Бедный Ганс

Из материалов газеты «Дружные ребята», г. Алма-Ата, 1984 год

Альберто Фернандес:

«…Нам очень нравилось принимать участие в кружках. Я часто посещал столярную мастерскую, там я научился работать инструментами и приобрёл много других навыков, которые меня выручали в течение жизни. Вначале у нас был русский учитель, и он был хорошим столяром. Он научил нас любить своё дело. Затем пришёл новый преподаватель. Его звали Ганс, он был немцем. Переехал в СССР после того, как закончилась война в Испании, во время которой служил в интернациональных бригадах. Он получил ранение, и левая рука его почти не слушалась. У него были ангельское терпение, дисциплина, принцип всегда хорошо завершать начатое дело. Одним словом — немецкий характер делал его самым лучшим, на мой взгляд, педагогом. 

Я до сих пор помню учебные правила работы, которые он повесил на стены, чтобы они навсегда остались у нас в головах. На одной из них было написано: "Хорошо заточенные инструменты облегчают половину работы". Этот и другие советы со временем помогли нам в нашей профессиональной деятельности».

Мануэл Арес:

«…Там, где нас поселили, был гимнастический зал с различными спортивными снарядами, а также мастерские, например столярная, руководителем которой был немец по имени Ганс. Он был членом интернациональных бригад во время гражданской войны в Испании. Всё его лицо было в шрамах от ожогов, потому что в одном из сражений загорелся его танк. Мы все его очень любили, а он нас. Мы звали его просто — товарищ Ганс».

Хосе Фернандес Санчес:

«…Ганс был немецким коммунистом. Он был для нас очень взрослым человеком. Не помню точно, сколько ему было лет. Он воевал в составе интернациональных бригад Испании. После эвакуации в СССР его отправили к нам, в детский дом, в Обнинск, где он руководил мастерской по обучению столярному делу. Это был приятный, немногословный человек».

Из материалов журналистского расследования

Из разговора с учителем Верой Гедройц, обучавшая детей-испанцев:

«Про испанцев очень много написано и снято. Их привезли в тысяча девятьсот тридцать шестом году — вот точка отсчёта. И до наших дней практически всё сказано и рассказано. Вы хотите отдельную историю, отдельную судьбу? Для этого надо рассказать, как детям-испанцам в СССР жилось. Не позавидуешь... Представляете, в один час собраться, бросить дом, родителей и уехать в неизвестность, и это — детям. Даже в страну, которая тебя ждёт… Конечно, мы, педагоги, столкнулись с постстрессовым поведением — это сейчас так называется, а тогда… кто мог подумать об этом? Надо было быстро их адаптировать, сделать из них советских людей или хотя бы последователей советской идеологии. Истинных ленинцев, верных идеям коммунистической партии. Вот такая сверхзадача стояла перед нами! Это всё досталось детям и от желания сохранить им жизнь…  

…Что вы, если испанцы разбаловались, их трудно было остановить. Тем более дети! В школе в Испании за такое наказывали розгами, а у нас телесные наказания запрещены, поэтому ребята не боялись. Еле отвечали на тройку, в тетрадях чертенят рисовали. Испанский характер, короче. Я добилась уважения, околдовав детей сказками Пушкина, которые им понравились. Старалась переводить и повторять с ними вслух по несколько раз… Мне было трудно, а им вдвойне, тем более что они учились на русском языке. Приходилось находить разные способы и использовать разные методики. Выматывались страшно и взрослые, и дети. Да что там говорить, как вспомню…

Мальчики очень любили уроки труда в столярной мастерской, а девочки… Кстати, одна девочка… дети почему-то звали её Ида. Полное имя не то Имелда, не то Идоя, не то Идос, уже сейчас не помню точно. Так она не ходила в швейные мастерские, а ходила к учителю-немцу в его мастерскую. Им многое позволяли. Простите, я волнуюсь...»

Из разговора с Мануэлой Арес:

«Нас, знаете, привезли в тридцать шестом году и сразу, как говорится, с корабля на бал — из Бильбао в Ленинград. Представляете? Там яркое солнце, здесь — небо в тучах, мелкий дождь… Затем на пароходе "Крым" в пионерский лагерь "Артек" и… на пионерскую линейку, посвящённую прибытию детей-испанцев. Там нам раздали галстуки, приняли в пионеры и распределили по корпусам. Подробности не помню. По-моему, никто не плакал. Все делали молча то, что им говорили. Дети были напуганы скорыми сборами, проводами, неизвестностью, поэтому были послушны… Вот по ночам плакали. Ночью проснёшься — и такой тихий скулёж в комнате изо всех углов. Накроешься подушкой…  Извините... не могу без слёз вспоминать».

Историческая справка:

«Адаптироваться в незнакомой стране испанцам было тяжело, главным образом, из-за климата. Суровые морозы и высокая влажность приводили к тому, что беженцы постоянно простужались, болели, сотни детей пришлось лечить от туберкулёза. 

Почти все гости страдали от того, что в меню детдомовских столовых отсутствует привычная по Испании еда. В архивах сохранились жалобы: "Почему дают только борщ, и никогда нет ни хамона, ни овечьего сыра?"

Недовольные преподаватели сообщали в Наркомпрос: дети "не оторвались полностью от буржуазно-католической школы", прогуливают уроки труда, вступают в пионеры охотно, а вот с комсомолом связываться не хотят, ибо не понимают, в чём суть этой организации».

Из книги «Дети, бегущие от грозы»:

«"Испания — чистое дело", — сказал как-то Хемингуэй. Это настроение легко считывается в публицистике Антуана де Сент-Экзюпери и Ильи Эренбурга. Тогда, в тысяча девятьсот тридцать шестом — тридцать седьмом году, и вправду казалось, что если все люди доброй воли встанут на сторону республики, на сторону сил света, противостоящих невиданным доселе сгусткам тьмы, то будет одержана какая-то по-настоящему важная для человечества победа. Случись такое — вся мировая история до наших дней, может быть, складывалась бы иначе. Но история не пишется идеалистами. Респуб­лика была предана: ­Англия и Франция заявили о своём нейтралитете. На государственном уровне республику поддержал только Советский Союз. Но Сталин, как легко догадаться, прежде всего стремился снабдить оружием и военными специалистами испанских коммунистов. Фронт в результате получился рыхлым, и в тысяча девятьсот тридцать девятом всё закончилось катастрофой. Раньше, чем это произошло, после первых же ошеломляющих бомбёжек мирного населения, символом которых стала Герника — маленький городок в Стране Басков, стёртый с лица земли легионом "Кондор" ВВС фашистской Германии, — из страны стали эвакуировать детей. Девять тысяч нашли себе прибежище во Франции, четыре тысячи — в Англии, три с половиной — в Бельгии и около трёх тысяч — в СССР. Сотни кино- и фотоаппаратов запечатлели этот момент: высокие борта пароходов, причалы, заполненные толпами детей и родителей, прощания, слёзы, крики и, наконец, сами дети, неловко, как брошенные куклы, лежащие на каких-то мешках в трюмах…»

Историческая справка:

«Дошкольное воспитание в испанских семьях отличает несколько характерных особенностей. Прежде всего, это его достаточно свободный характер. Главная цель любого родителя-испанца — воспитать счастливого ребёнка. Поэтому ругать и поучать своих малышей в этой стране не любят. Все проступки детей в семье обычно прощаются, их воспринимают как невинные детские шалости. Результаты такого метода воспитания неоднозначны. Как утверждают сами испанцы, они таким образом воспитывают счастливого и свободного от всяческих комплексов человека, который учится принимать самостоятельные решения. Однако, как показывает практика, такое воспитание маленьких испанцев порой делает их эгоистичными и невоспитанными, а чувство вседозволенности чрезвычайно портит характер.

