Храм

У неё отчаянно кружилась голова. «Отчаянно» — странное слово, но подходит как нельзя лучше. Она чувствовала себя так, как чувствует пьяный: ноги заплетались, а язык прилип к нёбу и произносил не те слова, которые Алиса хотела произнести. Она только посмеивалась над собой: разве это не смешно — чувствовать себя пьяной, не выпив ни капли?

Алиса догадывалась, почему это происходило: из-за сильного сердцебиения ей пришлось выпить много корвалола, а он всегда на неё так действовал. Со вчерашнего вечера сердце будто разрывало грудную клетку, а пульс — запястья. Так, словно Алиса очень быстро шла. Как же ей повезло, что накануне удалось убедить свою начальницу — эту женщину, похожую на акулу, — в том, что ей нужно поработать удалённо. Когда у начальницы бывало хорошее настроение, а бывало это редко, она напоминала довольную акулу, наевшуюся свежего мяса. Маленький тесный офис, в котором все задыхались, так опротивел Алисе, что, обычно нерешительная, она рискнула. Для начальницы словосочетание «работать удалённо» означало, что сотрудники собираются бездельничать. Ей казалось: когда она выпускает кого-то из поля зрения, он тут же перестаёт работать, поэтому начальница старалась как можно чаще проверять, чем заняты подчинённые. Она была уверена: все вокруг стараются обмануть её, выманив как можно больше денег. Всё-таки она согласилась на предложение Алисы при обязательном условии, что в конце каждого рабочего дня девушка будет присылать ей отчёт с расписанным поминутно рабочим временем и всеми рекламными текстами и постами, написанными за день.

Странно, что эта женщина, давным-давно служившая Маммоне, испытывала к Алисе уважение. По всей видимости, по двум причинам: Алиса иногда рассказывала о своей интеллигентной семье, и это производило на начальницу впечатление, и Алиса была писательницей. Писательницей, признающей необходимость зарабатывать с помощью рекламных текстов. Так или иначе, Алиса получила возможность работать дома, и, будучи глупо сознательной, почти не отходила от ноутбука.

Целый день очень хотелось спать. Казалось, стоит задуматься, и сон спрыгнет с карусели её головокружения, утащит её с собой.

«Ничего, — шептала Алиса, — ничего, всё пройдёт. Я дождусь окончания рабочего дня, хорошенько высплюсь, и всё пройдёт».

В больном состоянии ненавистные рекламные тексты действовали на нервы ещё сильнее, чем обычно. Алиса еле дождалась 18:00.

Обычно в плохих романах или рассказах пишут: «Она рухнула в постель». Алиса не рухнула, она просто выпустила реальность из рук, из сознания. Голова кружилась так сильно, что девушка просто не могла держать эту реальность ни в руках, ни в сознании. Сон одолевал Алису, требовал, чтобы она отпустила. И Алиса отпустила с такой лёгкостью, словно этого ждала.

Во сне девушка увидела чьи-то ноги. Увидела их так, будто это были её собственные ноги. Загорелые и крепкие, они стояли на каменном полу. Большой палец левой ноги пересекала уже засохшая царапина, а на мизинце правой был фиолетовый синяк. Кроме своих ног и каменного пола, Алиса больше ничего не видела, словно её реальность во сне состояла всего лишь из этого одного сектора — такая странная компьютерная игра. Во сне появились кожаные сандалии — тот, кем была Алиса, обулся, и смуглые руки взялись за длинные ремни, которые нужно было закрепить каким-то особым образом. Алиса никогда раньше не видела такой обуви, но неожиданно для себя обнаружила, что знает, как завязать ремни. В кожаных сандалиях было до странного удобно. Нечто непередаваемое ощутила Алиса в этих смуглых ногах — они были готовы к чему-то такому, о чём она ещё не знала. Алиса куда-то шла.

Когда Алиса проснулась, обнаружила, что ей стало ещё хуже. К головокружению добавилось странное чувство. Она ощущала сосуды в голове, ощущала так, будто то были какие-то пустые трубки. Эта пустота сводила с ума. Казалось, они, словно провода, тянутся куда-то очень далеко, соединяя Алису с чем-то, о чём она забыла или только хотела забыть…

Ноги заплетались, Алиса не могла пройти по комнате, не шатаясь. Сосредоточить своё внимание на чём-то конкретном было невозможно. Всё вихрилось и кружилось. Существовало по каким-то новым законам. Единственным выходом было вынуть себя из себя, из этой сложной системы проводов, и вернуть в мир, в котором всё спокойно, но вряд ли существует способ жить вне себя. Такой, чтобы жить вне себя постоянно, а не как во время медитации, проваливаться в пространство, а потом опять возвращаться.

