Нити солнца

Самолёт затрясло от ветра, едва он начал спускаться. С высоты в круглое окошко виднелась внизу извилистая река, сверкавшая в лучах безжалостного солнца. Отсюда земля казалась коричневой, тёмной и мёртвой, без единого намёка на холмы или горы, без пятен зелёного, синего или любого другого цвета, означавших жизнь. Самолёт накренился так сильно, что линия горизонта пропала из виду, а сумки в верхнем багажном отсеке с шумом покатились из одного бока в другой. Аружан смотрела в окно на бледно-голубое небо, которое сменялось серой дымкой облаков по мере снижения, облака закрыли солнце, погрузили салон самолёта в сумерки, словно исполинская заботливая рука прикрыла собой слепящий свет, и наступило облегчение. Самолёт накренился ещё сильнее, Аружан закрыла глаза и представила, как он переворачивается и падает. Это было бы самым лёгким способом уйти, уйти без объяснений, а главное — у родни не возникло бы нужды искать ответы на вопросы. Она представила, как лежит в прохладной, сырой земле, что сейчас распростёрлась внизу, и от этой мысли ей стало спокойно, но воздушное судно плавно выровнялось и продолжило спуск.

Едва она покинула утробу самолёта и ступила на трап, как на неё обрушилось солнце. Горячие, злые лучи стремились припечатать к земле всё живое, выжечь дотла, превратить в золу и пепел. Аружан сразу же вспомнила, почему уехала отсюда и не возвращалась — этот край не для людей. Не для нормальных людей.

Аружан продвигалась к стеклянным дверям вместе с другими прибывшими. Она заметила мать, терпеливо ожидавшую в зале внутренних рейсов. Аружан оглядела толпу встречающих, выискивая другие знакомые лица, но никого не увидела. Она снова перевела взгляд на узенькое радостное лицо матери. Едва Аружан прошла сквозь раздвижные двери, мать тут же двинулась ей навстречу, распахнув объятья.

— Молодец, что приехала, — сказала Мират, стискивая Аружан и целуя дочь в щёку. — Подождём багаж?

— Я без багажа, — ответила Аружан, дёрнув плечом, на котором висел синий рюкзак.

— Почему так мало вещей? — не унималась мать. — Разве ты не взяла отпуск?

— Взяла, — сказала Аружан и нацепила тёмные очки.

— Вот и чудненько.

Аружан заметила брата, который стоял в стороне и с кем-то разговаривал.

— Камбар, пошли! Аружан тут, со мной! — крикнула мать, и на её голос повернулась едва ли не половина присутствующих.

— О боже, мам, обязательно так кричать? — громко зашипела Аружан, прибавляя шагу, торопясь выйти на улицу, пока кто-нибудь в этом зале не узнал их семью и не стал приставать с расспросами.

Они вышли из здания аэропорта и направились к парковке. Мират шла на шаг позади дочери и только сейчас поняла, что та сильно не в духе. Аружан не приезжала домой почти десять лет, с тех пор как закончила университет и осталась в большом городе. Мират сама ездила к ней несколько раз, но тогда ничего не заметила, только то, что дочь много работает, платит бешеные деньги за квартирку в старом доме и совсем не завела друзей. Однако теперь, глядя в ссутулившуюся спину, она заподозрила, что с дочерью не всё в порядке, и не только с телом, но и с головой. Аружан за тридцать. Одета она была во всё чёрное, словно приехала не на светлый праздник, а на похороны. Чёрный цвет худил и без того тощую фигуру. Мират знала, в чём причина хандры молодых женщин, этих современных старых дев, которые в тридцать ещё мнят себя юными девушками, колют в лица препараты молодости, до одури занимаются спортом и сидят на всяких диетах. Им всем кто-то вдолбил в голову, что молодость продлилась, но на самом деле тридцать есть тридцать, а никак не восемнадцать. Тело стареет и изнашивается. Мират не питала иллюзий и никогда не считала, что роды омолаживают, но рождение детей, хоть и отнимает много здоровья, придаёт женщине смысл жить дальше. В этом возрасте женщине положено быть замужем и иметь детей, тогда и дурь вся из головы выйдет.

— Как там твой жених? — спросила Мират, останавливаясь у старенькой «тойоты».

— Ты прекрасно знаешь, что мы расстались. — Солнце больно жгло спину, и Аружан на ходу сняла свой чёрный пиджак. — С мужчинами я больше не встречаюсь. И не надо знакомить меня с холостыми сыновьями своих подруг, соседей и тётушек. И я не буду ходить к родственникам на чай, на бешбармак или что там ещё вы делаете.

— Ну уж к Маржан-апа ты не можешь не пойти. Она моя сестра, и она специально к твоему приезду накрывает на стол. Я обижусь. — Мират поджала губы. — Тебя не было десять лет. Им интересно посмотреть на тебя.

— Как в зоопарке.

