Исследование отсутствия

Раз

 

И вот эти портретные облака, которые не пейзаж, а натюрморт. Вот удивляющие друзья, которые вклеиваются портретами в сердце, как пелось в одной песне. Вот песни, что переворачивают мои песочные часы игриво. Вот игра в жизнь с Богом, игра, подобная шахматам, о Господи. 

И нет тебя.

И тебя тоже нет.

И, может быть, ещё кого-то для полного портрета. 

Это отсутствие божественное? Это божественная игра в шахматы?

Я не умею играть в шахматы, так что трудно сказать, с кем вместо меня играет Бог.

Но нет тебя.

Особенно тебя нет, больше всего тебя нет!

(Нет и тебя тоже, но чуть меньше.) 

Особенно тебя нет, слышишь?!

Слышишь ли ты твоё до обидного громадное, гулкое отсутствие в моей жизни?

Слышишь?
Слышишь: тебя неееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттттт. 

Ты вырезал свой портрет из моего сердца. Выкрал. Уничтожил. 

А что там вместо тебя?

Гул. 

Гул-гуууууууууууууууллл.

Гули-гули. 

Всю меня можно заполнить. Всю без остатка, много мясных волокон во мне, все мясные волокна моей психеи. 

А тебя нет нееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееет. 

Вместо тебя присутствует твоё отсутствие.

Не ты там присутствуешь, во мне.

Не ты, то есть антиты. 

Антиты. 

Твоя злая тень. Твоя болезненная тень.

Тень тени. 

Ты в моём Аиде, а я Персефона, но не твоя жена, ибо ты только тень, а не Бог подземного царства. Ты только тень, и я с трудом различаю твою тень среди прочих. 

Но я помню её запах. Тень запаха. 

Когда кто-то навязчиво отсутствует, значит, он присутствует наоборот.

Ты навязчиво преследуешь меня наоборот — своим отсутствием!

Да пропади ты пропадом!

Но ты не пропадаешь пропадом. 

Ты антипропадаешь. 

Ты антиприсутствуешь. 

АнтиТы. 

Но вот эти портретные облака, которые не пейзаж, а натюрморт. Вот удивляющие друзья, которые вклеиваются портретами в сердце, как пелось в одной песне. Вот песни, что переворачивают мои песочные часы игриво. Вот игра в жизнь с Богом, игра, подобная шахматам, о Господи. 

А я учусь играть в шахматы.

 

 

Два

 

Пока грузится Автопортрет в аду Мунка

перебираю чётки зла.

Перебираю чётки дня.

А может быть, тебя.

А может быть, себя. 

В этой странной пустоте, в ужасе небытия, в ужасе бытия, в повседневных привычных мунках. 

Вспоминаю моменты нашего взаимного отвержения, наших тайных явных мунк с тобой. Как однажды ты предложил мне прочитать книгу и потом её обсудить через неделю. И в твоём навязывании своей книги был крик о любви. И в моём нежелании читать твою книгу был крик о любви.

В отчаянии я побежала встречаться с одним юным поклонником, который видел во мне милфу. А я не видела в нём никого. Это всё от отчаяния. И когда мы шли с ним из кафе, а потом распрощались, меня охватило ещё большее отчаяние. Я теряла тебя и делала всё, чтобы ещё больше тебя потерять. И тут ты позвонил и показал, какие брюки и курточку хочешь купить, сетуя, что ты уже староват, наверное, для таких джинсов в обтяжку, а я горячо уверяла тебя, что совсем-совсем не староват! 

И сейчас мне хочется сказать тебе много-много горячего. Может быть, обжигающего. Или тёплого. Или тёмного.

Никогда ни с кем я так долго не расставалась.

Третий год — ужас. Ужас. Ужас.

Любовь ли это? Хочется мои чувства назвать так красиво, хотя слово «любовь», как и «красота» давно стали симулякрами, кавычками без содержимого. 

А мои чувства к тебе — что-то подлинное?

Подлинная зависимость?

Подлинная рана?

Да, вполне.

Да, вполне. 

 

 

Три

 

Когда ты не открываешь своего лица, а демонстрируешь лишь несколько симпатичных масочек, я за ними вижу другого тебя. И эта игра не лишена тайной порнографии, сарказма, маразма (и что там ещё в рифму, кроме привычного оргазма?). 

Носи масочки, меняй, ведь неизвестно, полюблю ли я твоё лицо, как эти изящные масочки. 

А его лицо я только-только начинала любить, и тут он натянул самую толстую, самую непроницаемую маску, а я в ответ надела свою пугающую маску, и так прекратилась наша странная игра, оставив двух проигравших. 

Среди иллюзий, среди лёгкого весеннего бреда и бремени лет, среди моих друзей и подруги, среди толпы и пустых парков мне одиноко без тебя, носитель масок, волшебный трюкач, ноунейм и ноумен, который, как никто другой отражает моё потерянное лицо.

 

Четыре 

 

1.

Вдох, выдох — и воссоединяюсь с собой, которую понять всё равно полностью не в силах, или это я с собой играю в загадочность, заигрываю с тайным. 

В нашей большой близости с тобой, любимый, что было правдой и что ложью? Что исчерпывается проекциями и моей неисчерпаемостью? И где начинается неисчерпаемость тебя? 

Исчерпали ли мы нашу любовь? Мне всё кажется, что нет, и её глубины гудят до сих пор во мне. Её утробный голос шевелит мою рану.

 

2.

Но когда человек после иллюзий узнаёт правду, то, что принято считать правдой тут, хочет сбежать от неё и убедить себя, что за этой правдой кроется ещё одна правда, а за той — ещё одна, пока он не увидит ту, что ему приятна, а не наоборот, на этой правде можно остановиться и не просыпаться в ещё один сон. 

И когда я пытаюсь убедить себя, что это конец, что наши отношения с ним кончились, что это непоправимо, кричу сама себе: «Это ещё не вся правда! За этой правдой кроется другая, тайная правда, в которой он так же, как и я, видит вероятность бесконечности». 

Однако удобно-неудобная правда такова, что есть дно. Даже если у дна любого дна — только космос. Но кто туда захочет выйти? В безвоздушное пространство, где нет места земной жизни. И если Бог таится в космосе, среди этой тёмной материи, то самое время вернуться на землю, в её исчерпаемость, уткнуться в её дно, как в стенки утробы, как в стенки вагины, как в стенку, что между нами. 

 

3.

И, возможно, исчерпаемая жизнь предложит мне ещё одну возможность с намёком на космос (хаос).