Применяя довольно вольные методы воспитания, испанцы, как, впрочем, и другие родители-европейцы, не считают нужным утруждать своё чадо чтением книг или какими-то другими "полезными" занятиями.

Как известно, в Испании существует настоящий культ семьи. Под крышей одного дома часто живут несколько поколений родственников, и их жизнь сопровождается очень тесным общением, порой жарким выяснением отношений, шумными семейными праздниками и множеством традиций. Вся эта совместная жизнь делает детей общительными и активными членами общества». 

Из телефонного разговора с Альберто Фернандесом: 

«Это вы про какого такого Ганса спрашиваете? Припоминаю, был, был у нас в детском доме Ганс Шнайдер — учитель. И что?.. Несчастный такой немец… с обожжённым лицом. Для нас, детей, он казался старым. Высокого роста, худой, волосы коротко стрижены… Что ещё? Да, иногда ходил с палочкой. Одет был бедно, но тогда все так одевались, но очень аккуратно и чисто. Не помню, сколько лет ему было… может, тридцать, может, чуть больше. Но точно помню, что мы, дети, знали и восхищались его военными заслугами. А заслуги были ого-го какие! Он в родной Германии против фашистов бесстрашно выступал, диверсии всякие делал. В Испании опять же воевал как антифашист. Спрашиваете, как в Союз попал? Не помню… Так и попал, наверное, как антифашист, как герой войны и как… инвалид… С рукой у него, по-моему, было что-то в первое время, потом эта палка при ходьбе… Извините, мне надо таблетки принять... 

...Так, о чём мы? Об учителе, значит… А куда ему возвращаться было? В Германию нельзя было — там Гитлер, Испания тоже под ним, вот он принял приглашение от антифашистского комитета — так, по крайней мере, нам говорилось. А как на самом деле было, кто его знает, да и знает ли кто самой правды? 

...Вы про девочку спрашивали… Это он её так... Окликнул как-то раз, назвав по-немецки Идой, и тут же поправился, весь аж покраснел. Но имя мгновенно приклеилось. Дети ведь, сами понимаете, — только дай подразнить. Как на самом деле звали? Дайте вспомнить… Кажется, Идос. Да, да, Идос. Такое старинное испанское женское имя. Видимо, бабушка давала имя. Да, кстати, он больше не звал её по имени, только "девочка". Ну иногда, редко, Идой. Такие вот странности».

Из разговора с Мануэлой Арес:

«Да, да я хорошо помню эту девочку! Мы были в числе первых испанских детей, тех, что срочно отправили в Союз. Идос. Она звалась Идос. А детском доме звали коротко — Ида. Потом про Идос вовсе забыли, и пошло-поехало — Ида. Да, Ида! Вы не возражаете, я закурю да заодно и сяду поудобнее? Хотя имя-то немецкое. Нет в Испании такого женского имени… Она? Нет, не возражала… почему-то… хотя характер у неё был  очень строптивый — испанка же!»

Из разговора с Хосе Фернандесом Санчесом: 

«Ида? Вы спрашиваете про Иду? Да, была такая девочка. Только она не Ида… А-а, знаете уже! Вот полного имени не знаю. Полные имена позабылись… Наверняка Идос… де ла Долорес или ещё как-то… Фамилию её запомнил — Мартинес. Соседи у нас были когда-то с такой фамилией, вот я и запомнил. И внешне её хорошо запомнил... Она плыла со мной на одном корабле. Нас погрузили в Барселоне, наспех... Знаете, во рту ещё стоял запах маминого любимого блюда... Когда сильно голодали — это уже в сороковые годы, — вот именно этот вкус спас меня. Нет, я серьёзно! Что она туда клала, какие заклинания шептала, но весь район сбегался к нашим окнам, когда она готовила. Это такой густой, наваристый суп… Готовила и пела... Так вот, эта девочка, Идос, Ида, тоже пела, и много… Как блюдо называлось? Ох и насмешили! Олья подрида — это так называется. Что, неужели запомните? Конечно, не запомните! Я сам-то помню только во сне…»

Из разговора с Викториано Омбрадосом (один из руководителей испанской общины):

«Вероятно, и у Сталина, и, что подтверждается документально, у Коминтерна и испанских коммунистов во главе с Долорес Ибаррури была мысль превратить увезённых детей в передовой отряд испанского пролетариата, который должен был стать штурмовой колонной грядущей революции в Испании. Немногие догадывались о роли, которая была им предопределена. Немногим она пришлась бы по вкусу. Прожив долгую жизнь в СССР, большинство испанских детей предпочли всё же вернуться на родину. Одни уехали в тысяча девятьсот пятьдесят шестом, в самом начале хрущёвской оттепели, другие — после смерти Франко, в тысяча девятьсот семьдесят пятом — шестом годах, третьи — после развала СССР, страны, в которой они выросли и которую успели полюбить. Но есть и те, кто остался в России навсегда: сейчас их немного, около девяносто человек в разных городах, от Читы и Кемерово до Москвы. Это, разумеется, не считая детей и внуков. 

Вы спрашиваете про девочку по имени Ида? Помню ли я её? Конечно, помню! Такая яркая, смышлёная, непосредственная. Все девочки в то время косы носили — принято так было. Она же утащит ножницы и давай себе волосы резать… как попало, главное — чтобы коротко. Поэтому выделялась всем своим видом, не говоря уже о характере. А характер был настоящий испанский! По-моему, она дружила со всеми, вернее, дралась и кусалась, кстати, как волчонок… Подерётся с девчонками и бежит прятаться в мастерскую к своему немцу. Там работал учитель — немец. Что-то с ногой у него было и лицом… Ему немного за тридцать было или около тридцати лет. Столько времени прошло… Говорили, что она с мальчиками столярничала. Смешная такая была! Кстати, у неё сёстры были, но она с ними не очень в контакте была. Больше вот с этим немцем.

У неё был сумасшедший темперамент, у этой Иды. Она ни минуты не могла усидеть на месте. Ганс умел найти подход к ней. Занять… руки её, что ли. С ним она всё время была занята и заинтересована. Такая крепенькая, смуглая, очень подвижная… Рожицы строила — обхохочешься! С кем дружила? С мальчиками, с самыми непослушными. Когда она "расходилась" и не было никакой возможности её успокоить, то воспитатели звали Ганса. Он находил какие-то слова, говорил при этом очень тихо. Никому не удавалось подслушать, что он ей там нашёптывал в воспитательных целях. Сейчас смешно, а тогда столько хлопот!»

Историческая справка:

«Испанские дети всегда говорили, что встретили их лучше некуда. Они находились под особым контролем: всего для испанцев было определено двадцать детских домов — пятнадцать в России и пять в Украине. На их содержание тратилось в три раза больше денег, чем на советского детдомовца. Испанские дети, прибывшие к берегам СССР, были все разного возраста, это и создало множество проблем. Кому-то через год исполнилось шестнадцать, а кто-то в момент прибытия семилетний держал за руку старшего брата или сестру. 