— Ну у нас вот так. Люди общаются, выражают гостеприимство…

— Хорошо, хорошо, только замолчи. — Аружан выдохнула со стоном и топнула в отчаянии ногой. — Где он ходит, я от этой жары сейчас умру!

— Да что с тобой?

— У меня депрессия.

— Нет такой болезни.

— Как скажешь.

Как раз подоспел Камбар, подошёл к Аружан и неуклюже, по-медвежьи стиснул её в объятиях. Он забрал у неё рюкзак, хотя тот вовсе не был тяжёлым, и втроём они сели в машину. Мать села на переднее сиденье, поэтому Аружан расположилась на заднем, вольготно расставив ноги.

— Ты чего такая худая, прямо скелет, — сказал Камбар.

— Зато ты растолстел. У нас в семье теперь гармония.

— Жена откормила, — хохотнул Камбар, хлопнув себя по животу.

— Да, — закивала Мират, — повезло нам с Дианой. Представляешь, — она повернулась к Аружан вполоборота, — за сорок минут родила. Еле успели доехать до роддома. Что-то ты бледная, от жары?

Камбар протянул Аружан бутылку воды, которая оказалась настолько тёплой, что едва не вызвала у неё рвоту. И она внезапно поняла, что здесь умирать ей никак нельзя, поскольку тогда её могилу будет круглый год освещать это убийственное яркое солнце.

О смерти она начала думать так давно, что уже и не помнит, когда это началось. Сначала была бессонница. Аружан работала в частной клинике врачом УЗИ и порой уставала так, что засыпала на диване сразу после ужина, не в силах добраться до кровати. Затем на неё напала сонливость. Она засыпала таким крепким сном, что несколько раз опоздала на работу. Теперь её единственной целью стал сон — спать так долго, чтобы проснуться без будильника и почувствовать силу к жизни, но этого не случилось. Следом наступило расстройство пищевого поведения. Она пристрастилась к сладкому, запоем смотрела сериалы. Этому поспособствовал долгожданный отпуск длиной в два месяца. И вот после отпуска, выйдя на работу, она обнаружила, что мир вокруг поблёк, словно кто-то установил ей на глаза чёрно-белый фильтр. После цвета исчезло и всё остальное: звуки, запахи, вкус, смех, чувства. В конце концов коллеги заметили её состояние и заставили обратиться к психиатру. Врач прописал ей антидепрессанты, на которые у неё случилась аллергия, поэтому она прекратила их принимать. Но и есть она перестала. Она похудела и стала ощущать себя телом, медленно превращающимся в собственную тень. Всё чаще ей хотелось укутаться в мягкий плед, и она стала носить одежду слоями, но парадоксальным образом эти же слои порой ощущались как вымокшее тяжёлое одеяло, которое навсегда окутало её своей тяжестью. Даже освобождаясь от одежды и лёжа в ванной, она теперь чувствовала его вес. 

Где-то там, сквозь депрессивный туман, иногда прорывались звонки матери. Мать, словно издеваясь, каждый раз звонила с радостными новостями: Камбар влюбился, Камбар женился, у Камбара родилась дочь. Единственной реакцией на эти вести был перевод денег. Так Аружан покупала себе тишину и платила за своё пренебрежение семейным долгом.

Мысль о собственной смерти пришла к ней так естественно, словно она следовала заложенной в неё программе. Однако Аружан всё же решила съездить напоследок домой, чтобы попрощаться с родными. И вот она тут. Сидит в машине своего брата, обливаясь потом от жары и сухого воздуха.

Камбар был старшее её на два года, однако именно она защищала его от драчливых пацанов в школе. И она же оплатила его лечение, когда он надорвал спину на работе. Сейчас Камбар работал водителем большегруза на месторождении и каждые две недели ездил на вахту.

Аружан смотрела, как дурашливо он крутит руль, как беззаботно смеётся, буквально заливаясь смехом, словно трёхлетний малыш, и никак не могла осознать, что этот здоровенный младенец стал отцом. Она вспомнила своего покойного отца, сурового мужчину с большими мозолистыми руками, с запахом настоящих сигарет и изредка крепкого алкоголя, с низким голосом и раскатистым смехом. Он всегда казался ей воплощением настоящего мужчины: крупный, грубый, с волосатой грудью. Камбар, круглый и гладкий, настолько не походил на отца, что иногда к Аружан закрадывалась мысль, уж не подменили ли брата в роддоме?

— Ну а ты когда замуж собираешься? — спросил Камбар, поправляя зеркало заднего вида, чтобы посмотреть ей в глаза.

Но прежде чем Аружан открыла рот, Мират уже замотала головой, предупреждая сына, чтоб помалкивал. Он непонимающе нахмурился.

— Я что-то не так сказал?

— Камбар, Аружан не в духе, оставь её в покое.

— А что с ней?

