Часы Кафки

Перевод с английского — Андрея Сен-Сенькова

 

Твой щенок мёртв

 

он попадает под машину.

находишь его на обочине

и хоронишь.

тебе плохо.

тебе больно,

но ещё больней думать о дочке,

ведь это её любимец,

она так привязалась к нему.

пела песенки

и позволяла спать в своей кроватке.

ты пишешь стихотворение об этом.

пишешь для дочки

о щенке, попавшем под машину,

и о своих чувствах,

как несёшь его в лес

и хоронишь глубоко-глубоко,

и стихотворение получается хорошим,

ты почти рад, что щенок

погиб и стихотворение получилось

просто выдающееся.

затем садишься и пишешь

стихотворение об уже написанном стихотворении

на смерть щенка,

и пока пишешь,

раздаётся крик женщины, она выкрикивает

твоё имя

по слогам,

сердце твоё останавливается.

спустя минуту ты продолжаешь писать.

она кричит снова.

ты поражаешься, насколько долго всё это длится. 

 

Течение

 

У этих рыб нет глаз,

серебряные рыбки, что снятся мне,

мечут икру и молоки

в карманы моего мозга.

 

И среди них есть одна —

грузная, покрытая шрамами, но молчаливая, как все остальные,

держащиеся против течения,

закрывающие свои рты против

течения, закрывающие и открывающие рты,

чтобы держаться против течения. 

 

 

Романтизм

 

Здесь нет ясных ночей.

Мы узнаём о них в полнолуние.

Целую минуту чувствуем что-то одно

и что-то другое в следующую.

 

 

Кровь

 

Мы играли в кости, у стола нас

было пятеро, не считая крупье

и его помощника. Кости были

в руке мужчины,

стоявшего рядом.

Он подул на пальцы и произнёс

«Давай, детка!»,

нагнувшись для броска.

В это самое мгновение из его носа

закапала яркая кровь, забрызгав

зелёное сукно стола. Он уронил

кости. Поражённый, сделал шаг назад.

А когда кровь стала капать на рубашку,

пришёл в ужас. «Господи,

что со мной происходит?» —

закричал он и сжал мою руку.

Я услышал, как заработали

механизмы Смерти. Но я был

молод и пьян. И хотел играть.

И не хотел его слушать. Поэтому ушёл.

И никогда не возвращался, и не вспоминал

об этом до сегодняшнего дня.

 

 

Обнажённые Боннара

 

Его жена. Он рисовал её сорок лет. Снова и снова.

Обнажённая на поздних холстах та же самая

молодая обнажённая, что на ранних. Его жена.

 

Просто он помнил её юной. Какой она была

в молодости. Его жена в ванне. У туалетного столика

напротив зеркала. Без одежды.

 

Его жена, прикрывая руками грудь,

смотрит в сад.

Солнце одаривает теплом и красками.

 

Здесь расцветает всё.

Она дрожит, молода и желанна. Когда она умерла,

он рисовал ещё какое-то время.

 

Нарисовал несколько пейзажей. Затем умер.

Его положили рядом с ней.

С его молодой женой.

 

 

Часы Кафки

 

Моя работа, с жалованием всего восемьдесят крон, —

это восемь-девять часов бесконечности.

Я пожираю время вне конторы, как дикий зверь.

Я мечтаю оказаться когда-нибудь в другой стране,

сесть в кресло и смотреть в окно на поля сахарного

тростника или на мусульманское кладбище.

Я жалуюсь не на саму работу, а на рутинное,

вязкое время. Часы в конторе сплошные!

Я чувствую давление этих восьми-девяти часов

даже в последние полчаса работы. Это похоже

на поездку в поезде, продолжающуюся ночь и день.

В конце ты полностью раздавлен.

Ты больше не думаешь о коррозии двигателя,

холмах или равнинах, ты думаешь: что-то 

случилось с часами. Теми, которые не выпускаешь

из ладони. Ты встряхиваешь их. И медленно

подносишь к уху в недоумении. 

