Рассказы

Коммуналка

 

Мне приснилось, как чучело вороны каждый день выклёвывает все буквы «ц» из книг Корнея Чуковского. Новый герой — Муха-Окотуха. Чушь… Но во сне казалось, что в этом больше смысла, чем во всей моей жизни.

Утро начинается с очереди в туалет. Я беспомощно переминаюсь с ноги на ногу, пока полоумная бабка в сортире даёт артиллерийские залпы, словно какой-нибудь салютный дивизион. Она исчезла там десять минут назад с книгой «Жития святых на каждый день». Это значило, что на работу я точно опоздаю: от жития святых сложно оторваться, сам любил в детстве почитать про великомучеников. Особенно про то, как их истязали. «Его плоть раздирали железными гвоздями…» Ого!.. «Сожгли после пыток раскалёнными щипцами…» Ого-го!.. «Был подвергнут различным мучениям». Каким ещё «различным»? Конкретно говори, а... А ещё в детстве я был туповат, и меня забавляло словосочетание «мученическая кончина».

Из кухни доносится богомерзкий запах: соседи жарят скумбрию. В семь утра. Я захожу налить себе кофе, рыба бодро шкворчит и плюётся мне в лицо брызгами раскалённого масла. Пока никто не видит, плюю в неё тоже.

Из моих ушей липкими комочками выпадают беруши: они совершенно не помогли. Всю ночь Пётр Андреич с братом Кириллом Андреичем слушали на повторе песню «Россия с нами и с нами Бог», громко хлопали в ладоши и пили водку. И я слышал каждый звук, поскольку так и не смог уснуть. Под утро мне казалось, что они маршируют по комнате в железных сапогах, а потом гарцуют на лошадях…

Я вышел на балкон и закурил. Настроение ниже нуля. Сейчас бы пытать кого-нибудь в застенках инквизиции, под вопли грешников и скрип пилы… Но из доступных развлечений — только плюнуть в скумбрию (да и то втихаря, как крыса). 

Говорю себе: пофиг, фиолетово, прорвёмся.

На деревянных прищепках трепещут полиэтиленовые пакеты. Ноябрь врывается в меня противным чавканьем и снегодождем.

Чёрный уличный котяра невозмутимо пялится снизу. Смотрит, не моргая, ждёт чего-то. И зябко как-то становится под его взглядом, и стыдно… Будто котлету съел на его глазах и не поделился. Кот не на моей стороне: он скорее третейский судья между мной и ноябрём, мной и скумбрией, мной и мной…

Каждый год кто-то скуривает осень, как сигарету: сначала у нас горит сентябрь (да и октябрь вполне себе пылает), но постепенно всё превращается в пепел ноября. 

Пока я представлял, как скуриваю осень, мне пришло сообщение. На экране смартфона маячил спасительный значок бумажного самолётика в синем кружочке. Алина желала доброго утра и хорошего дня. Я ответил ей тем же и подмигнул коту. День начал казаться не таким уж паскудным. Пепельный — вообще-то, очень красивый цвет…

Несколько месяцев назад я зарегистрировался в новом приложении знакомств. Просто потестировать, от скуки. Хотя зачем я вру вам?.. Одиночество — болезнь двадцать первого века. И я этой болезни почему-то стыжусь. Хотя, казалось бы, есть и более позорные недуги — сифилис например…

К тридцати годам из имущества у меня была только комната в коммуналке. Бабушкин полосатый матрас, трещины в стенах, ледяной пол. С октября до апреля здесь было холодно, как в морге. Я спал в шерстяных носках.

Когда-нибудь я съеду отсюда. Как только будет возможность. Уже скоро. Это всё чудовищная ошибка, меня не должно здесь быть. Но я влип в передрягу, потеряв хорошую работу и все сбережения. Дурак, в общем. 

Чертовски сложно найти родственную душу, когда сам не можешь предложить ничего, кроме души. Это большая редкость — встретить девушку, которой неважно, есть ли у меня машина и квартира. Потому что мне, например, важно, есть ли у меня машина и квартира… Но мне повезло. И вот уже две недели Алина желала мне доброго утра и хорошего дня. Иногда ещё спокойной ночи. Мы общались на самые разные темы… Какие ещё «разные»? Конкретно говори, а... Ну хорошо. От фильмов Альфреда Хичкока до мемов с котиками, от рецепта идеального плова до творчества группы «Последние танки в Париже», от вечерних молитв до утренней эрекции. Вот так достаточно конкретно? Беседа текла непринуждённо, как проворный ручеёк. И множество мелких ручейков бежали, переплетаясь, и неминуемо должны были стать рекой… И эта неминуемость меня пугала.

Алина знала, что я живу в коммуналке. И это ни капли её не смущало. Зато смущало меня.