Алиса отдёрнула штору на окне. Ей казалось, что улица должна была измениться, но она осталась прежней. Девушка упала на стул — стоять, по крайней мере ровно, она не могла. Включила ноутбук, попыталась работать. Для человека в таком состоянии получалось неплохо, но из-за смазанности сознания, из-за этих ужасных трубок в голове пропало что-то главное, через что Алиса раньше воспринимала мир. Алиса поняла: во всём этом не было её, она словно исчезла. Где же она? В каких иных мирах бродит и что всё это значит? Ситуация, вчера казавшаяся смешной, сегодня заставляла её страдать.

«Может, я в кого-то превращаюсь, как Грегор Замза?» — подумала Алиса. Она положила руки на колени ладонями вниз и минуту внимательно на них смотрела, но никаких видимых изменений не обнаружила. Кафку Алиса не любила — не соглашалась с ним в главном постулате об одиночестве человека. «Человек не может быть одинок, — рассуждала она про себя, — есть родные, те, кто тебя никогда не оставят. Они не могут знать каждый потаённый уголок твоей души, ты и сам его не знаешь, но они любят тебя. Есть Бог — невозможно не чувствовать этого. Есть ты сам. Одиночества не существует».

Раздался телефонный звонок. Алиса вздрогнула. Недавно она поняла, что начала вздрагивать от телефонных звонков, попав на эту работу. В царство ювелирных изделий, лишь издали выглядевшее как приличный салон, а на деле же оказавшееся обычным базаром. Затхлое местечко, где офисные сотрудники работают в самом красивом офисе-башне в городе, под самыми облаками, но они заточены в этой башне — не могут выйти на обед, боятся своей хозяйки и не имеют ни минуты свободной. Каторга среди бриллиантов. Евнухи в гареме.

— Я просто не знаю, что делать. — Алиса услышала тихий голос коллеги. — Она меня заставляет кольца для «Инстаграма» фотографировать. Сказала, чтобы я тебе позвонила — узнала, где фотоаппарат. Я ей битый час говорю, что я не фотограф, а товаровед, но она кричит, разоряется. Не буду, мол, деньги на фотографа выбрасывать. Фотографируй, и всё тут.

— Тоня, это в который раз? — Алиса медленно встала со стула, с усилием открыла форточку. Холодный воздух повеял на неё какой-то непонятной надеждой. — Успокойся и делай, как она говорит. Хочет так — пусть будет так. Фотоаппарат в верхнем ящике моего стола. Если этот стол, конечно, ещё мой. Или меня уже уволили?

В трубке несколько минут звенело молчание.

— Что, я угадала? Говори же, Тоня!

— Пока нет, но она кричит: это вы с Леной виноваты, что интернет-магазин и «Инстаграм» не продают.

— И всё?

— Понимаешь… — Тоня перешла на шёпот: видимо, хозяйка была поблизости. — Ей утром кто-то напел, что сайт Jewelry for you продаёт на пять миллионов в месяц.

— Ясно, а она в курсе, что у них фото для «Инстаграма» делают не товароведы, а самые известные фотографы в стране?

— Ой, идёт! — почти вскрикнула Тоня, и разговор прервался.

Она опрокинула себя в сон. Как намеренно опрокидывают полный до краёв стакан. «На минутку, на минутку», — шептала самой себе Алиса. Даже засыпая, она понимала, что не сможет насытиться сном.

Он шёл. Шёл по камням, поросшим зелёными искорками мха. Она видела только ноги. Кожаные сандалии. Царапина на большом пальце левой ноги. Синяк на мизинце правой. Камни, поросшие мхом и дикими цветами, лиловыми, как облака на закате, колокольчиками. Он споткнулся.

Алиса вскочила, открыла глаза. Звонил телефон.

— Я тебе выслала новые рекламные фото. Посмотри. Прямо сейчас посмотри, — тараторил кто-то в трубке.

— Да-да, я посмотрю, — поспешно ответила Алиса, лишь бы тот, кого она не узнавала, как можно скорее положил трубку.

Она пошла на кухню, выпила воды. За окном в свете жёлтого, как взгляд наглых глаз, фонаря мелькали снежинки — золотистые блёстки.