Содержанием детей ведал ВЦСПС. Воспитанием, разумеется, — Ленинский комсомол. Были, правда, и прекрасные преподаватели, в том числе испанские, но поскольку их убеждения не всегда совпадали с тем коммунизмом, который победил в СССР, некоторых выслали обратно в Испанию, а некоторые — просто исчезли.

В школе родным языком был испанский, русский изучали как иностранный. Наркомпрос специально перевёл для испанских детей пятнадцать школьных учебников по основным дисциплинам: «Букварь», книги для чтения, математику, произведения классической испанской и русской литературы, историю, ­географию...

Это была закрытая система, предназначенная для формирования своего рода молодёжной революционной элиты. Казалось, существовать в таком коконе можно долго. Однако эти планы перечеркнула война. Она перемешала всё общество, снесла все перегородки. 

Испанские дети стали участниками русской истории. Во время эвакуации погибло много испанцев: кто-то не выдерживал холода, кто-то отсутствия еды, кто-то нуждался в медицинской помощи, которую на тот момент не могли оказать. Несколько испанских детей погибло и во время начала блокады Ленинграда. Вскоре, после начала блокады, оставшихся испанцев эвакуировали».

Из письма Франциско Мансильи:

«Наш детский дом в Обнинске с началом войны эвакуировали по Волге в бывшую Республику Немцев Поволжья. Привезли в поселение, которое называлось Базель — по имени немецкого городка на севере Швейцарии. Поразило то, что во всём поселении не было ни одного человека, в то время как амбары и хранилища ломились от зерна, кукурузы, подсолнечника. Везде — достаток и полный порядок. Даже коровы стояли сдоенные. Бедных немцев вывезли в Казахстан в одну ночь, они даже взять с собой ничего не успели… Заходи и живи! Мы так и сделали». 

Из рассказа Паулиты Лопес Гонсалес:

«Уже в зрелые годы, оказавшись в больнице, я случайно встретилась с одной из обитательниц этих немецких поселений. Имени своего я не скрывала, и более того, не скрывала, что я испанка, из числа тех испанских детей, которых привезли в Россию в тысяча девятьсот тридцать седьмом году. И вдруг я заметила, что одна из женщин в палате пристально присматривается к мне. Оказалось, она из тех самых немцев Поволжья, добротные дома которых были в тысяча девятьсот сорок первом году срочно отданы эвакуированным детдомам с испанскими детьми. В то время эта женщина была маленькой девочкой, и неизвестные "испанцы", которые должны были занять их дома, естественно, воспринимались детским сознанием как враги. И вот мы, "враги", встретились в одной больничной палате. Невероятные бывают совпадения...

Нам тогда, в сорок первом, очень помог немец, учитель, не помню, как его звали. То, что мы не умерли от голода при таком хозяйстве, — его заслуга. Испанские дети в немецкой слободе — представляете, что это? Но он молодец! Взял инициативу в свои руки, хотя с нами и директор был. Мы, как миленькие, засучили рукава — есть-то хочется! 

Для работы разбили нас на группы. Мальчики — на подворье, девочки — на домашнем хозяйстве. Так вот этот Ганс везде успевал, помогал, подсказывал, показывал. Мы многому у него научились. Даже хлеб пекли. Помню первый каравай — смех, да и только! Такой твёрдый, пресный… но собственными руками сделанный! И что делать? Съели. Потом, конечно, лучше были. По двое-трое человек пекли хлеб, очень рано вставали… Это я хорошо помню. А как коров боялись! Я такая трусиха была… Корову сзади обходила… Просила постоять со мной кого-нибудь. 

Почему-то по большей части ему, этому Гансу, доверяли… Нет, мы слушались взрослых. У нас и воспитатели хорошие были, но к нему почему-то тянуло… Какую-то защиту с ним чувствовали, с ним уверенней были… Как он с нами оказался? Думаю, это по недосмотру властей. Кто бы мог подумать, что среди испанцев будет немец? Да, а потом вдруг тиф… Ну это уже другая история…»

Из рассказа Франциско Агуэро:

«В тридцатиградусный мороз мы долбили кирками землю, чтобы похоронить умерших от тифа. Единственное, что радовало, — это разгром немцев под Москвой. Рано или поздно продовольственные запасы должны были кончиться. Однажды собрали нас и объявили, что у нас есть два выхода: уехать в Саратов и работать или оставаться здесь и умереть с голоду. Пешком мы дошли до ближайшей станции, потом добрались и до Саратова. Не спрашивайте, как добрались, вспоминать не хочу… это очень тяжело.

…Во время войны меня помотало: был я и в Тбилиси, и в Москве, работал на авиационных заводах, освоил профессию строгальщика — это такая продольная обработка металла. Страшно было работать под бомбами и ночью, когда неумолимо наваливается сон; однажды я на миг заснул, и станок успел "проштамповать" мой палец. На всю жизнь тот так и остался кривым. Позже, уже после войны, я окончил школу фабрично-заводского ученичества, получил диплом штамповщика третьего разряда. Работал на заводе "Комбайн", который в военное время производил самолёты... Потом поступил в сельскохозяйственный техникум в Коломне, решил посвятить себя агрокультуре, после окончания работал в колхозе агрономом. Да и то, что я быстро освоил рабочую профессию, — это всё заслуга нашего учителя. Его звали Ганс, а вот фамилию не помню. И интерес к агрономии он в нас вложил. Хороший был человек». 

Из письма врача Викториано Омбрадоса:

«Ведь три тысячи детей — это не так уж мало. Их имена известны: погибли за нашу победу в Великой Отечественной. Другие — работали на заводах, в колхозах. Потом, когда война закончилась, среди них обнаружилось очень много одарённых людей, за которыми к тому же стояла великая испанская культура. Из испанских детей выросли специалисты по сельскому хозяйству, рабочие, художники, врачи новейших медицинских специальностей, хореографы, режиссёры и даже философ... Но главное — все они, оставшиеся, прожили в России отмеренную им человеческую жизнь, со своими взлётами и спадами, радостью и горем, похоронами и новым рождением. Они стали спутниками этой страны, как, собственно, и я».

Из разговора с Хосе Фернандесом Санчесом: 

«Я ведь тоже вначале пятидесятых годов в Испанию ездил, только никого не нашёл. Такая вот грустная история. Отец, видимо, погиб. А мать… Закурю, извините… Мать пропала — так соседи сказали. Может, партизанила, может, в Европу уехала, не знаю… Слава богу, никто мёртвой не видел... Извините, волнуюсь... Надеюсь, отыщется. Везде пишу... Дом родной заняли чужие люди… Одним словом — Россия стала мне родиной. Я вернулся в СССР. Здесь у меня семья, дети, внуки…

Знаете, со временем, хочешь, не хочешь, всё равно начинаешь сравнивать… И вот что я вам скажу: здесь жизнь лучше. Может, труднее, но лучше, чище, светлее, что ли. Вот взять эту малышку, Иду, опять же. Сложная жизнь у этой девочки, как у нас у всех, но строптивости в разы больше. У неё ведь сёстры были живые, на класс старше. Но теплоты в отношениях как таковых не было. А всё почему? Они, кстати, пропали куда-то. Наверняка вернулись в Испанию. Так вот, вся разница в… ме-нта-ли-те-те, но это я так думаю… Здесь человек любит, так любит… и живут открыто и душой, и домом. Может, я и наговариваю, но почему тогда почти сто человек остались? То-то и оно!

