Дактиль
Ольга Балла
Дмитрий Песков. Шины «Йокохама»: сборник стихотворений. — Омск: Менестрель, 2026. — 40 с. — (Библиотека журнала «Менестрель»)
Хотя книга русского американца Дмитрия Пескова, поэта, прозаика, искусствоведа, завкафедрой факультета танцев в Сноу Колледже (Эфраим, штат Юта, США), издана за пределами Казахстана, в Омске, автор её не чужой на этих страницах. Москвич по рождению, с тринадцати лет живущий на Западе — сначала в Швейцарии, затем в Америке, Песков много публиковался: и в журналах «Новый мир», «Нева», «Новая Юность», «Интерпоэзия», «Пироскаф», «Prosodia», «Лиterraтура», «Формаслов» и других, и в англоязычных поэтических изданиях, не раз публиковался он и в «Дактиле» и потому — законный герой нашего рецензентского внимания.
Первая часть книги (чувствуется возможным сказать даже — первая её глава), «Главные события дня», — очень нетривиально устроенное повествование. Оно состоит из нескольких связанных друг с другом, продолжающих друг друга стихотворений, причём характер (возможно, и смысл) нечётных и чётных различен. Тут рассказана одна история, у неё даже вполне прослеживается сюжет (в этом смысле в повествовании Пескова востребован опыт и поэзии, и прозы), он как будто вполне простой: мальчик с папой прощаются с бабушкой и едут домой.
Но что это за пространство? Где оно и где этот дом? Ответ на эти вопросы подсказывает само устройство повествования.
Оно — как будто о детстве, кажется, даже раннем. Может быть, о собственном детстве автора, потому что от первого лица:
мы прощаемся с бабушкой папа говорит сейчас
остановимся у подъезда и помашем ручкой
Детство, однако, — как это вообще свойственно начальной поре жизни — сновидческое (впрочем, тут, похоже, вполне можно говорить о нерасторжимости сна и памяти, о переходе их друг в друга, об их общей природе). Происходящее там строится по онейрическим законам и разворачивается в особенном, онейрическом же времени.
мне уже за тридцать но папа все равно
разговаривает со мной как с маленьким
Удивительным (ли?) образом книга, которую открывает эта глава, начинается сразу с прощания. Не книга ли это прощания — с собственным ли прошлым, с началом жизни — ради перехода на некоторый новый её этап, с прошлым ли вообще?
Во всяком случае, в событиях и действиях первой главы есть нечто ритуальное, магическое.
…а в третий раз
мы не будем прощаться
это плохая примета
Это такое прощание, в котором лирический субъект на самом деле никуда не отпускает прошлое — он всего лишь проводит границу между ним и нынешним состоянием повествователя (сдержанные, до сухости и прозрачности, до как будто бесстрастия, медитативные верлибры обеспечивают надёжность этой границы: страстность вовлекала бы в утраченное снова). И всматривается в прошлое сквозь эту границу, и оно обнаруживает не только свою сновидческую природу, но и посредством этого прикосновенность к таинственным корням жизни и смерти. То, что эта последняя, по всей видимости, главная героиня повествования, читателю станет в полной мере ясно, только когда он доберётся до конца главы.
Каждое стихотворение в этой главе напрямую отсылает к последующему. «А теперь остановимся у афиши» — как бы вскользь замечает повествователь в первом стихотворении, а во втором — вот уже и сама афиша: весь этот текст всё состоит из надписей на ней, выглядящих опять же совершенно сновидчески:
ты забыл про моти
в лотосовом листе
_
надел форму и ушел
_
ипомея увяла
сосна рассыпалась
Вообще подсказок о природе происходящего здесь больше, чем видно поверхностному взгляду. Эта часть текста заканчивается словами, явно иноязычными, которые автор оставляет без перевода: «моти», «амитаба амитаба / тамагуси тамагуси».
Это не просто иноязычные слова — это инструменты других миропониманий, указатели на них — за пределы нашего. Амитаба (точнее, амитабха, на санскрите — «беспредельно сияющий», «безграничный свет») — один из главных будд в махаяне и ваджраяне, почитаемый особенно в буддийской школе «Чистой земли» (амидаизме), глава лотосного семейства будд, символизирует западное направление. Тамагуси — ритуальное подношение в синтоизме: веточка священного дерева, украшенная бумагой, тканью или Моти, которое в лотосовом листе тоже из японского обихода — пирожное из рисового теста в форме шарика или лепёшки с начинкой внутри. (В этом ряду только моти не имеет выраженного сакрального смысла, но и то не вполне: его принято раздавать на новогодних праздниках, и считается, что поедающий моти приобщается к божественной благодати.)
Обязательно ли всё это знать? Дерзнём предположить: нет. Достаточно чувствовать ветер иной реальности (речь-то, собственно, о её постоянном присутствии). Слова-указатели, слова-окна.
«О чём это может быть?» — подумает читатель, далёкий от буддизма, синтоизма и японского быта. Даже без перевода слов-указателей первое, что идёт на ум, — о таинственной подоплёке наблюдаемого. О неявной изнанке явного.