Но Мират не ответила. Она вдруг повернула голову к окну и замахала рукой, как ловят такси, давая понять, чтобы сын остановил машину.

— Смотри, смотри, вон Берик. Салихи сын. — Мират показала пальцем на молодого мужчину, стоявшего у серого автомобиля.

Камбар притормозил и, высунувшись из окна, закричал:

— Эй, Берик, эй! Аружан приехала! Помнишь мою сестру? Она не замужем!

— Помню! Как дела, татешка?

Услышав приветствие, обращённое непосредственно к ней, Аружан пригнула голову и зашипела брату и матери:

— Боже, поедем мы или нет?! 

— Матери не забудь передать приглашение на бесик-той! Я ей позвоню! — крикнула Мират, наклонившись к водительскому окну.

Брат с матерью интенсивно замахали руками, потом Камбар махнул рукой в последний раз, поднял окошко и нажал на газ.

Аружан смотрела на коротко стриженый затылок брата и на тщательно уложенное и выкрашенное в каштановый цвет каре матери и уже начала жалеть о своём приезде. Эти двое так по-собачьи радуются жизни и так преисполнены простого житейского счастья, что у неё от тоски скулы сводит. Неужели они не видят, как бессмысленно их существование? Что они по кругу снова и снова проживают жизнь, совершают глупые обряды, следуют устаревшим традициям, едят, размножаются, и, спрашивается, для чего? Она, по их меркам, старая дева, её карьерные успехи никому не интересны, хотя деньги её они охотно берут. Аружан, конечно же, знала, что овулярный резерв женщины ограничен и по времени, и по количеству, и как врач она всегда советовала женщинам рожать как можно раньше. Но это ведь вопрос выбора, разве нет?

— Повторяю в последний раз: я замуж не собираюсь, — сказала Аружан, сдерживаясь, чтобы не закричать. — Не надо сватать меня первым встречным.

— Берик не первый встречный, — возразила Мират, как всегда понимавшая всё буквально. — Ты и сама его помнить должна, он же ходил с тобой в одну школу, всего на два года старше.

— Не помню я никаких Бериков! — истерично вскрикнула Аружан так, что брат с матерью переглянулись и промолчали всю оставшуюся до дома дорогу.

— Приехали, — сказал Камбар, паркуя машину на обочине дороги у большого двухэтажного коттеджа.

Мират выскочила первой и, открыв заднюю дверцу, подала руку Аружан.

— Подыши. Не торопись. У нас тут воздух чистый.

— Мам, — устало произнесла Аружан, выбираясь из машины и отталкивая руку матери. — У меня депрессия. Чистый воздух тут не поможет.

— А что поможет? — простодушно спросила Мират, словно намеревалась немедленно кинуться на поиски заветного лекарства.

— Уже ничего.

Мират махнула на неё рукой, затем открыла ворота, но не пройдя и пяти шагов, остановилась у клумбы с ярко-оранжевыми цветами.

— Ох, совсем ссохлись от жары. Это бархатцы. А там настурции. Смотри, как распустились. В прошлом году у меня почти ничего не цвело из-за поздних заморозков. Гортензия не прижилась. Хорошо, хоть петуньи радуют каждый год. Вон они, в кадках, — тараторила Мират, указывая рукой то в грядку, то в клумбу, то в вазон. — Как трудно в нашем климате выращивать цветы! Зато люди, как только входят к нам во двор, сразу замечают, как у нас красиво и зелено.

Аружан вспомнила пышные кусты гортензии, нарциссы, ранние тюльпаны, которые росли у подъезда её дома в Алматы. Их добровольно выращивала какая-то соседская бабушка, которую Аружан видела каждое утро согнутой в кустах, когда отправлялась на работу. Она недоумевала, почему мать продолжает жить в этом богом забытом городке, если можно переехать куда-нибудь ближе к ней, где плодородная земля и мягкий климат. Очевидно, матери нравилось преодолевать трудности, чтобы потом хвастаться своей стойкостью.

— Мам, я пойду в дом.

В доме пахло так, как пахло всегда: баурсаками, варёным мясом, старыми коврами и маминым кремом «Нивея». Аружан почувствовала ностальгию и удушье одновременно, отчего испытала лёгкое головокружение уже в прихожей.

В просторном холле их поджидала Диана в ярко-красном халате на молнии и в нарядном белом платке. На свадьбу к брату Аружан не приезжала, но мать регулярно снабжала её фотографиями семьи, так что невестка оказалась точно такой, как на фото. Она расцеловала Аружан в обе щёки, сообщила, что стол уже накрыт к чаю, и убежала проверить малышку.

— Почему так жарко? — Аружан взглянула на выключенный кондиционер. — Где пульт?

— Мы не включаем кондиционер из-за ребёнка.

— Жару младенцы переносят ещё хуже, чем взрослые.

— Хочешь посмотреть на малышку?

— Нет.

