Новый метод

Стоял тихий осенний день. Мама всю дорогу из школы разговаривала с кем-то по телефону. Серёже было скучно и немного грустно, и, чтобы развлечься, он ловил срываемые ветром кленовые листья.

Наконец закончив разговор и попрощавшись, мама спросила, как прошёл день.

— Нормально, сегодня почти ничего не задали. Только окружающий мир, прописи и на следующую неделю выучить стих.

— Хорошо. Как сделаешь уроки, можешь поиграть. Игрушки я, когда убиралась, сложила в шкаф. А мне надо будет сегодня вечером уйти по делам.

Уроки Серёжа сделал прямо за кухонным столом во время ужина. Мама пожурила его за легкомысленное отношение к учёбе, но ругаться не стала.

Закрыв за мамой дверь, Серёжа побежал в свою комнату, открыл шкаф и достал из него сложенную поверх одежды клетчатую сетку с игрушками. Многие девочки в его классе носили в школу кукол, а мальчики — машинки и трансформеров, и Серёжа стеснялся того, что до сих пор играет с мягкими игрушками, поэтому делал это дома втайне от всех. Он бережно достал их из сетки и посадил на пол полукругом вокруг себя.

Их было пятеро: весёлый плюшевый медведь Миша, две милые мышки-сестрёнки Пика и Сика, старая и мудрая крыса Симона и молчаливый кролик Генрих.

Серёжа стал ждать, мысленно призывая их к жизни.

Наконец, Мишка чихнул и бодро пробасил:

— Привет, дружище! Давно ты про нас не вспоминал, я уже соскучился.

— Мы тоже соскучились, — пискнули мышки и полезли обниматься.

— А мы с Генрихом начали сомневаться, что ты вообще вытащишь нас когда-нибудь из этого шкафа, — недовольно проворчала Симона, отряхивая от пыли плюшевый кусочек сыра, с которым она никогда не расставалась.

— Ну вы что, ребята, я всего пару дней с вами не играл, — оправдывался Серёжа, обнимая мышек.

— Две с половиной недели, — мрачно констатировал кролик Генрих.

Серёжа опешил. Он не заметил, как быстро пролетело время.

— Я обещаю больше не забывать про вас. Пойдёмте на кухню пить чай? У меня есть конфеты, я вас угощу. Посидим, поболтаем.

Все уже было засобирались, но Генрих поднял лапку:

— У нас нет времени. Нужно кое-что решить.

Симона подняла его длинное ухо и быстро зашептала:

— Мы же договаривались: не при нём. Давай потом сами решим, это же ребёнок.

— Я всё понимаю, — раздражённо ответил Генрих, понизив голос, — но у нас больше нет времени, это последний сеанс связи, он должен сделать выбор.

Серёжа и раньше замечал, что среди весёлых игр и разговоров его друзья иногда становились серьёзными и обменивались загадочными фразами о чём-то своём, скрытом, непонятном ему. 

— Может, наконец, расскажете мне свой секрет? — улыбнулся Серёжа. — Я обещаю, что никому не скажу.

Генрих молча кивнул. Пика взяла Серёжу за указательный палец своими лапками и внимательно посмотрела ему в глаза. Серёже отчего-то стало грустно и тревожно.

— Серёженька, мы тебе раньше не рассказывали, потому что так было нужно. На самом деле ты один из нас.

— Но я вроде не плюшевый, — пошутил Серёжа, но никто не засмеялся. Серёже стало ещё тревожнее.

— Мы тоже не плюшевые, — продолжила Сика, — мы совсем другие, но, чтобы общаться с тобой, мы как бы…

Генрих переглянулся с Симоной. В её взгляде читалась усталая безнадёжность. Всё было бессмысленно. Серёжа ничего не помнил и не мог помнить — они обсуждали это с ней много раз.

Генрих закрыл глаза и под успокаивающий мышиный писк и шелест ветра за окном в очередной раз начал проматывать события последних восьми лет в надежде найти какую-нибудь зацепку.

 

Восемь лет назад они с командой заключили контракт с небольшим исследовательским агентством на проведение эксперимента по десантированию на незарегистрированную планету с использованием нового метода. Живые телесные скафандры, паразитирование, биороботы, стратосферное наблюдение — все эти способы не позволяли полноценно понимать особенности чужеродных разумов и внедряться в их социум. Новый же способ давал такую возможность, как бы перенося сознание десантника в тело новорождённого аборигена с возможностью в любой момент извлечь это сознание и вернуть в тело настоящего носителя. Так объяснили улыбчивые роботы-менеджеры, а после дали кучу денег, гору разного оборудования, инструкцию для чайников, как им пользоваться, и, всё так же улыбаясь, намекнули, что отработать надо тихо, не привлекая внимания и не задавая лишних вопросов.

