Снова вместе!

Жизнь человека измеряется пятью собачьими.

Первая собака учит тебя. Вторую — учишь ты. Третья и четвёртая — рабочие лошадки и неиссякаемый источник радости. Ну а пятая переживает тебя и скулит, когда ты уходишь в последний путь.

Данияр вспоминал это странное описание роли собаки в жизни человека почти каждое утро в последние три недели. Просыпаясь раньше жены и детей, он молча лежал с закрытыми глазами, силясь вспомнить, где он это читал и на каком языке. Одновременно он настороженно прислушивался к звукам с первого этажа их скромного дома на окраине огромного мегаполиса. Но в последние три недели звуков не было. Ни шебуршания, ни фырканья, ни шагов четырьмя лапами, ни случайного лая на белку или птицу за окном. Спарки был неестественно молчалив и тих. Данияр знал почему и чётко понимал, к чему всё клонится. Это была его первая собака, и, несмотря на своё состояние, она продолжала учить его жизни.

Он ещё не встал, когда Карина начала жужжать кофемолкой внизу, а спустя минуту вдруг вернулась в спальню со слезами на глазах.

— Что случилось? — спросил он её, приподнявшись с подушки на локте.

Несколько секунд она громко всхлипывала, после чего легла рядом с ним и уткнулась ему в подмышку.

— Я погладила его по голове и сказала: «Спарки, доброе утро». А он так грустно на меня посмотрел и даже не встал со своей лежанки! И даже уши не поднял и хвостиком не завилял…

Она вновь начала всхлипывать. Для Карины Спарки тоже был первым псом, и возрастные изменения в собаках она, так же как и Данияр, наблюдала впервые.

После кофе он взял Спарки на прогулку вокруг блока перед работой.

Несмотря на дорогущие таблетки из ветеринарной клиники доктора Гурдипа, артрит в суставах пса ухудшился настолько, что спуск или подъём по ступенькам крыльца занимал теперь несколько секунд и с пяток осторожных шагов вместо одного мгновенного и мощного прыжка, как ещё полгода назад. Они неторопливо топали по мокрой после ночного дождя улице. Осень вступала в свои права, и яркие кленовые листья плотным влажным ковром покрывали асфальт тротуара, но океанские шторма ещё не начались. Бабье лето близилось к концу, — тут Данияр, как он сам это называл, был откровенен с самим собой, — как и жизнь его лабрадора. Спарки, строго говоря, для мира собак оказался выдающимся долгожителем. «Он выиграл в генетическую лотерею» — как однажды заметил доктор Гурдип, чья голова парадоксальным образом всегда была укутана в сикхский тюрбан золотистого цвета, точь в точь как окрас Спарки. Средняя продолжительность жизни этой породы составляла десять — двенадцать лет, а Спарки вот уже несколько месяцев перешагнул порог в четырнадцать. После этого рубежа, однако, началось его увядание. Сначала неторопливое и постепенное, а теперь всё более ускоряющееся.

Они зашли в безлюдный в это время парк рядом с домом. Разлапистые клёны и многочисленные деревья ольхи стояли частично полуголыми, и опавшая с них листва густо усыпала как траву, так и скамейки вдоль тропинки. У одной их них Спарки остановился и стал внимательно обнюхивать что-то. Данияр окинул взглядом мокрую и разноцветную от лежащих на ней листьев скамейку с неизменной металлической табличкой по центру спинки: «В память об Элеонор Джарвис, 1946—2019. Бабушка, мы не забудем твои маффины! Джимми и Криста». Данияру нравился этот трогательный обычай увековечивать усопших родственников не в памятниках на кладбищах, а спонсированием установок скамеек в парке. Скамейка была куда более функциональна, и любой, кто присел на неё отдохнуть, мог с теплотой подумать о тех, в честь кого она была тут поставлена. Он вспомнил об отце, ушедшим из жизни два года назад после долгой и изнурительной схватки с диабетом. Как он приезжал к ним в Сиэтл из далёкого Каракола и часто гулял со Спарки тут, в этом парке. Как играл с ним, бросая ему ветки, которые пёс с маниакальным энтузиазмом приносил обратно, ожидая нового броска. Данияр глубоко вздохнул, посмотрел на небо, затянутое свинцовым покрывалом туч, и почувствовал, как на лицо ему упали дождевые капли. 