 

 

Бальзак

 

Я думаю о Бальзаке в ночном колпаке после

тридцати часов, проведённых за письменным столом,

с запотевшим лицом,

в халате, прилипшем

к волосатым бёдрам,

он, почесываясь, задерживается

у открытого окна.

Снаружи, на бульварах,

пухлые белые ручки кредиторов

поглаживают усы и галстуки,

юные леди мечтают о Шатобриане,

прогуливаясь с молодыми людьми, а

мимо с грохотом проезжают пустые экипажи, пахнущие

смазкой для колёс и кожей.

Подобно огромной ломовой лошади, Бальзак

зевает, фыркает, переваливается с боку на бок,

ковыляет к туалету

и, распахнув халат,

выпускает мощную струю мочи в

ночной горшок начала девятнадцатого века.

Кружевная занавеска

колышется на ветру. Ждать! Осталась последняя сцена

перед сном. Его мозг кипит, когда

он возвращается к столу — перо,

чернильница, разбросанные страницы. 

 

 

Ночью лосось покидает реку

 

Ночью лосось

покидает реку и направляется в город.

Он избегает заведений с такими названиями,

как «Foster's Freeze», «A & W», «Smiley's»,

но подплывает ближе к жилым

домам на Райт-авеню, где иногда

ранним утром

можно услышать, как он дёргает дверные ручки

или натыкается на провода кабельного телевидения.

Мы ждём его.

Мы оставляем открытыми задние окна

и кричим, когда слышим всплеск.

Утром одни разочарования. 

 

 

Менуэт

 

Яркие утра.

Дни, когда я хочу так сильно, что не хочу ничего.

Только эту жизнь, и ничего больше. Ещё,

Надеюсь, что никто не придёт.

А если кто-то, то пусть она.

Та, у

которой на носках туфель — маленькие бриллиантовые звёздочки.

Девушка, которую я видел танцующей менуэт.

Старинный танец.

Менуэт. Она танцевала его так,

как нужно.

И так, как хотела.

  

 

Давайте поревём, ваша честь 

 

Кричать от боли, плакать, звать на помощь,

вообще звать — всё здесь описывается как «рёв».

В Сибири ревут не только медведи, но и мыши, и воробьи.

«Попалась кошке и ревёт», — говорят там о мыши.

  

 

Зал для вскрытий

 

Тогда я был молод и обладал силой десятерых.

Я думал, что способен на всё. Хотя

в мои обязанности входило по ночам убирать в зале для вскрытий

после того, как коронер закончит работу. Но

иногда он заканчивал раньше или позже.

И, да поможет мне бог, оставлял всё

на специальном столе. Маленький ребёнок,

неподвижный, как камень, и холодный, как снег. В другой раз —

огромный чернокожий с белыми волосами, у которого

была вскрыта грудная клетка. Все его органы

лежали в лотке с головой. Из шланга

текла вода, над головой горел свет.

А однажды на столе я увидел ногу,

женскую ногу. Бледная и стройная ножка.

Я знал, что это такое. Я видел их раньше.

И всё же у меня перехватило дыхание.

Когда я возвращался вечером домой, жена говорила:

«Милый, всё будет хорошо. Мы сменим

эту жизнь на другую». Но это не

так просто. Она брала мою руку в свои ладони

и крепко сжимала, а я откидывался на спинку дивана

и закрывал глаза. Думая о... чём-то.

Не знаю, о чём. Но я позволял ей подносить

мою руку к своей груди. И в этот момент

Я открывал глаза и пялился в потолок или

в пол. Затем мои пальцы касались её ноги.

Которая была тёплой и изящной, готовой задрожать

и слегка приподняться от малейшего прикосновения.

Но мой разум был затуманен. Ничего

не происходило. Всё происходило на самом деле. Жизнь —

это камень, который со скрежетом стачивает тебя.  

 

 

«Реки открывают рты, когда соединяются с морем».