— Пойдём, выпьем горячего чаю с молоком, — не стала спорить с ней Мират.

— Вы хотите, чтобы я совсем померла? — огрызнулась Аружан и, подхватив свой рюкзак, направилась к лестнице. — Мне надо отдохнуть.

Она медленно поднялась на второй этаж, где из круглого холла четыре двери вели в разные комнаты, и прошла в свою старую детскую. Аружан повалилась на кровать, пахнувшую свежим постельным бельём. За окном слышались всё те же звуки из прошлого, словно время в этом доме остановилось: лай собак, одинокое мычание коровы, грохот проезжающих машин. Она лежала и думала о смерти.

Однажды она уже пыталась покончить с собой, но из этого ничего не вышло. Она представила, как некрасиво рассыплются её мозги на асфальте у подъезда, как ужасно она будет выглядеть повешенной, с вывалившимся языком и мокрыми колготками. С некоторого времени поиск способа стал её главной целью. Может быть, в этой комнате, где всё ещё стоял гарнитур салатового цвета и воспоминания подстерегали из каждого угла, она найдёт лучший способ. Может, это случится само собой, как частенько умирают люди, заснув и не проснувшись.

Надо ли оставить предсмертную записку матери, где она бы объяснила всё, что с ней происходит? Или хотя бы попыталась объяснить. Конечно, никто из её родни не поймёт, зачем она это сделала — здоровая, молодая, не обременённая детьми, с нормальной работой и зарплатой. Но что-то грызло Аружан изнутри, какая-то бессмысленность и тоска. Её психолог часто называла три вещи: безопасность, любовь, внутренние опоры. В общем-то, Аружан с ней была согласна и спустя месяцы терапии стала лучше разбираться в своих травмах, вот только что с ними делать, так и не поняла. Где искать внутренние опоры? Это копание в собственной психике казалось ей сродни её копанию во внутренностях пациентов. Экран аппарата УЗИ с человеческими органами, которые она каждый день созерцала, давал представление, как всё устроено, но не особо помогал лечению. Пациенты по-прежнему умирали от рака, младенцы замирали в утробах, в почках образовывались камни. Что-то плохое случалось до, но люди часто не чувствовали боли, не распознавали симптомов вовремя и лишь пытались бороться с последствиями.

Со своего положения в кровати Аружан увидела ярко-синий кусочек неба в щели между занавесками и косые солнечные нити, падавшие на пол. Она подумала, что в этот раз точно найдёт способ, и недолго осталось ей прятаться от солнца. С этой мыслью она заснула.

Когда она проснулась, солнце уже скрылось за крышей соседского дома. Аружан спустилась вниз, в столовую, где Диана, сидя на стуле, держала ребёнка. Сноха достала грудь, которая размером оказалась больше головы младенца, и приложила к ней малышку. Та схватилась за тёмно-коричневый сосок и начала чмокать с такой жадностью, словно стремилась высосать из матери жизнь. Аружан представила младенцем себя и свою мать, которая так же ворковала над ней, а она смотрела на неё серьёзными глазами.

Одной рукой Диана ловко придерживала малышку, а второй разливала чай.

Глядя, как Диана пьёт чай, одновременно кормя грудью, Аружан застыла.

— Ты как молочный завод. Непрерывное производство.

Диана рассмеялась.

— Я постоянно хочу пить. Иногда встаю ночью, ставлю чайник и пью, пока все спят. Ты разве не идёшь к Маржан-апа? Мама уже оделась, ждёт тебя во дворе. Камбар вас отвезёт.

— А ты не поедешь?

— Нет. Мне ещё к празднику готовиться. Столько дел. Два дня осталось.

Аружан кивнула и пошла обратно в комнату — одеваться. Поскольку она привезла с собой лишь одно сменное платье, его и надела.

— Опять чёрное! — воскликнула мать, едва Аружан вышла из дома.

Сама Мират нарядилась в грязно-розовый брючный костюм.

— Оно в белый в горошек, — пробормотала себе под нос Аружан, садясь с машину.

— На, — мать протянула ей красную помаду и зеркальце. — Накрась хотя бы губы.

— Да, накрась губы. Ты похожа на труп, — усмехнулся Камбар.

Аружан молча взяла помаду и провела ею по губам, вдруг осознав, что это, в сущности, уже не важно и спорить не имеет смысла.

Дом Маржан-апа стоял на широкой улице, которая сейчас называлась проспектом аль-Фараби. Раньше здесь располагалась взлётная полоса, Аружан вспомнила об этом, и цепочка мыслей потянула её назад к синеве небес, в которой она парила ещё утром, но сейчас этот факт почему-то казался ей далеким событием из прошлого, тогда как настоящее настырно вторгалось в её личное пространство: лаем собак, скрипом отворяющихся ворот, смехом.