Очень возможно, мы имеем дело с редкостным в литературной практике двусторонним текстом, у которого поочерёдно видна то одна сторона, то другая. Можно в рабочем порядке обозначить их как реальность-1 и реальность-2.
И «бледной женщине с серыми волосами», с которой в третьем стихотворении, в реальности-1 «долго ругался» отец повествователя — в следующем, четвёртом является в мыслях реальность-2 со странностью — на внешний, посюсторонний взгляд — её связей:
морская устрица
верит
в бога
парашютиста
_
над сгоревшим в бою
муравьем
нежно щебечет
дрозд
_
бьются о гладкие
камни
седые от пепла
стрижи
Затем такое повторится в третий раз: мальчик с папой приедут домой, папа начнёт жарить рыбу, «твёрдую как смерть», а мальчику затем приснится сон о его умершей матери, о её смерти и посмертии.
аист несущий на крыльях
белые облака
пролетает над прахом
моей мамы
_
<…>
я долго гладил
ее волосы
пока они
не рассыпались
в моих
ладонях
Детства и воспоминаний об умерших матери и бабушке будет много и дальше, в следующей главе — «Баффало солджер». Это тоже цепь текстов, и опять-таки с различным устройством нечётных и чётных: нечётные — надличные, чётные — личные. (Далее мы заметим, что различное устройство и, соответственно, различный смысл нечета и чёта вообще один из значимых для автора приёмов: в третьей главе, «Маленькая поэма», они даже выделены разными шрифтами: нечет — жирным, чёт — курсивом. Второй значимый приём — подключение инокультурных пластов ассоциаций.) Вообще-то, «Баффало солджер» — это песня Боба Марли. Обязательно ли это знать? Напрямую поэт этого не объясняет (хотя Боб Марли тут упомянут; знающие — поймут). Значит, не так уж обязательно. Просто ещё один ассоциативный ключ к некоторой области смыслов. А вот мама — болевая точка, к которой и за пределами начальных глав поэт будет возвращаться снова и снова:
Я уходил от мамы,
и мама говорила — это сон,
всего лишь сон, весь этот сор и хлам,
но спящий крепко спит, и нас не видит — там.
Я не был пьяным, но хотел им быть,
а мама продолжала — суть не суть, а нить;
она ведет, ты помнишь Ариадну? —
туда, где света нет, и так — всегда;
из стихотворения-письма к ней, утраченной, взято и само название книги:
Шины «Йокохама».
Город Эфраим.
Я живу здесь, мама.
Мама, я один.
Всё это не только личная печаль об утрате, о дорогих мёртвых, хотя её много и она сильна, и даже не только об уделе человеческом, хотя это уже ближе. Это, в конечном счёте, об устройстве мира, которого, может быть, без личной утраты и не прочувствуешь. По крайней мере, с такой обречённой силой. И да, в понимании этого устройства много печали, она — ключ к персональной авторской онтологии (то, что таковая существует, подтверждает и название одного из стихотворений — полного бедами, насилием, разрушением: «Новая онтология мира»).
Поэтому смерть здесь — ну не то чтобы совсем главная героиня, но во всяком случае одна из главных (как и почти-близнец её — исчезновение: «рыбка златая», ошибкой приплыв к повествователю во сне, «машет всем телом / и медленно тает»). Смерть присутствует практически в каждом из текстов (чему бы ни были те посвящены: личной ли памяти, мировой ли истории и мифологии, к которым автор апеллирует многократно), в том числе и в отдельных, следующих за первыми тремя главами и как будто не претендующих на то, чтобы образовывать единство. Но единство между ними всё равно существует: его создаёт самим своим присутствием, своим просвечиванием сквозь каждое из них та самая героиня. Она у Пескова обладает такой соединяющей силой, какую привычно признавать разве что только за эросом, поэтому впору осмелиться говорить о её — в персональной авторской вселенной, во всяком случае, — эротичности. Да автор ведь и сам об этом говорит:
два гробовщика и яма
рассекаемый полый живот
или обведенное мелом тело
ржавые гвозди тупое копье
губка с уксусом и водой
так вспомнил я твой запах и снова закрыл глаза
И всё-таки главное во всём этом, хочется настаивать, — онтологическое суждение. Тут перед нами единая цепь стихотворений-ситуаций, звенья которой состоят как будто из разных материй: одни — из явного, логически исследуемого, чувственно проживаемого, другие — из неявного и таинственного. Из внешнего и внутреннего, из жизни и смерти. Тем самым эта последняя, при всей её мучительности, — неокончательна. Она скорее проводник на ту сторону зримого.
Тем ещё более, что в заключительных стихотворениях книги — в тех, которые следуют за первыми тремя главами, — обе основных материи существования переплетаются и взаимопроникают. Ткань, на самом деле, одна — и прозрачная. Утешения в этом мире, по всей видимости, нет. Но таинственным образом есть надежда.
Ольга Балла — российский литературный критик, эссеист. Редактор в журнале «Знамя», автор нескольких книг о культуре и литературе. Член Союза литераторов России.