это совпадало с мытьём кого-то другого в доме. Однако случались дни, когда посуточники освобождали квартиру, соседи сверху уходили на работу, и Эд с Мишелью оказывались в ванной вдвоём — она прямо у него над головой. Он слышал, как Мишель включала воду, представлял, как она сбрасывала одежду и погружалась в горячую ванну. Спустя полчаса она доставала пробку. Трубы наполнялись влагой её тела, от макушки до кончиков пальцев. Послушные трубы приносили её аромат Эду, и он до капли высасывал содержимое щели. В эти моменты он не выбрасывал мокрую бумагу, а выжимал её в белую фарфоровую чашку, которую больше ни для чего не использовал. Когда ванна окончательно пустела, Эд брал паузу в работе. Он закрывал дверь в ванной, и, оказавшись в темноте, долго и тщательно вдыхал содержимое чашки, а затем медленно выпивал его.

Без клининга вернулись горы мусора и закончилась еда. И тогда он решил сдавать квартиру. Предугадав трудности с поиском жильцов, он указал крайне аппетитную стоимость аренды и стал ждать, что, впрочем, не особо изменило его привычный образ жизни. Кандидаты сплывались на его предложение, как капли воды на дно раковины, но так же быстро исчезали. Кто-то отказывался открыть дверь сам. Других смущал мусор и общая запущенность квартиры. Те, кто добирался до загадочного призыва из ванной комнаты, затем сбегали из-за условия, что Эд будет продолжать жить в ванной. Однажды к нему пришёл коренастый мужчина с опухшими руками и предложил арендовать квартиру под общежитие для строителей. Его не смущал Эд, он даже предложил более высокую цену, но тем не менее получил отказ. Из всех профессий именно строитель, да? — ругался Эд. Сожительство с ними рано или поздно заставит самого дотошного разобраться с ванной, а значит, и с Эдом. Поэтому он остался один. А затем пришли Печины.  

В тот день, ближе ко второй его половине, когда солнце складывало осветительные приборы и переходило на следующую рабочую площадку, в дверь позвонили, а затем, не дожидаясь ответа, постучали. Эд крикнул, что можно войти. Хоть бы не вампиры, подумал он и ухмыльнулся, потому что других шуток он не слышал и радовался тому, что имел. Дверь резко распахнулась, и в квартиру вошёл Игорь. Хорошо сложенный, короткостриженный, с ветровкой, перевязанной на поясе, он нетерпеливо вытирал ноги о входной коврик и искал хозяина квартиры. За ним вошла Анна. Её шаг был плавным, и в чёрной юбке, скрывающей туфельки, она будто не касалась земли. Она озадаченно стягивала губы то к одной щеке, то к другой, и мыслями находилась совсем в другом месте. Её не интересовал интерьер квартиры, мусор вокруг, который расчищал ногой Игорь, прокладывая им путь. Когда они добрались до ванной, из тени душевой к ним протянулась рука. Ногти на ней были грубо сточены и набухли от влаги. Игорь подошёл ещё ближе, и тогда он увидел самого Эда. Он сидел на полу и переводил взгляд то на них, то на щель, порываясь вернуться к последней. Свободной рукой он приглаживал торчащие сорняками волосы.

Игорь, не скрывая удивления, с размахом схватил руку Эда и энергично затряс её, отчего Эду стало сильно не по себе. Когда он вернул руку, то машинально начал сворачивать трубочку из туалетной бумаги прямо при гостях. Он повторил заученное предложение: «Вся квартира в вашем распоряжении. Туалет общий, душевая принадлежит мне, и вход в неё запрещён без согласования со мной. В счёт квартплаты входит ежедневное пополнение запасов туалетной бумаги, а также двухразовое питание с освобождением меня от уборки и мытья посуды... » Анна прервала его и спросила, сколько стоит аренда квартиры. Эд назвал сумму, и тогда Анна и Игорь без слов переглянулись, и Игорь снова протянул руку со словами «берём», так и не дослушав заготовленную речь.

Эд, ещё вчера одинокий хозяин, быстро стал частью экосистемы новой семьи. На третий день сожительства, в субботу, Игорь пришёл в ванную с инструментами, чем сильно напугал Эда. Он развернул чертёж, на котором в ванной появилось небольшое сооружение, похожее на бытовку. Игорь объяснил, что это упростит всем жизнь: Эд сможет опираться на стенки и продолжать свою работу, а Печины смогут принимать душ, не доставляя неудобств хозяину квартиры. Эд неловко взглянул на Игоря, который согнулся над ним с чертежом. Он пытался понять, шутит ли тот, но глаза Игоря источали прямоту, граничащую с простодушием. Эд, которого застали врасплох, не нашёл слов для отказа.