Две хорошенькие снохи встречали их у порога: одна в голубом халате, другая в зелёном. Они поклонились Аружан, как старшей, но она забыла, что в ответ надо произнести благословение, и молча уставилась на молодых женщин. Спасла от неловкости Мират, пробормотала пожелания долгих лет и счастья. Аружан вымыла руки в гостевом туалете и прошла вместе с остальными к столу: жареные баурсаки, мясная тарелка с казы, жая и карта, салаты, приправленные майонезом, сладости, фрукты, напитки, торт. Сейчас будут кормить и поить, чтобы неспешно расспросить о жизни, выведать новости, которых у Аружан не было, а если бы и были, она бы всё равно не стала ничего рассказывать.

Маржан-апа, старшая сестра Мират, преподавала в местном государственном университете генетику. Она всегда носила серый камзол, украшенный орнаментами, поверх какого-нибудь яркого бордового или красного платья, а вокруг головы повязывала белый платок, наподобие тюрбана, плюс к этому она густо подводила глаза чёрным карандашом по нижнему краю века и красила губы тёмной помадой цвета вишни. У Аружан, протянувшей тётушке руку для приветствия, всё ещё не укладывалось в голове, как такая ортодоксальная на вид апай может иметь какое-то отношение к науке и что-то там преподавать. 

— Что-то ты совсем отощала, — бесцеремонно сообщила тётушка, целуя Аружан в обе щёки, оставляя на них ярко-красные жирные следы губной помады. Она отстранилась от Аружан, чтобы демонстративно её разглядеть. — Что с твоей девочкой? Почему она такая худая? — обратилась она к Мират.

— Много работает, — пожала плечами Мират.

— Это всё от одиночества. Надо почаще приезжать домой.

— Ну живёте вы тут в общине как первобытные люди, и что? — не сдержалась Аружан. Где-то по дороге к тётушке она потеряла последний барьер, сдерживавший её раньше.

— Аружан! — воскликнула мать.

— Мы хотя бы не хотим удавиться, — ответила тётушка, ничуть не обидевшись.

— Никому нет дела, хотите вы или нет.

— Но нам есть дело до нас самих.

— Аружан! — повторила Мират. — Пойдёмте за стол, я проголодалась.

Они прошли к столу, пропуская Аружан вперёд, и Мират стала мотать головой, чтобы остановить сестру от дальнейших рассуждений об одиночестве, но Маржан-апа на неё даже смотреть не стала, озабоченная дерзкими словами племянницы. Едва они уселись за стол, как тётушка снова продолжила:

— У вас там, в больших городах, комфортная жизнь, и, кажется, семья и родня сейчас никому не нужны, какой от нас толк. Но взамен-то вы ничего не придумали. Да, мир вокруг пугающий, и мы мало что можем контролировать, но мы можем стоять плечом к плечу.

Аружан представила рядом с собой брата, мать, сноху плечом к плечу и скривилась от презрения.

— А зачем нам стоять плечом к плечу?

— Против всего мира!

— Миру нет до нас никакого дела. Исчезни весь этот городок с лица земли - никто и не заметит.

— У неё депрессия, — выпалила Мират. — Прости её. Она больна, поэтому грубит.

— Кажется, ты утверждала, что такой болезни нет, мама.

— Это не похоже на депрессию, — медленно произнесла Маржан-апа, наклонив голову и разглядывая Аружан, словно намеревалась проникнуть к ней в голову. — Но с твоей девочкой и вправду что-то не так. Эй, Сабина, когда уже чай дадите? Мы тут рисом подавились! Знаю я их, сидят прохлаждаются там, на кухне, забыли, что у нас гости.

— А когда им отдыхать, если вы их гоняете, как солдат, — пробурчала Аружан.

— Да что с ними будет? Если бы они ещё на работу ходили — сидят дома весь день. Одна забота — обед приготовить да за детишками присмотреть. Я, будучи снохой, успевала и преподавать, и за семьёй присматривать, и дети мои всегда были здоровы.

— Надеюсь, вы не вбиваете эту чушь в головы своим студентам.

— Ха. Сейчас заставить студентов убрать телефон - уже подвиг. У них в голове полно своей чуши, для моей уже места нет.

Аружан хотела возразить что-то ещё, но после такой перепалки почувствовала, что сил не осталось. Да и спорить ей резко расхотелось. Тяжёлое одеяло вновь дало о себе знать, и, опустив плечи, она стала рассматривать своё отражение в чашке чёрного чая. Лишь однажды за остаток вечера она с интересом подняла голову, когда одна из снох стала рассказывать подробности смерти какого-то соседа, который заправил машину газом, но произошла утечка и он взорвался, не успев отъехать от заправки. Аружан этот вариант отмела, поскольку он не давал гарантий и обременял ненужными хлопотами.

Когда следующим вечером они сели ужинать у себя во дворе, окружённые вазонами и ящиками с яркими цветами, мать вдруг заговорила о её личной жизни.