Сейчас задним числом Генрих понимал, почему планета была выбрана на окраине галактики и почему само агентство не решилось на эксперимент, найдя на магистральном хабе команду разорившихся наёмников с просроченными лицензиями, которые были готовы на всё — лишь бы собрать деньги на трансфер в родную систему. Дело было, конечно, не в нелегальности экспериментов подобного рода, как они с Симоной думали раньше, и не в опасности местных примитивных разумных форм жизни. Дело было в самом методе.

Вначале всё шло по плану. Оборудование отработало штатно, прицельная фокусировка прошла успешно, и 5 марта 2003 года по местной временной шкале Серёжа появился на свет в семье, которая много лет не могла завести детей.

Первые годы связи с ним не было, потом, когда его разум достиг необходимого минимума развития, в его уютный безмятежный мирок начали внедрять фантомную память из мозга носителя. Для коммуникации и наблюдения был создан защищённый телепатический канал связи, соединявший его разум с остальными участниками команды через характерное для человеческих детей на ранних стадиях развития общение с игрушками.

Эти воспоминания из прошлой жизни должны были постепенно восстановить в человеческом ребёнке их друга и соратника — опытного десантника и бывшего боевого офицера коалиционного флота.

Но что-то пошло не так. Серёжа видел эти фантомные воспоминания во снах, проживал опыт, который должен был его изменить и вернуть его настоящую идентичность. Он видел свою прошлую жизнь. Сияние двойной звезды его родного мира, навигационные огни главной магистрали, стройные ряды атакующей армады сектантов в сиянии красного гиганта Антареса. Но раз за разом, когда он просыпался, его разум очищался, и, кроме тревожного послевкусия, не оставалось ничего. Симона, как бывший врач-психолог, предложила идею внедрения воспоминаний во время бодрствования, и иногда, задумавшись во время какого-нибудь скучного урока, Серёжа видел продолжение своих снов. Но всё было тщетно. Фантомная память не приживалась. Это значило только одно — Серёжа себя не помнит и уже не вспомнит, коммуникация по линии игрушек с ним в ближайшее время оборвётся по причине взросления, и он застрянет на этой далёкой планете на весь свой человеческий срок, пока его умирающий разум в последней попытке зацепиться за жизнь не сфокусирует его обратно в носителя.

То, что высадку пора сворачивать в аварийном порядке, было ясно уже давно. Но в инструкции мелким шрифтом было обозначено главное правило — обратная фокусировка возможна, только когда объект захочет этого сам. А Серёжа всё никак не хотел. То ли потому, что человеческая идентичность оказывалась сильнее и агрессивнее, подавляя первые ростки его настоящей личности, то ли потому, что подсознательно он выбирал быть человеческим ребёнком, а не прожжённым жизнью и закалённым в боях боевиком.

Ждать дальше не было возможности: время играло против них. Навигационный цикл заканчивался, и оставаться на орбите до следующего открытия магистрали они не могли: запасов жидкого азота не хватило бы на шестьдесят лет работы рекреационной криокамеры. Улететь означало подвергнуть друга смертельному риску. Фокусировка работала только на определённой дистанции. Если он умрёт до их возвращения, то умрёт окончательно, как умирают люди на этой планете.

Вчера, ни с кем не посоветовавшись, Генрих принял единственно верное решение — дать Сергею выбор. Рассказать ему всё как есть — и пусть сам решает. Жить сотни галактических лет — или несколько десятков человеческих. В очередной раз Генрих мысленно удостоверился, что всё сделал правильно, и открыл глаза.

 

Мышки уже заканчивали свой рассказ. По широко раскрытым глазам Серёжи было понятно: суть он уловил и может принять осознанное решение.

— Так вот, Серёженька, ты теперь всё знаешь, — подвела итог Пика. — Теперь ты должен сам решить, только не торопись с ответом.

Серёжа задумался. В этом мире ничто его не держало. Школа не нравилась: там было скучно и кормили кислым супом. На улице было холодно, постоянно шёл дождь, играть было не с кем. Он был почти готов согласиться, но что-то его останавливало. Серёжа вдруг вспомнил мамины грустные глаза, её серое пальто и такой трогательный старомодный берет с пимпочкой, который она носила всегда, в любую погоду. Сердце наполнилось нежностью и любовью, к горлу подступил ком слёз. Он не мог бросить её здесь одну.