Воспитанием нашим никто не занимался. Всё было построено на личном примере, на труде. Учитель этот, про которого спрашиваете, справился со своей рукой, она у него "заработала". Он всё время что-то мастерил. Что? С палочкой, говорите, ходил? Да, припоминаю… Видно, недолго, раз я не сразу вспомнил. Он ведь и зарядку с нами по утрам делал и… всё-всё-всё… Мы, мальчишки, — за ним по пятам… Он в кабинеты что-то поправить, подтянуть — мы за ним. На школьный двор — мы туда. Даже шторы вместе вешали на окна. Как-то дверь, я помню, с петель слетела. Так эту створку дверную каждый через свои руки "пропустил". Он так интересно говорил — акцент немецкий нисколько не портил, мы все тогда плохо по-русски говорили, — что вот так должна стоять дверь, не должна скрипеть, входить в другую створку. А с замком на этой же двери каждый попыхтел: всем предоставил такую возможность… Представляете, все его беседы помню, смешно вспоминать. Откуда у него столько терпения и… любви к детям… сложным детям, можно сказать "подранкам"?  Ой, а ещё я вспомнил, как он учил пуговицу пришивать… Так аккуратно: вначале измерить расстояние до другой пуговицы, отметить месторасположение и только потом…»

Из разговора с Мануэлем Аресом:

«У меня всё хорошо, спасибо! Дети радуют. Все выросли… Трое, да. В институтах отучились, теперь кто  где… Я доволен своей жизнью. В Испанию? Конечно, ездил, но здесь уже невеста была… Забрать туда? Не-е-е-т, что вы! Здесь лучше… Я здесь в техникуме выучился, жена — медицинский институт окончила. Я работал — она училась, потом она работать пошла участковым врачом в поликлинику. Теперь отделением заведует.  В шестидесятые квартиру получили как молодые специалисты. Для детей тоже всё бесплатно.

…А-а-а, тогда в Испании? Не знаю, почему не остался. В первое время всё было радостно, потом… Не хочу плохое говорить, но сравнивать начал… Не в пользу той, вы понимаете, родины. Родных жалко… Отца уже в живых не было, а мама всё поняла… улыбалась так грустно… Только и сказала: "Возвращайся! Не та мать, что родила, а та мать, что вырастила".  Представляете, до сих пор жива моя мамочка! Пишем друг другу часто. Она неграмотная, так за неё пишут мои сёстры, бывает, что и звонит...  Не знаю, что было бы со мной в Испании».

Из переписки с Дионисио Гарсиа:

«В начале семидесятых Франко ещё был жив, в Испанию уезжали единицы. Да, собственно, все ещё оставались здесь, на московских кухнях: вот, пожалуйста, ­Анхель Гутьеррес — уже прославившийся исполнением главной роли в фильме "Салют, Мария!" Так вот, Гутьеррес уехал в Испанию и основал в Мадриде Театр имени Гоголя и ставит там Гоголя... Так связывает себя с Россией. Обретённая родина — она всё равно родина, только одним она ближе, а другим совсем близко. Помните, как говорила та женщина-испанка, у Тарковского: мол, куда и зачем я поеду? У меня муж русский. Дети русские... В шестидесятые — семидесятые годы так думали ещё все или почти все. Но некоторые продолжают так думать и сейчас».

Из переписки с Идос Мартинес:

«Есть, конечно, что вспомнить! Как жизнь наша в СССР налаживалась? По-разному. В основном было тяжело. Вот представьте себе: вырвали из родных мест и в мгновение ока — в другое место Земли, Земного шара. Растение, если его вот так пересаживать, то гибнет сразу. А мы детьми были. Я ещё к тому же такая непоседа была…  Вот помню… двое учеников в тысяча девятьсот сорок втором году разбили портрет Сталина из рогаток. Потом оправдывались, что тут кругом, везде один Сталин. Так это правда была. Впрочем, им ничего за это не было. Русских бы арестовали, а тут — иностранцы, да ещё и маленькие. Это нам потом объяснили. 

Да, нас плохо кормили, мы голодали. Нечем было кормить. Война шла. Мы понимали. И всё же в СССР рабочий класс жил хуже, чем в капиталистических странах… Меня лично подкармливал Ганс. Он ездил за нами везде, и везде я видела его обезображенное лицо, прямую, сухую фигуру. Он всегда обо мне узнавал… Не могу больше писать. Столько воспоминаний, теперь не усну».

Историческая справка:

«Германия, а затем и Советский Союз вторглись в Польшу, создав новую границу между двумя державами. Договор был полностью расторгнут в июне тысяча девятьсот сорок первого года. Когда немецкая армия осадила Ленинград и двинулась к Москве и на юг Украины, все районы, где были размещены испанские дети, оказались под угрозой. Дети русских испанцев в двух домах Ленинграда выдержали блокаду города немецкой армией в суровую зиму тысяча девятьсот сорок первого — сорок второго года. Триста детей были эвакуированы, как только удалось открыть дорогу, пересечь замёрзшее Ладожское озеро на грузовиках.

Постепенно и с согласия Коммунистической партии Испании различные дома русских испанцев были эвакуированы в районы, которые считались более безопасными, а в некоторых случаях довольно отдалёнными, недалеко от Уральских гор и Средней Азии.

Условия жизни во "второй ссылке" заметно ухудшились. Многие дети умерли или заболели. Туберкулёз и сыпной тиф вместе с экстремальными температурами советской зимы и плохим питанием унесли много жизней. Многие из старших мальчиков записались в Красную Армию. Многие предпочли бороться с фашизмом в России, как их родители в Испании, и отплатить людям, которые принимали их и заботились о них до начала войны. 

...Прорыв фашистов на Восточном фронте. В августе тысяча девятьсот сорок второго года фашистская армия захватила в Красноармейске шестнадцать (по некоторым данным — четырнадцать) испанских детей. В декабре они были переданы Голубой дивизии для репатриации во франкистскую Испанию, где использовались в пропагандистских целях.

…Сто тридцать русских испанцев были зачислены в Красную Армию и служили при обороне главных городов страны, особенно в боях за Москву, Ленинград и Сталинград, некоторые были награждены за военную службу. Семьдесят испанцев погибли в блокадном Ленинграде, сорок шесть были детьми или подростками. Остальным не повезло. Переезды через Советский Союз доставили их в отдалённые места, такие как Самарканд или Коканд, Узбекистан, Тбилиси, Грузия или Красноармейск, Саратовская область». 

Из переписки с Идос Мартинес:

«Уже не помню точно, по-моему, середина или конец сорок второго, нас надо было срочно эвакуировать. После тяжёлой первой суровой зимы с сорок первого по сорок второй год нас перебросили в Среднюю Азию, в Коканд. 

Часто распределяли в неотапливаемые помещения, а для испанцев, как детей, так и сопровождающих взрослых, привыкших к совсем другому климату, холод был крайне мучителен. Были большие проблемы и с продовольствием. Тиф, голод, туберкулёз… Да что там вспоминать. Умирали в той же пропорции, что и русские, украинские, белорусские сверстники. 

Надо было выжить. Голод был страшенный. Вы спрашиваете о воровских бандах? Часто, опять же, чтобы выжить, испанцы организовывали воровские шайки, девочки занимались проституцией. Некоторые кончали жизнь самоубийством. Да, да, было и такое явление!  Дети не справлялись с горем, лишениями. И, чего скрывать, существовали банды испанских детей в Коканде. Это правда, я сама в такой шайке состояла, но, к счастью, недолго задержалась. Ко всем несчастьям, нас били за непослушание, а это для подростков-испанцев, как вы понимаете, было совсем недопустимо… Я выжила и жила дальше... стараясь не оглядываться назад. Очень страшно…»

Историческая справка:

«После смерти Сталина в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году между Испанией и Советским Союзом начался период медленного дипломатического потепления. Испания присоединилась к ООН в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году, а в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году было достигнуто соглашение о возвращении желавших вернуться в Испанию.