— Когда ты в последний раз ходила на свидание? — спросила Мират.

— О боже, мама, ты опять за своё? Посмотри на меня. Думаешь, мне нужны свидания?

— Почему бы и нет. Ты здоровая, молодая женщина.

Аружан почувствовала, как у неё в животе что-то сжалось, чуть ниже пупка.

— Я не здорова.

— Тебе нужен человек. Надо влюбиться, и всё пройдёт.

— И в кого, по-твоему, я могла бы влюбиться?

Мират задумалась и спустя несколько секунд сказала:

— Помнишь Алика? Он работает в ГАИ. Он тебе понравится.

Аружан фыркнула, но Мират и не думала останавливаться.

— Ему сорок, и он в разводе, но очень хорошо выглядит. Он спортивный, я видела, как он подтягивается на турнике. И он не пьёт и не курит.

— Мам, не думаю, что сорокалетний гаишник, который подтягивается на турнике, сможет вывести меня из депрессии.

— А что насчёт Берика?

— А что, ухажёры на букву «А» уже закончились?

— Не смешно. Я пытаюсь помочь. Берик хороший парень. Заботливый сын, холостой, и руки из нужного места растут. Он неплохо зарабатывает.

— Чем именно он зарабатывает в этом захолустье?

— Да какая разница, ты ведь не замуж собираешься. Достаточно будет сходить на свидание.

— Помнится, раньше ты не разрешала мне встречаться с парнями, всё боялась, что я потеряю невинность и опозорю тебя на весь город. А теперь ты сама станешь предлагать меня мужчинам? В конце концов, это унизительно.

Из дома вышла Диана в очередном ярком платье, на этот раз под цвет петуний, и передала малышку Мират. Малышка расплакалась, и матери пришлось встать и с шиканьем и покачивающейся походкой успокаивать её.

— Ты собираешься на свидание с Бериком? — поинтересовалась Диана.

— И ты туда же.

— Нет. Я только хотела предупредить, что он немного странный. Он симпатичный, но ему почти сорок, а он ни разу не был женат.

И она сделала круглые глаза, означавшие, что определение «холостяк» близко по значению к «ущербный».

— Я тоже не была замужем.

Диана кивнула, и Аружан поняла, что и её саму невестка относит к ущербным.

— Тебе обязательно надо с ним познакомиться, — сказала Диана. — Мама не успокоится, пока не пристроит тебя к кому-нибудь. Но выбор у нас так себе.

Аружан впервые с момента приезда сюда почувствовала усталость и отчуждение. Почти спокойствие. Она взглянула на небо и увидела лишь малиновые облака, очерченные с нижнего края красной каймой, подсвечиваемые последними лучами ушедшего солнца.

Следующим же вечером Мират поминутно подбегала к окну и смотрела на дорогу. Корейский электромобиль бесшумно подъехал к дому без опозданий, она крикнула Аружан, чтобы та не заставляла мужчину ждать и поскорей выходила. Аружан снова надела своё чёрное платье и подкрасила губы маминой красной помадой. Аружан вышла за ворота, поздоровалась с Бериком и села на переднее сиденье машины.

— Шашлык любишь? — дружески спросил он. У него было круглое, плоское лицо, светлая кожа, тёмные усики и аккуратная острая борода. Он носил очки с толстыми линзами. Из кармана выглаженной рубашки с короткими рукавами торчала ручка.

— Да, — сказала Аружан, пристёгиваясь. Она знала, что мать сейчас наблюдает за ними в окно.

Он привёз её в обычное кафе, где меню представляло собой распечатанные листы формата А4 в папке с файлами, пластиковые цветы украшали стены и столы, а местный кот тёрся о ноги клиентов. В воздухе висел запах дыма. Они сделали заказ и посмотрели друг на друга.

— Если не нравится всё это, — он обвёл рукой зал, — можем уйти. Здесь лучший шашлык. Твоя мама сказала, что тебя надо накормить.

Аружан промолчала. Разглядывая его чистое, невинное лицо и глаза, уменьшенные линзами очков, она понимала, почему он нравился матери: скромный, холостой, не бедный. Он улыбался и старался казаться милым, чтобы не получить нагоняй от матери. Однако Аружан чувствовала за его внешним спокойствием внутреннее напряжение. Таких людей она научилась распознавать по взгляду. В нём сквозила пустота, которую ничем не заполнить.

— Чем занимаешься? — спросила она.

— Торговлей.

— Чем торгуешь?

— Всем понемногу. А ты вроде врач?

— Да. В школе любила химию.

— Я тоже. Но я тебя со школы совсем не помню.

— Я тоже тебя плохо помню.

Им принесли шашлык, и они принялись за еду. Аружан ковыряла в тарелке вилкой, не в состоянии определить, действительно ли этот шашлык вкусный. Возможно, так и было. Некоторые посетители курили кальян, который разжигал местный кальянщик. Он подошёл к их столику тоже, но Аружан не успела согласиться, как Берик отказался за них обоих.