Сначала его окружил керамический порожек. Затем пластиковая, визуально искажающая пространство серая ширма, согнутая буквой «Г», закрыла Эда от воды и наготы, но оставляла открытым пространство напротив. Туда Игорь поставил дверцу с щеколдами с обеих сторон. Внутренние стенки Игорь обил кусками туристического коврика, а на уровне головы приклеил маленькую подушку. Он также принёс невысокую табуретку, чтобы Эд не сидел на голом полу. Эд чувствовал, что его заботливо погребают заживо. Он прятал дрожь за заготовкой прокладок. Как сигарету, он скручивал бумагу и складывал под табуретку. Когда Игорь притащил красную крышу, по-готически вытянутую, Эд замер. Он не шевелился, когда Игорь аккуратно, чтобы не задеть голову, устанавливал её на стены. Когда голова Эда оказалась под крышей, он увидел перед собой тонкую полоску света, которая просачивалась в месте схода пластины. Эд подставил лицо под луч и, прижавшись к стенке, взглянул в зазор. В нём, сквозь дверь ванной, он видел коридор, входную дверь и часть спальни. А потом и лицо улыбающегося Игоря.

— Я знал, что ты заценишь. Хотя если всё-таки не нравится, я могу убрать зазор. Могу убрать и всю башню, ты только скажи. Но по мне, так вышло славно, жалко будет разбирать.

— Нет, нет, что ты, мне здесь в самый раз, — ответил Эд в зазор.

— Ну вот и отлично! Дверь закрывается с твоей и нашей стороны. Мне, в принципе, без разницы, можешь не прятаться, но Аня хочет, чтобы в ванной ощущалась какая-никакая безопасность, так что она будет закрывать тебя, когда будет мыться или там в туалет захочет. Сам понимаешь. Я попросил её не задерживаться. Чтобы тебе воздуха хватило. Шучу! Через зазор всё вентилирует хорошо, так что не волнуйся. Ты же не волнуешься?

— Не волнуюсь. В такой башне я чувствую себя в безопасности.

Игорь поднял крышу и пристально посмотрел на Эда, сидящего на маленькой табуретке, и на его колени, которые доставали до груди:

— Точно всё в порядке?

— Точно, можешь не беспокоиться, — убедительно, насколько мог, ответил Эд, и Игорь вернул крышу на место.

Неделю спустя Печины устроили новоселье. Позвали друзей, расклеили листовки в подъезде, приглашая всех соседей. Эд, закрывшись в каморке, насчитал двадцать человек. Он не знал, считать ли себя, потому что формально его не приглашали. Его сомнения развеяла Аня, когда пришла со стаканом виски с колой и постучалась в дверцу. Она сказала, что он может присоединиться, если пригладит волосы так же, как в первый день. Эд поблагодарил её и сказал, что подумает над предложением, хотя вряд ли у него получится: много работы. Аня поставила стакан на пол и ушла, не закрывая за собой дверь. А затем в проходе показалась Мишель.

Иногда в дни, когда воздух наполняется электричеством, деревья гнутся и теряют конечности, а осенняя листва блестящими корабликами плывёт по чёрному асфальту, жильцам старых домов приходится несладко. Канализация в таких домах может засориться, и тогда время начинает идти вспять. Вода течёт в обратном направлении, слабыми фонтанами из стоков, возвращая всё, что когда-то было слито. Тревожные жильцы судорожно выливают средства для чистки засоров. Но так как в такую погоду вода, будто в море, непостоянна и имеет свои приливы и отливы, то средство, залитое в один слив, может оказаться на полу совершенно другой квартиры, смешавшись с грязью и пучками волос. Ядовитая смесь. И когда Эд увидел Мишель на своём пороге, ещё красивее, чем он её представлял, в кардигане, открывающем ключицы, изящные, словно крылья ворона, увидел её волосы, плавные, будто рябь на водной глади, он почувствовал, что грязь из слива забралась к нему в каморку, достала до дрожащего подбородка, и он задыхается и не может пошевелиться. К Мишель подошёл Игорь и приветливо обнял её. Она засмеялась в ответ на какую-то его фразу, и они ушли в зал к остальным гостям.

Эд не вышел из своей каморки. Он вымачивал бумагу в щели и складывал её в почтовый ящик, который Игорь прицепил на стену, чтобы Эд не разбрасывал бумагу на пол. В ванную кто-то зашёл, но Эд не успел разглядеть в зазор, кто именно. В каморке запахло можжевельником. Это был первый гость Эда за сегодняшний день. Зашипела раковина. Эд медленно развернулся и потянулся к дверце. Свежие петли не заскрипели, и он выглянул наружу. В нескольких метрах от него мыла руки Мишель. Она изучала причудливое сооружение, в котором жил Эд, за мгновение до того, как они встретились взглядами. Они смотрели друг на друга, и вода в раковине шумела, как пустая частота на радио, и слова существовали только где-то далеко в зале, и владели ими другие люди.