Алиса не видела этого. Перед её глазами были загорелые ноги в сандалиях, покрывшиеся пылью, и широкие, как скелеты доисторических рыб, листья папоротника — они прорастали прямо из камней. Сон затягивал, как что-то невыносимо сладкое, без чего уже не можешь прожить. Руки в стороны. Прижаться щекой к подушке. Лишь одну минутку.

Он идёт, и на камнях появляются незабудки. Он поднимается вверх по склону, с усилием, медленно. Мягкая трава, усеянная каплями росы. Уставшие ноги на минуту замирают в траве, словно наслаждаясь влагой.

…Он вновь идёт, ощущая каждый камень на дороге. Интересно, сколько он уже прошёл?

Лишь какая-то тонкая плёнка, какое-то тонкое стекло отделяет Алису в эти минуты от страдания. Какая-то неведомая ей анестезия. Она сама не знает, что с ней происходит и в чём заключается это страдание. Или знает? Быть может, знала и забыла, как и о том, откуда тянутся эти странные провода в её голове? 

Теперь она использовала каждую свободную минуту для того, чтобы поспать, и не понимала, что с ней происходит. Утром ей почему-то вспомнился бывший муж, а она уже тысячу лет не вспоминала о нём.

Алиса заметила, что, рассказывая о ком-то из знакомых, её бабушка говорит «муж её оставил». Совсем на английский манер — «her husband left her». Она никогда не говорит «бросил». Бросил — это, словно мяч о стену, с силой. Оставил — словно культурный гость, стыдливо отодвигающий вилкой на тарелке рыбью косточку. Алиса видит, как гость стесняется. Ему неудобно, что косточка есть, но её нужно оставить — не есть же рыбу с костями.

«Конечно, бывший муж считает, что он меня оставил, — почему-то подумала Алиса, — просто отошёл в сторону, ушёл, оставил быть там, где я есть. Ведь "ты умная, ты не пропадёшь". "Умная" — упрёк. Здесь впору добавить "слишком". Бросил — это некрасиво, "бросил" подразумевает вину того, кто это сделал, но я-то знаю, что он бросил с силой о стену. Вот только далеко не все разлетаются на куски, когда их бросают».

Алиса знала: у неё есть две подруги — мама и бабушка, им она доверяла всё, что было на душе. Она решила нигде не оставлять ни единой насечки о бывшем муже. Была уверена: подлецов нужно стирать из истории. Так думала ещё в школе, читая учебники. Всегда найдётся человек, который в своём извращенном воображении найдёт что-то привлекательное в совершенной другим мерзости и захочет повторить её. Поэтому память о преступниках нужно стирать. Конечно, её бывший муж был подлецом совсем не того масштаба, не исторического. Просто существо, лишённое души. Алиса знала: в жизни каждого человека есть святое, данное Господом. Люди, готовые для тебя отдать всё. И, если человек намеренно делает таким людям больно, предает их, он хуже самой мерзкой мерзости. 

Камни под ногами были серыми и сухими. Просто серыми и сухими — отчего-то Алиса, обычно такая щедрая на эпитеты, сравнения, не могла подобрать никаких других слов. То большие глыбы, целые пласты, то маленькие камешки, то всё вперемешку. Странно, что, пройдя столько километров (сколько? и реален ли вообще этот путь? существует ли время и пространство?), ноги того, кем была Алиса, остались неизраненными. Они только покрылись густой пылью, и Алиса ощущала, что на них есть мозоли.

Девушку по-прежнему удивляло, что она видит только свои ноги и совершенно не видит местности, по которой идёт. Что здесь может быть? Вековые деревья? Облака, набухшие дождём, а вдалеке — поле, ровное, как тоска, или горы — твёрдые, как воля того, кто идёт? Что вокруг — хижины поселян, глиняные горшки, дым костров? Возможно, где-то рядом пастух со своим стадом, и овечки, если смотреть на них издалека и сверху, напоминают рассыпанные грецкие орехи. Однако тот, кем была Алиса, мог смотреть только под ноги, и глаза его устали от бесконечного потока серых камней. 

Несколько лет назад у Алисы был такой период, когда её жизнь будто остановилась. Нет, не так: жизнь выпустила её ладонь из своей и ушла далеко вперёд, а Алиса осталась на месте. Они разделились. Алиса осталась стоять, а жизнь ушла далеко-далеко. Похоже на то, как, едва научившись плавать, ложишься на воду и, закрыв глаза, рассекаешь её руками, думаешь, что плывёшь. Открыв глаза, понимаешь, что просто барахтаешься и не сдвинулся с места. Должно было пройти достаточно времени, чтобы Алиса поняла: нужно догонять. Как умеешь, но догонять, ибо другого выхода нет. И она догнала. Оказалось, что жизнь её не так уж и далеко ушла, и она снова взяла её ладонь в свою.