— Но я хотела кальян, — сказала она, едва не топнув ногой, как маленькая.

Он растерянно взглянул на неё, словно она призналась в убийстве.

— Твоя мама сказала, что ты не пьёшь и не куришь.

— Я скрываю, чтобы не расстраивать пожилую женщину.

Берик машинально потрогал ручку, торчавшую из кармана.

— И давно ты куришь?

— С восьмого класса, — соврала она. — Пить начала в институте. Мы разводили спирт водой, чтобы препарировать трупы. Ещё у меня были случайные половые связи, я крала алкоголь из магазина и иногда врала пациентам.

Он стал кивать, как иногда кивают старики, выслушивая людские откровения.

— И как же ты собираешься найти себе мужа, если не борешься с вредными привычками? Ведь ты будущая мать.

Аружан театрально вскинула руки.

— Мне нужен человек, который будет меня контролировать. Сама я не справляюсь.

Берик прищурился.

— Тебе надо покрыться.

Аружан заморгала и переспросила, хотя прекрасно его услышала:

— Покрыться?

— Тебе надо покрыться, — повторил он серьёзно.

— Я думала, покрывают самок животных. Как, например, покрыть кобылу или…

Он её перебил:

— Поверить в Бога. Обратиться в веру. В тебе слишком много свободы, а свобода женщину портит. Ты не веришь в брак, в любовь, в материнство. Может быть, тебе не хватает любви, но тебя никто не полюбит, пока ты сама не наполнишься любовью и не начнёшь её отдавать.

— И что же делать? Где взять любовь?

Берик, словно умудрённый жизнью старец, поднял указательный палец вверх:

— Он любит всех.

Аружан как-то заходила в православный храм, когда услышала пение. Пели старушки. Их голоса возносились вверх к купольному потолку. Она отчётливо вспомнила солнечный свет, струившийся сквозь высокие, узкие окна, и чувство своей чужеродности и неуместности. Некоторые из поющих женщин недоуменно поглядывали на неё. Тогда она отступила в тень и вышла сразу же, едва пение закончилось. Она шла домой и чувствовала себя наказанным ребёнком, который подсмотрел в замочную скважину чужой праздник в комнате, доступ в которую ей запрещен.

— Теперь я понимаю, почему ты всё ещё не замужем.

— А ты почему не женат? — спросила она с ехидством.

— Сейчас сложно найти хорошую девушку. Все вокруг феминистки.

Она хотела сказать что-то ещё саркастическое, обидное, но снова накатила усталость, силы закончились, и ей стало всё равно, что он о ней подумает и как закончится вечер. Она смотрела на ручку в его нагрудном кармане и думала: зачем он её носит? Кто в современном мире носит с собой ручки? Возможно, писатели, раздающие автографы, или официанты, записывающие заказ. Он говорил ещё с полчаса, но вскоре и сам заметил, что его речь давно превратилась в монолог. Ему пришлось закрыть счёт и отвезти её домой. У ворот они вежливо попрощались. Аружан смотрела, как бесшумно отъезжает его корейский электромобиль, и только когда фары его машины скрылись из виду, увидела на земле ручку. Она подняла её и щёлкнула несколько раз кнопкой, но стержня внутри не оказалось. Аружан развинтила корпус. Внутри оказалась тонкая сигарета, судя по толстой бумаге — самокрутка. Она помчалась в дом, еле отмахнулась от расспросов матери и поднялась в свою комнату.

С первой же затяжкой она поняла, что не ошиблась в догадках. Аружан прежде никогда не курила, но слышала, что затяжку надо подержать во рту. Она задержала дыхание, а затем выпустила струю дыма в открытую форточку. Сигарета тлела в ночи красной точкой, и с каждой затяжкой ей становилось легче. Стены в комнате раздвинулись, а звуки с улицы стали накатывали волнами: лай собак, шум проезжающей машины, чей-то мужской незнакомый ворчливый голос. Сердце стучало в груди неровно, скачками, трепыхалось, словно мотылёк у огня. Во рту пересохло. Аружан ощутила легкость во всём теле и странную, пугающую эйфорию освобождения от собственного «я».

Открыв глаза, она увидела склонившееся над собой незнакомое лицо. Пожилая женщина с глубокими морщинами между бровей водила над кроватью Аружан кружкой с дымящимся адраспаном и хрипло шептала что-то неразборчивое. Аружан попыталась встать, но женщина властно надавила ей на плечо, заставив снова опуститься на кровать.

— Мам! — крикнула Аружан, и тут же услышала голос матери над головой.

— Я позвала знахарку. Я испугалась! Ночью ты бегала по дому и кричала, что ты нехороший человек и что твоя душа вознеслась и ты теперь свободна! Ты сказала, что давно умерла!