С шестидесятых годов некоторые решили вернуться в Испанию, а после падения Берлинской стены и распада Советского Союза многие вернулись. Те, кто постоянно оставался в Советском Союзе, а именно в Москве, обычно собирались в залах фабрики, в клубе Чкалова или в самом Испанском центре (также известном как Дом Испании). 

Дипломатические отношения между Испанией и Советским Союзом не возобновлялись до последних месяцев франкистской диктатуры в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году.

С падением советского режима в конце восьмидесятых — начале девяностых годов оставались в правовой неопределённости до тысячи девятьсот девяностого года, когда испанские суды позволили им восстановить "утраченное" гражданство».

Из разговора с Мануэлем Аресом:

«Вы правы, мне тоже так показалось, что Иде плохо жилось в родной семье. Она ведь тоже ездила в Испанию — это уже после кончины Франко. Но быстрее всех вернулась, но это потом уже… всякие слухи были. 

А тогда немаленькая девочка вроде уже была, но к этому Гансу как приклеилась. Её даже стыдили за это. Ругали на собраниях, будто мешала ему полноценно работать. Ему тоже доставалось из-за неё. Думаю, донос кто-то написал на него, к тому же немец…

Уже в Коканде чего-то она там натворила, и её попробовали наказать физически. Так она так покусала своих обидчиков до крови и — фр-р-р! — сбежала. Никто не искал. Если бы нашли — в колонию загремела. Тогда много детей беспризорников было… Кто-то на войну убегал, кто — отца искать, кто — в поисках лучшей жизни. Знать бы, где эта лучшая жизнь…

Она-то? Слухи дошли… где-то в Казахстане объявилась. Откуда знаю? У нас испанская связь, беспроводная, верная до самых пор. В лагере её видели, под Карагандой… Что она там делал? Найдёте её и спросите!

Что я думаю?.. Я думаю, что он говорил такие слова, которые ни мать родная, ни сёстры не говорили. Где её сестры? Те, по-моему, погибли. Она была ярким представителем испанской жизни того времени. Мы все были… Что бы было с ней в Испании? Думаю, как и с нами, ничего интересного. Извините, мне тяжело говорить».

Из разговора с Хосе Фернандесом Санчесом: 

«После того как мы в Узбекистан переехали, Ганса с нами не было. Не помню, куда он пропал. Как, собственно, многие пропадали. Тогда только о куске хлеба и думали. Мы все подросли, к тому времени и ходили вечно голодные. 

Ида к тому времени такой красавицей стала! Глазища эти… волосы во все стороны, фигура там, талия, грудь и всё такое — такая стала, что люди, несмотря на тяжёлые времена, на неё оглядывались. В какой-то момент она это поняла и… одним, словом, монетизировала свои достоинства. Ни на что не намекаю. Всем было трудно, и все выкручивались, как могли. В сущности она была хорошим человеком… У нас плохих-то не было, такое уж у нас было воспитание.

Что их связывало? Я думаю… это такая вот большая человеческая желанная душевная привязанность. Мы со своими испанцами сплетничали и не раз про эту парочку… Повезло им встретить друг друга. Нет, я не жалуюсь. Да никто не жалуется! У нас у всех крепкие семьи и дети — сплошная гордость! Не знаю почему… но их жальче всех… Он — калека, она — комок нервов… Мы держались на вере и надежде о родине, об Испании. У неё почему-то не было этого. Жила как в последний день. Словно душу по кускам себе резала».

Из телефонного разговора с Идос Мартинес:

«Родина по-настоящему — здесь. Ну как нас называют? Русские испанцы. И это правильно. Война для всех была ужасом, а для нас ещё хуже. Русские девочки, которые работали или учились с нами, могли к матери съездить, поесть домашней еды. Я помню, меня девочка повезла к себе в гости… Это в сорок пятом году было, уже после победы. Она меня пожалела и взяла к себе в дом, на печку русскую... Так я там так плакала. Вначале тихо, по привычке — в подушку, а потом… во весь голос… Перепугала всех. Взрослые окружили меня, тормошат — обидел кто? Я реву, и так мне на душе хорошо, свободно, что ли, делается. Видно, отогрелась на этой печке… Потом ещё приезжала туда и всегда внимание было. — Помолчала. — Да, очень хороший народ... — Вновь помолчала. — Другое дело, что ни вы, ни я ничего не в силах изменить... Я, может быть, и не против была бы прожить жизнь в Испании, но не сложилось.

Моя мать намеревалась снова выйти замуж, поэтому нас, трёх дочерей от одного отца, она отправила в СССР под видом спасения, одну оставила — ухаживать за будущими детьми. Всё предусмотрела. Когда мы садились на корабль, отца уже в живых не было. Сколько времени прошло со дня его смерти и была ли это достойная смерть — не помню, но мы всё знали… Она-то уже жила своей жизнью и строила планы на будущее 

Одна сестра умерла в тысяча девятьсот сорок четвёртом, другая — ещё раньше. Когда я была в Испании, так и не смогла приласкаться к матери. Так и не смогла раскрыться ей навстречу, лечь с ней рядом, как в детстве... Я ведь всё детство с ней проспала в одной постели. Она нас из жизни вычеркнула, и у меня желания остаться не возникло… ещё и потому, что Испания тогда казалась очень консервативной и бедной страной... Столько, сколько мне дал Советский Союз, мне не дала бы ни одна страна».

Из короткого телефонного разговора с Рикардо Гонсалесом:

«Зря вы звоните… Вспоминать ничего не хочу… Всё это тяжело и никому не нужно… И вообще, как вы меня нашли? А, наши испанцы, ну да! Кого, кого? Иду? Зачем? Статью пишете? Почему только про неё? А-а-а, понятно… Нет, встречаться я не буду, не уговаривайте… Коротко буду говорить… 

…Это уже когда в Среднюю Азию ехали… По-тихому, пока все спали… прямо из вагона и вывели, на станции. Рассвет такой, помню, был красный. Меня, Ганса, ещё одного, его не помню, как звали. Он всё спрашивал: куда, зачем? Да, тоже испанца, из наших…

Куда-то везли долго. На машине. Видимо, в ближайший город. Какой? Какой-то был, не знаю… не помню… Как позже объяснили, тогда работала выездная комиссия. То есть приговоры на местах объявляли. Хорошо помню: комната такая была, в ней два выхода. Один выход, значит, в лагерь, другой — расстрельный. Но мы тогда не знали ничего… Завели, объявили и вывели. Ничего не объяснили. В вагоне уже с Гансом обнялись. Поняли, что не расстреляют. Третьего товарища не было, и позже нигде не встретил. Какая формулировка была? Вы хотите узнать по какой статье? Как какая? Изменник Родины!