— Привет! Игорь сказал, что ты здесь живёшь и у тебя какая-то важная миссия, но не сказал, какая. Ты правда живёшь в ванной? — спросила Мишель.

— Как видишь, — ответил Эд, застывший в неудобной позе.

— А что ты делаешь?

— Да так, готовлюсь кое к чему.

— И как продвигается?

— Не особо.

— Эд, кажется?

— Именно.

— Что ж, надеюсь, у тебя всё получится, Эд, который живёт в ванной.

После небольшой заминки, когда Мишель стряхивала воду с рук, Эд сказал:

— У тебя вкусные духи.

Мишель поднесла запястье к лицу.

— Правда? Спасибо, это пробник. На работе привезли. Это новинка! У нас им сегодня все пропахли.

Эд замешкался.

— Ты не работаешь в кафе? — спросил он.

— Иногда подменяю подругу, а так — нет, я представляю вашему вниманию парфюмерию широкого потребления, — она поклонилась. — Не люблю слово ширпотреб, от него веет какой-то советской стенкой. А что, мы уже встречались?

— Нет, я, наверное, спутал тебя с кем-то другим.

Мишель вытерла руки и собиралась выходить.

— Подожди, — вырвалось у Эда.

Мишель остановилась в проходе и вежливо посмотрела на Эда. А он уже ждал, когда заиграет любимая синтетическая мелодия, которая поглотит Мишель, и она исчезнет в помехах. Но Мишель продолжала стоять, и секунды серебряной стружкой вылетали из-за её спины, и она становилась всё больше, и пальцы, которыми она неловко стучала по джинсам, напрягались всё сильнее, и Эд слышал, как синяя ткань скрипела, как будто она состояла из корабельных канатов. Огромный, тяжёлый рулон туалетной бумаги свалился на Эда, придавил его и впитал все соки, оставив на полу лишь плоский силуэт кожи и костей. За месяцы, проведённые в ванной, лицо исчезло из памяти Эда, поэтому вместо него над шеей издыхала сырая, склизкая масса из носа, губ, щёк и ресниц.

— Ты что-то хотел? — спросила Мишель, выдернув Эда из ступора.

Эд опустил голову, чтобы не стукнуться о крышу, и залез обратно в свою каморку. Мишель молча приняла это и вышла из ванной. В комнате остался запах можжевельника, который она не смогла забрать с собой. Эд наблюдал, как она пересекает коридор, а затем её голос растворился в гуле зала. Он откинулся на обитую стенку каморки и коснулся пальцами влажной щели на полу.

Ближе к ночи в коридоре перестали шаркать ботинками. На вешалке висели куртка Игоря, плащ Ани и кожанка Мишель. Курили теперь прямо в квартире, и от невидимого дыма Эда тошнило. Он тихо снял купол каморки, встал, и в тусклом свете ночника полоска влаги заблестела, как в тот вечер, когда он увидел её в первый раз. В зале что-то щёлкнуло, и когда Эд повернулся, то увидел закрытую дверь. А спустя мгновение за ней погас свет. Эд посмотрел на щель под собой. Душевая, к которой он так привык, представилась ему больной лейкемией. За дверью послышался пьяный смех. Он опустил купол на пол, открыл дверцу, вышел из кабины, затем из ванной. Вдруг он ощутил, стоя в коридоре, как ноги набиваются измельчённым стеклом. Каждый следующий шаг давался Эду всё тяжелее. Он медленно шёл к выходу и не сводил глаз с темноты зала. Набросив на плечи куртку Игоря и сунув ноги в его шлёпанцы, Эд вышел из квартиры.

Когда Эд оказался на улице, ледяной, чернильно-синий воздух ударил в нос, как газировка, и обжёг горло. Он прикрыл рот, чтобы не закашлять, быстро пересёк потрескавшуюся мостовую и упёрся в старые перила, за которыми протекал городской канал. Слева к воде тянулись ступеньки. Он спустился по ним, и, оказавшись внизу, ощутил запах железа. В свете фонарей танцевали бензиновые пятна, размазанные по ребристой воде. Он подумал, что на дне канала лежит большая машина, и в ней, вероятно, до сих пор сидят пассажиры. Эд гулко закашлял, отхаркивая мокроту на плиты, скользкие от инея. Напрягаясь всем телом, чтобы не упасть в воду, он шёл дальше, вдоль канала, пока не оказался под козырьком тротуара. Там, в тени, на краю берега, он опустился на колени и попытался рукой достать до воды. Когда ему это не удалось, он лёг на плиты, ощутив холод всем телом. Он вытянул руку так сильно, что щёлкнуло плечо, и опустил ладонь в воду. Мелкие волны, играя, проходили сквозь его пальцы вместе с пузырьками. Рука в воде отяжелела, но Эд не заметил, когда именно. Канал ворочался, бессонный, и он слушал его, пока звук не ушёл куда-то вглубь.