— А я смогу возвращаться? — с надеждой спросил он.

Симона отрицательно покачала головой.

— Нет, Серёжа, выбор будет окончательным, и изменить решение будет нельзя.

— А можно взять маму с собой? Она у меня совсем лёгкая и маленькая, не займёт много места.

— Нет, Серый, понимаю тебя прекрасно, но тут никак не выкрутиться. Ну совсем никак. — Мишка развёл руками.

— Тогда я… я не могу. — Серёжа виновато опустил глаза.

 

— Он не хочет, — констатировала Симона. — Я так и думала.

— Зачем вы его слушаете? — Мишка вдруг разозлился. — Надо стереть ему память и вытащить его отсюда. Он же сам нам спасибо скажет потом.

— Мы не можем: в инструкции сказано, что объект сам должен инициировать обратную фокусировку своим желанием вернуться, — терпеливо пояснила Симона.

— Не знаю, ну, может, вколем ему что-нибудь? — не унимался Мишка.

— Так. Я всё решил. — Генрих поднял лапку, призывая к тишине. — У нас нет выбора: висеть на орбите и ждать следующего цикла навигации мы не можем. Сегодня мы улетаем и забираем криокамеру с его телом с собой. Сергею надо продержаться шестьдесят лет — это более чем реально в здешних условиях. Когда магистраль откроют, на деньги с контракта мы наймём профессиональную спасательную экспедицию, они доставят криокамеру на орбиту и произведут обратную фокусировку по всем стандартам безопасности, когда его земное время закончится. Это приказ, и он не обсуждается. Пора прощаться.

 

Повисла тяжёлая тишина. В глазах Серёжи выступили слёзы. Он понимал, что происходит что-то очень грустное и необратимое.

— Я… я вас больше никогда не увижу? — Его голос дрогнул, и он еле сдержался, чтобы не заплакать. Перед глазами возникли воспоминания: как он играл с друзьями, как разговаривал с ними обо всём на свете, как радовался, что его понимают и любят.

Кролик Генрих, переступая лапками, подошёл вплотную и похлопал Серёжу по коленке, глядя снизу вверх своими большими умными глазами.

— Мы обязательно вернёмся за тобой. Я обещаю.

— И у нас будет много-много чая и конфет, мы выкупим какой-нибудь астероид и будем сидеть все вместе на нём и пить чай до посинения, сотни лет напролёт. Ты, главное, держись тут, не пропадай. — Голос Мишки звучал подавленно, он порывисто дышал, видно было, что он тоже едва сдерживался.

— Хорошо учись, слушайся маму, правильно питайся, не болей, ложись вовремя спать, переходи дорогу только на зелёный свет, занимайся спортом, закаляйся, — деловито наставляли его мышки.

— И главное — постарайся не засветиться, — добавил Генрих.

Симона громко всхлипнула и уронила на пол свой любимый кусочек сыра.

Серёжа бережно взял на руки друзей и обнял их. Слёзы текли по его щекам, а в горле пересохло и застряли все слова, которые он так и не успел сказать. Наконец, собравшись с силами, он зажмурился и прошептал, обнимая плюшевых друзей ещё крепче:

— Я буду вас помнить всю жизнь. Я буду всегда вас любить. Вы мои самые лучшие друзья.

В ответ была тишина. Серёжа долго сидел на полу, прижимая игрушки к груди, пока слёзы сами собой не перестали течь. Потом аккуратно сложил их обратно, сначала мишку, потом мышек, в самый угол уложил на бок кролика и сверху Симону. Закрыл дверцу шкафа.

В коридоре раздался стук в дверь — это вернулась мама. Вытирая глаза рукавом, Серёжа побежал её встречать.

 

Генрих сидел в капитанском кресле и всеми пятью глазами, не мигая, смотрел, как голубой шарик неизученной планеты постепенно уменьшается. Он единственный из команды знал, что следующий навигационный цикл отложен не на шестьдесят лет, как обычно, а на восемьдесят.

 

— Мам, — сказал Серёжа, уткнувшись носом в складки её пальто, — а звёзды очень далеко?

— Очень, сынок. До ближайшей миллионы лет.

— У меня там друзья, мам, я бы очень хотел тебя с ними познакомить. Они бы тебе понравились. Мы же всё равно когда-нибудь до них долетим?

Мама улыбнулась и погладила его по голове.

— Когда-нибудь — обязательно.