Это время Алиса не анализировала даже наедине с собой и уж тем более не разбирала его на составляющие в своих рассказах. Ей казалось, что она просто забыла о нём. Забыла потому, что только глупые люди позволяют себе помнить о таком. Только глупые люди позволяют себе носить в кармане ржавый гвоздь. Лишь глупцы разрешают себе не улыбаться.

Всё-таки в больницу пришлось идти. Когда Алиса, пытаясь застегнуть молнию на сапогах, неожиданно сползла по стенке в коридоре, мама взяла её за руку и отвела к врачу. Больница была в списке тех вещей, которые Алиса ненавидела больше всего на свете, но она даже не пыталась спорить с мамой. Врач спрашивала, а она отвечала, стараясь не впускать в себя ни эти стены, ни этот обшарпанный стол, ни лицо врача. Ей делали кардиограмму.

Лежать на кушетке с голой грудью было очень неуютно. Больница — то место, которое всегда напоминает о нашей телесности. Причём напоминает очень грубо. Именно поэтому Алиса так не любит больницы. 

Врач не знала, что сказать, и это её вовсе не беспокоило. Она даже не пыталась сочинить диагноз, а просто сказала: «Я не знаю. Давайте я вам что-нибудь выпишу». Алиса с мамой, как интеллигентные люди, не возмутились незнанием врача а просто отказались от «чего-то» и инстинктивно, как в детстве Алисы, взявшись за руки, вышли из кабинета.

Этой ночью он совершил большой переход. Почему он? Алиса называла его «кто-то», а если быть совсем честной — «этот кто-то, который я».

Сиреневые огромные валуны. Инопланетный пейзаж. И ноги в сандалиях — по-прежнему неизраненные, а только укрытые слоем пыли. Сиреневые валуны. Как спины дельфинов. Как странные капли дождя. Дорога поднималась вверх, а пейзаж менялся, но Алиса по-прежнему видела только ноги. Постепенно сиреневое стало красным. Теперь под ногами Алисы были огромные ярко-охровые валуны. Казалось, они из странного спрессованного песка. По обе стороны дороги взгляд притягивала пропасть, но Алиса не смотрела туда. Ей хотелось остановиться и приложить ладонь к этим красным камням. Крупные валуны напоминали своей округлостью хлеба. Красная пыль должна въесться в ноги, в ремешки сандалий, но этот «кто-то-я» следовал вперёд, не помеченный красной пылью. Преодолевал подъём, на котором только мелкие камешки. Сквозь туманность сиреневой дороги пробивались некрупные цветы — бледно-лимонные ромашки, синие колокольчики. На красной дороге ничего не росло.

Одолев подъём, ноги в сандалиях стали спускаться вниз. Как передать этот дух дороги — такой неотвратимой, данной Алисе или кому-то в сандалиях — неведомо, но душа Алисы трепетала. Она говорила себе, что нужно запомнить каждый камешек на этой дороге, которая из красно-охровой стала золотисто-жёлтой. 

Алиса идёт, и её сердце бьётся как-то по-особому, так оно не билось ни на одном другом отрезке пути. Солнечный свет тёплыми потоками струится в лицо. 

Угол зрения неожиданно и резко изменился — теперь Алиса видела всё так, как видит человек в обычной жизни. И было чувство — горячее и радостное, как долгожданный огонь костра после бесчеловечного холода — что это только начало чудес.

Перед Алисой — храм. Цельные плиты его того же цвета, что и солнечные лучи, — светло-золотистые. Храм этот кажется одновременно и крепким, как твердь земная, и нематериальным, парящим в воздухе.

«Я пришла», — слышит Алиса свой голос, и мурашки бегут у неё по коже. Она поднимает глаза и видит, как строчка за строчкой прямо перед ней в воздухе появляются слова: «Я Господь Бог твой; держу тебя за правую руку твою, говорю тебе: “Не бойся, я помогаю тебе”».

На пороге храма Алиса замирает, и на лице её — слёзы, и слёзы эти светлее и отраднее любой улыбки, любого смеха.

На стене храма Алиса видит фреску и не может поверить глазам своим, кажется, она не может дышать от счастья и восторга — будто солнечным лучом, живым, тёплым, написан на стене храма лик Спасителя.          

В то утро Алиса проснулась и обнаружила, что её голова больше не кружится.