— Но я не умерла. Убери её! — потребовала Аружан, когда знахарка, обнаружив внезапно нечеловеческую силу, ловко перевернула её на живот, словно младенца.

— Солнышко, в тебя вселился джин, — сказала Мират, дрожащим голосом. — Его надо прогнать.

Аружан тошнило, но она перестала сопротивляться. Знахарка убрала её волосы на левую сторону, на секунду замолчала и с невнятным возгласом полоснула ей кожу тонким ножиком за правым ухом. Аружан почувствовала, как её тёплая кровь стекает в чашку, подставленную матерью. Это было оно. То, к чему она стремилась всё это время. Способ не имеет значения. Сегодня вечером, когда уйдут все гости, она выйдет из дома и пойдёт куда-нибудь на окраину города, выйдет в степь, пустит себе кровь и будет лежать, пока не умрёт.

— Не двигайся, — строго сказала знахарка, убирая в сторону чашу с кровью.

Она дала ещё некоторые указания Мират, и вскоре Аружан осталась в комнате одна. Она слышала голоса внизу, ощущала суету перед праздником, но тошнота прошла, а в голове впервые появилась ясность.

Аружан пролежала в полудрёме, не чувствуя времени. Когда мать возникла перед ней, тряся за плечо, Аружан открыла глаза, пытаясь вспомнить, где она и что происходит.

— Начинаем.

Мират помогла ей одеться в платье. Несмотря на душный воздух в доме, Аружан накинула пиджак, чтобы согреться, но плечи её опустились под тяжестью мокрого одеяла, которое никуда не делось. Медленно, словно старуха, придерживая мать за руку, вошла она в зал и примостилась с краю у двери. 

Женщины сидели на корпеше по кругу, в центре которого стоял пустой бесик. Старшая сноха положила под подушку в изголовье зеркальце и ножницы, окурила горящими спичками колыбель.

— Тыштырма[1] забыли! — С этими словами Мират схватила со стола пакет сладостей и стала горстями бросать их в отверстие для нечистот. Старшая сноха, нагнувшись, принялась доставать конфеты из-под бесика и раздавать их гостям.

— Тышты ма?[2]

— Тышты!

Так повторяли женщины много раз, сопровождая свои слова смехом и шутками.

Покончив со сладостями, женщины подали знак Диане, та протянула им малышку, на крохотной голове которой красовалась мягкая алая лента с бантом. Старшая сноха уложила младенца в колыбель и перевязала верёвками, приговаривая пожелания счастья и долгой жизни. Мират закрыла бесик праздничными шторками, украшенными голубым орнаментом. Она сняла с себя камзол и накрыла им бесик.

— А теперь одежда матери, отца, тётушек, сестёр и всей нашей родни, — сказала она. — Давайте, давайте.

Женщины снимали с себя рубашки, кофточки, Диана принесла пиджак Камбара. Кто-то из тётушек вопросительно взглянул на Аружан, и она стянула с себя пиджак и поняла, что теперь почти ничего не весит, тяжесть мокрого одеяла ушла, но вместо легкости её настигло беспокойство. Она смотрела, как родня отдаёт свои вещи: светлые, бежевые, клетчатые, льняные и шёлковые, которыми слой за слоем покрывали колыбель, словно родственники так же, как и она, сбрасывали с себя тяжёлые одеяла и взваливали их на младенца, будто отдавали ей свою невыносимую ношу.

Маржан-апа взяла камчу и, размахивая ею, стала несильно хлестать гостей, обходя зал по кругу. Это не выглядело благословением. Аружан осознала, что это плата наперёд за все обиды, которые причинит малышке её родня. И что, в общем-то, плату за неё саму когда-то уже внесли и всех родственников много лет назад заранее побили камчой. Но она ведь этого не помнит? Она смотрела, как тётушка подбирается к ней, и когда кожаный хлыст прошёлся по её плечу, Аружан вздрогнула и услышала плач.

— Нет, нет! Откройте! Она задыхается там, внутри! — вскрикнула Аружан и подбежала к бесику, раздвинула слои пиджаков, рубашек, камзолов, спортивных курток.

Когда она добралась до шторок и раскрыла нутро колыбели, племянница открыла глаза и посмотрела на неё такими серьёзными глазами, что Аружан не выдержала и отвела взгляд. И она поняла, что не сможет оставить малышку в этом мире одну среди этого скопища дураков, которым только и есть дело веселиться и размножаться, что её миссия — отныне спасти эту маленькую девочку, которая уже так серьёзно смотрит на мир. «Да спит она, ничего с ней не будет!» — рассмеялся кто-то из тётушек, но Аружан заметила блестящие точечки пота на крохотном лбу. Она протянула руку и коснулась его, а когда отняла, увидела прозрачную шёлковую нить, которая тянулась от головы младенца к её руке, словно тонкий луч света связал её с этим невинным существом.