— Ну, пойдём, Спарки! Дождик начинается. Да и у меня звонки скоро.

Пёс помочился у ствола высоченного кедра рядом со скамейкой и с мутной грустью в глазах посмотрел на Данияра.

Дома он налил ему полную миску воды и сел работать за компьютер.

Карина уехала в офис. Дети ушли в школу. Звонок с клиентом из Денвера оказался дольше обычного, но результативным. Потом он долго пялился в код и пытался воспроизвести замысловатый баг для другого клиента, из Торонто. Пёс уснул на своей лежанке и дёргал задними лапами во сне, тихо поскуливая. Похоже, ему снилось что-то. Данияр посмотрел на него и усмехнулся. Возможно, ему снился тот бесконечный пляж в Орегоне, куда они брали его несколько раз и где было разрешено гулять с собаками без поводка. Как он мчался вдоль кромки океана, по белоснежной пене прибоя под истошные вопли крачек, гнездящихся на прибрежных утёсах. «Пегий пёс, бегущий краем моря!» — сказала про Спарки тогда Карина, читавшая в детстве одноимённую сагу. Пёс был невероятно счастлив на этом пляже. Глядя на него, счастьем искрились дети и Карина. Глядя на них всех, счастлив был и Данияр. Спарки вдруг дёрнул задней лапой чуть сильнее, заскулил и проснулся. Подняв голову, он посмотрел на Данияра и опять положил её на лежанку. 

Данияр понял, что произошло. Во сне Спарки дёрнулся сильнее обычного и проснулся от артритной боли в суставе.

— Бедный пёс, — вздохнул он и погладил его по голове.

Вечером, когда Карина задала корма Спарки, пёс впервые за всю свою жизнь недоел миску полностью. Это было очень странно и совершенно на него непохоже. Данияр вывел его перед сном на улицу, как обычно, но Спарки не захотел идти слишком далеко, и они вернулись буквально минут через десять. Он тут же улёгся на лежанке и уснул, едва раздувая свои золотистые бока.

Данияр всю ночь плохо спал. Ему снилось, как отец и Спарки медленно бегут куда-то, а он наблюдает за ними со стороны, совершенно не понимая, что происходит и куда они семенят. Оба были весьма довольными визуально, отец весело махал ему рукой, а Спарки бодро вилял хвостом.

Данияр встал раньше всех и спустился вниз первым. Пёс, увидев его, поднял голову и попытался встать, но не смог. Данияр приблизился к нему и присел на корточки перед его лежанкой.

— Как ты? — спросил он его и погладил пса за ушами.

Спарки вновь попробовал подняться, но задние лапы, похоже, его больше не слушались. Данияр осторожно приподнял его, подхватив за круп, но тщетно. Передние лапы работали, а вот задние казались совершенно безжизненными.

Карина спустилась вниз и вопросительно смотрела на них, переводя взгляд с мужа на собаку и обратно. 

— Что происходит?

— Похоже, надо звонить доктору Гурдипу, — мрачно ответил Данияр, продолжая гладить Спарки за ушами, чувствуя, как руки его холодеют от осознания той грани, к которой вплотную приблизился пёс.

Спарки умер через двое суток. Во сне и без каких-либо звуков.

Доктор Гурдип честно признался, что ничего сделать уже было нельзя и что необычно длинная для лабрадора жизнь Спарки подошла к биологическому концу. Данияр долго убирал оставленные псом физиологические нужды, а потом, завернув бездыханное тело собаки в старую простынь, отвёз его в клинику доктора Гурдипа для кремации. Карина плакала весь день. Дети, увидевшие смерть впервые в жизни, летаргически и молчаливо сидели на кухне, с ужасом понимая, что у всего бывает свой конец.

На следующее утро Данияр пришёл в парк, но уже один. Он дошёл до той самой скамейки, где Спарки помочился под стволом кедра, и долго пялился в табличку, упоминающую неизвестную ему Элеонор Джарвис, ушедшую из жизни ещё до пандемии ковида. И вдруг яркая идея пронзила его мозг, словно молния сумерки во время грозы. 

А через год в этом же парке появилась ещё одна скамейка и табличка на ней гласила: «Барлас-ата и Спарки — снова вместе!»