Гансу, всё понятно, он — немец. Шла война с Германией. А вот я за что? Даже не понимал, когда в лагерь прибыл. Там, как оказался, целый отряд испанцев был. И статья у всех одна — пятьдесят восьмая, пункты — десятый и третий. Квалифицировалось как выражение симпатии, одобрения или поддержка вражеской стороне. Какая симпатия или одобрение, тем более поддержка? Потом я понял, за что арестовали на самом деле. Это я высказался на собрании, когда наши, испанцы решили добровольцами на войну записываться, а я отказался. Вернее, не отказался, а высказался, что СССР мне не родина, что я даже не гражданин этой страны и умирать за чужую землю бессмысленно. То, что русские воевали в Испании, я, видимо, забыл. Молодой был… дурак дураком! Кто-то и донёс… Какой срок дали? Как всем — двадцать пять лет. Хорошо, что не расстрел. Это потом я в штрафную роту записался и призвался, уже под конец войны. Не хочу говорить об этом.

Почему не вернулся в Испанию? Так любовь у меня здесь образовалась! Конечно, ездил, родственников повидал. Про то, что сидел в лагере, — никому ни слова. Как реабилитировали? После войны… Видимо, повезло. Я, в общем то, не в обиде…

Вы Ганса нашли? Иду ищите! Найдёте Иду — найдёте и Ганса! Она возле него всегда была рядом. Помню, он звал её так вот ласково — "девочка". Хотя никогда не упоминал про неё в разговорах. Да о своём, личном, он и не говорил. Хороший человек, хоть и немец. Нас ведь в лагере, позже, уплотнили, и все мы там, в бараках, перемешались… А он как был человеком — им и остался. И кто рядом с ним был, в том числе и я, людьми сохранились. Мне потом так это помогло на фронте. Может, поэтому и выжил. И после войны не потерялся, и полюбить силы нашёл… Так вот. Все ужасы военного штрафника пережил… 

Ничего особенного он не делал. Но была в нём какая-то человечность, рядом с ним себя уважаешь. И внимание, и говорит с тобой с особым уважением. Словно всё внутри у него только к тебе повёрнуто. Всё, больше не могу говорить, и вы больше не звоните!»

Из рассказа при личной встрече с Идос Мартинес:

«Ну, что рассказывать?.. В конце сорок пятого ударилась я в бега… Была причина… Если бы этого не сделала, оказалась бы в колонии. Много дралась. Со всеми ругалась. Ох, я хорошо по-русски научилась ругаться! А дралась я всегда хорошо. Чуть что — руки в ходу! Редко кто со мной дружил. Не умела дружить. Злая была! Но это не вся причина… Подруги? Несмотря ни на что, всё-таки пару подружек были. До сих дружим. Нет, не испанки… Я закурю? — Закуривает не торопясь. — Причина, можно сказать, была глубоко личная. — Улыбается. — Да, вот так… — Опять курит. Молчит. — Помню, помню — книгу или что там, статью пишите? Меня-то вы как нашли? Ах да, спрашивала уже… Да, да, через наших испанцев… Кто живой остался… Пишут, звонят, да, бывает. Но я никого в гости не зову и сама не езжу. Такой у меня трудный характер. В Испании была, давно. Я вам про эту поездку рассказывала… Слушайте, если хотите… Можно, можно записывать на магнитофон. Только я курить буду — волнуюсь…

 В конце войны, как я уже говорила, сбежала я из Коканда в Фергану. Не одна, конечно. Четверо нас было. Такая банда Грини Весёлого. Да и какая там банда? Все младше меня были. В Фергане получше: базары и народу побольше. Там на одном из базаров увидела человека с обожжённым лицом. Верите — пошла за ним как привязанная. Конечно, ошиблась… Тогда впервые и поняла, чего мне или, вернее сказать, кого мне не хватало в жизни — вдруг сознание проснулось, что ли, после… животного какого-то состояния. Думай, не думай, ничего про Ганса не знала. Потерялись мы с ним. И вот тут… Надо сделать паузу... — Закуривает снова и долго молчит. — Я тогда поняла, что Ганс для меня… только он, ну, в общем, только с ним… хотела…

Из Ферганы перебрались мы в Ташкент. Не спрашивайте, как и в каком виде. На зверей похожи были. В Ташкент попали мы уже вдвоём — с самим Гришкой Весёлым. Куда остальные делись? Не спрашивайте — не знаю, не помню. Он — вор-карманник, а я, значит… помощница его… Сама, слава богу, в карман чужой не лезла… Видно, Матерь Божья за это и отметила меня своей благосклонностью.

Как-то вечером сидела в своей будке, сухари грызла… Знаете, такая дощатая, заброшенная сапожная будочка на краю базара. И слышу разговор двух забулдыг. Они, видимо, и прятались, чтобы поговорить под шкалик с водкой. Вот услышала и вся будто потянулась к ним, к этим алкоголикам… Говорили они тихо, почти шёпотом, и я, конечно, многое не услышала и не поняла, но то, что услышала… Один другому впечатлениями делился о том, что, дескать, наши немцы, советские, как могли в лагеря попасть? За что, дескать? Ну ладно пленные — те фашисты, а наши-то волжские почему? И про неведомые мне Казахстан, Караганду, Долинку… Так уши "грела", что чуть в эту самую щель, из которой подслушивала, не провалилась. — Смеётся. Потом долго кашляет. — Почему-то решила, что там его искать надо. И правильно решила! Где тот Казахстан, быстро выяснила, что по соседству. А где искать Караганду? Начала я думать… Но прежде всего себя оглядела и пришла в ужас. Вся грязная. На голове — колтун. Вши по мне ползают… Уже тогда курить пристрастилась. От меня люди шарахались… — Закуривает. — На следующий день вечером побила я Гришку, крепко поколотила. Впервые потребовала не кусок лепёшки, а весь денежный навар. И, конечно, потеряла товарища. Утром купила себе какую-никакую одежонку, пару чулок… Вот с обувкой совсем плохо было. Украсть пришлось, да, такие вот дела… А потом в баню отправилась, там же в предбаннике и побрилась наголо. В баню-то пускать не хотели… Сунула дежурной из оставшихся денег, та сказала, чтобы я вечером приходила, значит, после всех…

Потом уже дорога была. Чимкент... Там-то я тиф и подхватила. Долго провалялась в госпитале при вокзале. Насмотрелась я там в тифозном бараке… особенно, в детском — врагу не пожелаешь! Дети перед смертью маму спрашивают… только её и просят, даже в бреду… Нянечки, медсёстры просто с ума сходили, но ничего поделать не могли. Где взять этих мам? Даже если она на этом же вокзале полы моет или рядом побирается и двадцать раз на дню в госпиталь заглядывает — не пускают, это же тифозный барак!

Так вот там-то я свою законную справку и получила. То есть документ, удостоверяющий мою личность. Из вредности записалась как Ида Мартинес. Это потом уже, в Караганде, когда на паспорт меняла эту самую справочку, тогда первоначальное имя записала. А тогда… мне казалось, что он ищет меня как Иду. Одним словом — напридумывала себе…

Как в Джамбуле оказалась, не помню… Видимо, ещё лихорадило. Только там я на работу устроилась. Карточку рабочую получила, в общежитие — койку. Да-а-а… Там-то я всё про Караганду спрашивала, так, потихоньку. Узнала, денег подкопила на билет, значит. Тут и война закончилась. Победа у всех, конец всему. Зато у меня только началось... — Снова взялась за сигареты. — Не буду рассказывать, как до Караганды добралась. Всё это тяжело, да и неважно… Устроилась на шахту учётчицей. На ходу училась. Людей нигде не хватало… Год или два обустраивалась, оглядывалась… Вечернюю школу рабочей молодёжи окончила. А как же? Спросит меня Ганс, как, что, а я ему — в воровской шайке наводчицей промышляла? Стыдно! 

Тогда я вроде, как дружить — ну как "дружить"… общаться, что ли, по-человечески начала со сверстницами разными: и русские, и казашки, и кореянки, и еврейки были. Все войной побитые. В основном молчком за ними ходила. Тогда и в гости начала ходить. Всё смотрела, как люди живут, какие в семье отношения, как говорят, что делают, как делают. И тогда ко мне всегда и везде стали хорошо относиться, и я старалась… ко всем хорошо, по-доброму относиться. Хотя… столько раз хотелось накричать, ударить, всё бросить, убежать, а куда? В степь к волкам? Живёшь-то среди людей. Значит, надо жить по-человечески. Стисну зубы и... Да что там говорить. Ломала себя, готовилась к лучшей жизни —  Улыбается. Молчит.  — После школы и курсов перевели меня наверх, в контору, уже посменно работала, легче стало и лучше. Комнату в бараке дали. Крохотную, как будка на Ташкентском базаре, но отдельную и свою. Я уже и поправиться успела, и швейную машинку освоила, на курсах. В библиотеку ходила, свободно книжки читала на русском языке — язык у меня улучшился. Знаете, с появлением, вернее с этой идеей найти Ганса, будто в себя пришла, очнулась, повзрослела… Как-то просыпаюсь и поняла надо ехать в ту самую Долинку, искать его. А это сорок пять километров от Караганды, Осакаровский район...

   Молчит. Перебирает редкие фотографии.

   —Давайте сделаем перерыв? Тяжело мне, устала… сил нет. Завтра приходите. Нет, никакой помощи не надо.

   Плачет.

            Из рассказа, при личной встрече, Идос Мартинес(продолжение).

   — Ничего у меня не получилось… Выслушать — выслушали, а потом сунули под нос пятьдесят восьмую статью и погнали взашей. Проваливай, враг народа твой Шнайдер!  Приговаривали, скажи спасибо, что не расстреляли, а потом перешли на личности… Дескать, испанцы здесь тоже «прописаны», и ты захотела? Сейчас мы тебя быстро устроим…

   Пауза. Молчит.

   — Вернулась я домой, в свой барак и долго плакала, и это в последний раз в жизни. Всё оплакала! И свою жизнь — трудную и его жизнь — проклятую… Всё приговаривала: бедный, Ганс! Потом утерлась и поняла, что без него… Ну, в общем, как в кино! Да- да, поклялась, можно и так сказать.

   Смеётся.

   — Я ведь с психа в техникум поступила. Вечернее отделение. Время шло. Я училась терпеливо и копила силы.  С сорок девятого начали давать свидание. Как сейчас помню… Какой-то предбанник… Я, значит, в белом платье, туфли парусиновые, косынка ажурная на плечах. Вся такая взрослая, серьёзная, а главное, спокойная. Он меня как увидел, как заплакал: Девочка моя! Кинулся руки мои, в шрамах, целовать, а я же, к тому времени, от плакалась… Стою, как истукан, только ком в горле перекатываю.

   Смеётся.

   — Поговорили. Пожалели друг друга и отправилась я обратно… Поняла, что болен он. Жёлтый весь, худой, кадык торчит, руки-ноги плетьми висят, глаза совсем прозрачные стали. Что делать? Если с ним, что… я поняла — мне не жить!

   Что спрашиваете? Любовь? Не знаю… Слов таких я не знала… только понимала, что это мой человек. Мой понимаете?! На всём белом свете — он только мой!

   Через неделю, буквально, может, чуть больше, приехала, а он в лазарете… отходит говорят, осталось немного. Тут я, видимо, вспомнила, что я испанка и та Кармен — мне родственница. Пошла в местную комендатуру... Одним словом, после недолгих там…перевели его на поселение и я с ним. Вы же понимаете, что я без деталей и подробностей рассказываю вам… Как безнадёжного перевели в посёлок и там мы расписались. Вот так вот!

   Молчит. Волнуется. Вспоминает.

   — Выходила я его. Именно выходила, вниманием своим, заботой. Уж забо-о-отилась!

   Из лекарств ничего не было, но кругом же люди… Среди людей жить я уже научилась. Общими силами, так сказать.

   Из ложечки кормила, сама умывала, на горшок сажала. Он стеснялся, до слёз. Так вот и поднялся. Моя забота, его характер… долго потом ещё слабым был, но уже ногах… При этом я работала. Иногда чувствовала себя лошадью… загнанной. Сил вроде, как только на одно дыхание и осталось, но посмотрю на него, а он улыбается — и всё, жить хочется!

   Потом жили… в страшной нищете, тяжело работали, но дружно… Его все любили, все до единого!  Хозяйством мало-помалу обзавелись.

   Козу ведь завели. Ой, столько смеху с этой козой! Это, правда, уже со временем… Она худая, рёбра наружу.  У неё козлёнок был, то ли умер, то ли мёртвый родился, то ли украли…Страшно вредная была, видимо из-за несостоявшегося материнства, но при этом гордая, что по три капли молока в день даёт…. Убредёт, бог знает куда! Я бегаю, ищу её, найду, приведу домой, так она ещё и упирается. Жили, втроём, под одной крышей. На ночь всё норовила к нам, под бок прилечь, видно, мёрзла… К Гансу всегда ластилась, как кошка. Хотя я кормила, траву для неё собирала, и ухаживала. Так он ведь, с ней, разговаривал, как с человеком, с разумным существом… А я, чуть что — под зад пинком, эту козу драную… и никаких разговоров!

   Смеётся. Молчит.

   —Его, после выздоровления, перевели на завод. Был там такой небольшой заводик масло делали и маленькая сыроварня. Вот там и работал, а я, значит при нём, в конторе, как вольнонаёмная. В первое время всё выбегала смотреть, не упал ли?

   Маслодельни эти весьма успешно работали на базе животноводческого хозяйства. Хозяйство большое было. Молоко от коров поступало на завод для переработки. В основном работали простые заключённые и специалисты, но были и такие, как Ганс, после лазарета.

   Что делали? Масло, в основном. Сливочное и топлёное в промышленных масштабах.  Ганс работал в цеху по переработке побочных продуктов, там… пахта, сыворотка и прочее.

   В пятьдесят девятом в Караганду переехали совсем. Там лабораторию открыли.  С Ганса сняли все обвинения. Да, да моими стараниями. Уж как я старалась! А он мне:

   — Девочка, справедливость всё равно есть!

   Конечно есть, если с кулаками! Я разве против?! …

   Смеётся.

   — Ну, вот она и восторжествовала… моими стараниями. А дальше… дальше я вернулась на свою шахту работать. Уже в отделе работала, в плановом, техником. В Майкудуке двухкомнатную квартиру дали, в новом доме. Здесь я тоже постаралась...

Пришлось горлом брать этот профком. Скандалила страшно, пока на льготную очередь поставили и то получили не сразу

   Смеётся.

   Я помню, поднялись на пятый этаж, вошли… В свой дом! Я пошла по комнатам и давай фантазировать, что где будет стоять и висеть… а он, взял за руку и говорит:

   — Посиди, девочка, послушай, пусть дом тебя примет, это последнее наше пристанище…

   Молчит.

   — Всегда мне помогал, всегда. Знаете, как мы стирали?! Он в одном тазу, я рядом, в другом. Отжимал бельё только он… Потом машинку стиральную купили… полуавтомат, это позже… Сумки никогда не позволял таскать самой, а я всё равно… я его жалела, он — меня… Здоровья-то нет, ни у того, ни у другого! Простите, мне бы водички…

   Пьёт воду.

   — Он до самой пенсии работал в этой лаборатории. Она занималась усовершенствованием технологии продукции животноводства. Без специального образования, от природного дарования. Знаете, как его ценили?! Он и после, как ушёл на пенсию, всё ходил туда. Всё что там чинил, проверял, консультировал. Я уж ворчала, ворчала. Здоровья у него не было совсем. Что говорите? Дети? Нет, детей не было и не надо! Такая трудная жизнь. Столько видела всякого горя. Нет, не хочу!

   Долго молчит.

   — Вот, кстати, испанцы были в лагере. Вот это тема… Представляете?! Целый барак был. Так вот, когда узнали, что я — испанка, меня, в посёлке часто в качестве переводчика использовали. Все по той же статье сидели, по пятьдесят восьмой, пункты разные были. Старалась, как могла, помочь своим землякам и ни о чём никогда не расспрашивала.

   …Конечно, в войну многие погибли. Очень много испанцев погибло. Нашу родину, с вами, защищали. Теперь так могу говорить.

   Я особо ни с кем не поддерживаю связь, не хочу. Начинаются… разговоры, пересуды…что ты? как ты? А как могла, так и жила! Это моя жизнь, моя судьба и его! Да, намного старше, да немец…

   …Что о нём рассказывать? Он родился где-то под Веной, в маленьком городке. В семье католического священника. Отец — немец, а вот мать то у него еврейка… Как Ганс рассказывал… редко он это делал, пару раз-то всего навсего и откровенничал… Матушка редкая красавица была. Как он вспоминал… рыжая, но тёмного золота… Её родители не давали согласия на брак. Отец её, то есть дед Ганса, был каким-то банкиром. Видимо, своего, из еврейской семьи, хотели.

   Вот они и бежали, венчались и родили детей. Его и двух младших сестёр. Кстати, младшую сестру звали — Ида. По его рассказу старшая была ярко рыжая в мать, а младшая — в отца тёмная.  Да, он тоже говорил, что, когда меня увидел, аж растерялся, так я похожа неё или она на меня?

   Улыбается.

   — Мне тоже интересно было бы посмотреть на неё, но нет никакой возможности. Он ведь горел… одежда горела на нём несколько раз. Фотография была вместе с документами, но всё сгорело… 

   Ганс делал запрос в Красный Крест, в архивы немецкие сразу после войны и в конце шестидесятых…

   Закуривает.  

   — Получили в начале семидесятых, когда в Германии открылись кое-какие архивы. Все погибли в концлагере. Причём все в одном — Маутхаузен. Сначала арестовали мать и девочек. С отцом беседовали. Чистокровным арийцем был, к тому же сан священника над ним… Семья отца какой-то аристократической фамилии, поэтому и беседовали. Вроде был предложен выбор отказаться от жены и дочерей… Не договорились. В итоге арестован за несогласие с политикой фюрера и за брак с еврейкой. 

   Отец содержался в Гузене, в каменоломнях. Умер незадолго до освобождения. А мать и сестёр сожгли… где-то в филиале этого же лагеря. Сейчас уже не помню, недалеко от Линца. Город такой, недалеко от Зальцбурга…Ганс говорил, что места там просто сказочной красоты. Вот там и сожгли…

 

 

   Он когда этот документ получил, три дня молчал. А потом сказал, что так и должно было случиться. Что отец сам, благословил его на борьбу с этим злом… Я тогда съязвила, дескать и в лагеря советские тоже…  Ох, как он на меня посмотрел! Я язык то и прикусила.

   Покипела, покипела и успокоилась. Моя-то мать жила в Испании, в своём доме, при муже, с тремя сыновьями... Одним словом, где его семья и где моя?

   Нет, Ганс священником не хотел быть. А тот и не заставлял его, такая вот семейная редкая демократия. Он работал, несмотря на семейный достаток, кстати, не только в столярных мастерских. Потом фашисты к власти пришли, и он воевать пошёл.

   Закуривает.

   — Ещё говорил, что, если бы не война, он обязательно в университете учился бы. Уже готовился к экзаменам, к репетиторам ходил. А девочки, сёстры его, те не-е-ет… Их к лучшей жизни готовили… Достойное, образование, музыка, живопись, языки и всё такое… Женщин из них готовили, самых настоящих женщин для достойных мужчин! Всё это в огонь! 

   Я тогда поняла, что многое он от отца своего взял. Видимо, всё взял. От характера до… Вы знаете, как он спит?  Руки под щёку подложит… ещё и улыбается. Ведь это, просто, счастье встретить такого человека! Понимаете?! Мы часами говорили…

   На каком языке говорили?

   Смеётся. Кашляет.

   — На русском… на русском, конечно, говорили. При чём, чисто, практически без акцента, если успели заметить. Мы долгое время в библиотеку с ним ходили. Да в не в одну, в две, а то в три… в центральную ездили. За ручку ходили и под ручку, всяко…

   Смеётся.

   — Столько всего перечитали. Потом обсуждаем… с ним до полуночи. Проснулся как-то ночью, это уже перед самой смертью, и будит меня:

   — Отец пришёл, во сне приснился.

 

   Я спрашиваю: Чего хотел?

   Помолчал, улёгся на подушу и улыбнулся:

    — Благословил, — говорит. —  Значит, я всё правильно в этой жизни делал, всё по- божески.

   Где сейчас Ганс Оттович? Как где, на кладбище… где же ему быть? Долго болел, всё переживал, как меня одну оставит? А я ведь не задержусь на этом свете.

   Вот, в воскресенье к нему в гости собралась, приглашаю. Он рад будет познакомиться.

   Долго смеётся. Потом с надрывом кашляет.

   — Весёлая? Я? Смеюсь много? Это я после его ухода смеяться стала. А с ним, всё строгая была. Прожили с ним, в этой квартире, почти двадцать лет. Жили хорошо. У нас друзей много было, в основном его. Ни о чём не жалею… Нет, жалею, об одном, что не встретила его там, в Испании. Но тогда была ребёнком и это была бы другая судьба! И не понятно, какая легче?

   Снова кашляет.

   — Что спрашиваете? Хотела бы я вернуть всё назад? Зачем?! Ни в коем случае! Я всё прожила, всё пережила, за всё заплатила и ничего не жду, и не хочу. Нет, не горюю. Только жду встречу со своим бедным Гансом. 

            Послесловие

            В основу данного повествования легли фотографии, выставленные в музее им. Кастеева г. Алма- Аты, сделанные казахстанским фотографом Юрием Беккером. Сам стенд, снимки маленьких испанцев, в том числе с учителем столярного дела в мастерской, короткие пояснения под ними и послужили отправной точкой для  расследования данной истории.

            Изначально планировалось написать книгу о жизни испанских детей в СССР, но об этом много написано и рассказано, поэтому автор решил рассказать об одном отдельном уникальном случае.

            Частный случай, описанный в рассказе, никак не любовный, но о великих чувствах людей в самые тяжёлые исторические времен, когда, казалось бы, всё против них.  

            Период данного рассказа охватывает от конца тридцатых до начало восьмидесятых годов, то есть часть двадцатого столетия.

            Материал был крайне разрозненный, без дат и точных географических названий, поэтому, долго лежал «в столе», ещё и по причине… не интереса нового поколения к исторической правде, но оправдание данного рассказа — в искреннем желании высказать правду о человеческих ценностях вне времени и эпох.