Каждое утро я ехал на работу по пробкам в переполненном холодном автобусе. Дорога занимала час. Вечером переполненный холодный автобус вновь подбирал меня и вёз домой. Тоже час. Восемь часов между ездой были тоже весьма удручающими. Вечером ничего не хотелось, только сварить в чайнике пельмени, упасть на кровать и забыться. Но не тут-то было. Соседи никогда не закрывали двери в свои комнаты, и я днём и ночью был в курсе мельчайших подробностей их жизни. Ещё они очень любили громко и патетично выяснять отношения прямо в коридоре, напротив моей комнаты. Им как будто позарез нужно было, чтобы я слушал, иначе всё зря, всё тлен…

Ровно в шесть утра глуховатая восьмидесятилетняя Роза Глебовна включала телевизор на полную громкость. Квартира заполнялась новостями — тревожными, густыми, как запах варёных телячьих мозгов. Выключался телевизор уже за полночь. Роза Глебовна не выносила тишины. 

Я ходил и закрывал все их двери по очереди, громко при этом хлопая, тем самым проявляя пассивную агрессию. Соседи распахивали двери снова, иногда при этом проявляя в мой адрес активную агрессию.... Моя же дверь была закрыта всегда. Но только я ложился отдыхать — раздавался настойчивый стук. Белокурая пятилетняя Маришка звала меня посмотреть фокусы. И я плёлся смотреть, как она достаёт конфету из якобы пустой наволочки. Когда моя голова снова касалась подушки, стук раздавался опять. Маришка звала посмотреть театр теней. И я покорно шёл смотреть, как она соединяет и разъединяет руки, и тень крокодила на стене разевает пасть. Я предпринимал очередную попытку уснуть, и тогда мелкая чертовка стучалась снова. Приносила конфету или хомяка. Гнев начинал разбухать во мне. Я не любил сладкое, детей и хомяков, но не умел отказывать. Где родители ребёнка? Безобразие! Мать постоянно где-то шляется. А отец — Пётр Андреич, и он немного занят: с ним там вроде Россия, и ещё Бог… И я просто тушил свет, затыкал уши и не реагировал. Маришка стучала минут пять подряд. Потом уходила. Было немного стыдно. 

Главное — не думать об Алине, моей очаровательной собеседнице из сети. Если начну думать — всё опошлю. Назову её «лучом света в тёмном царстве». 

Я смотрел перед сном на её фото — кудрявая блондинка в белой толстовке с надписью «Freedom». Её улыбка звала за собой, но не так, как зовёт Родина-мать… Скорее мягко призывала… «И милость к падшим призывал». Её улыбка была как милость, как надежда, как обещание, что не всё потеряно для таких, как я.

Она прислала мне фото смешного пушистого гиббона, удивлённо разинувшего пасть, и написала, что это — её тотемное животное. Почему-то этот гиббон стал решающим. Я пригласил её на свидание. Идиот.

…Мне снится, как чучело вороны возвращает склёванные буквы «ц» в книги Корнея Чуковского.  А по квартире ходят великомученики, варят телячьи мозги и зачем-то пытаются отпилить мне голову железной пилой. Успешно. Когда отпиленная голова падает на пол, я просыпаюсь.

Не стоило пить столько дешёвого креплёного вина на ночь. С утра после него встаёшь, скрипя суставами, как кандалами, и ходишь по дому с глазами постылой собаки. Благо, сегодня суббота. Хотя какое там благо… События прошедшей пятницы выстраивались перед моим внутренним взором: медленно, неохотно, как призывники на медкомиссии. Стыдливо уставившиеся в пол, нелепые в своей наготе…

С утра пахло кислой капустой.  Я открыл холодильник в поиске колбасы, которую положил туда в среду, но найти её не смог. На каждой полке в несколько рядов стояли банки. Солёные огурцы, маринованные грибы и даже, не побоюсь этого слова, патиссоны. Их становилось всё больше. Роза Глебовна делала закрутки каждый день, параллельно втягивая большими ноздрями чад горячих новостей России и мира.  Воздушная тревога — кипятит банки в огромной кастрюле — теракт — вытаскивает банки из кастрюли с помощью толстой рукавицы и укладывает на полотенце горлом вниз — ракетный удар — овощи, репчатый лук, зубчики чеснока, перец горошком, уксус — атака дронов — закрывает банку крышкой, берёт закаточный ключ и поворачивает до упора — взрывы — помидоры готовы — обстрел — огурцы готовы — взрывы — помидоры готовы — обстрел — огурцы готовы.

Кроме холодильника, закрутки гнездились на антресоли, на балконе — они были повсюду. Идёшь по коридору — а по обе стороны, как почётный караул, стоят закутанные в толстое одеяло пятилитровки с компотом. Иногда банки взрывались. Любопытно, что мы ни разу не видели, чтобы Роза Глебовна открывала эти банки. Нет, никому не суждено испробовать маринованных огурчиков и попить компота, никому она этого не позволит, даже себе. У самурая нет цели — только путь… Некоторые соленья-варенья уже отметили десятилетний юбилей.

Всю ночь с четверга на пятницу старуха воинственно гремела, проводя ревизию. Испортившееся варенье — чёрное, похожее на нефть, — она сливала в большое ведро, которое зачем-то выставила в общий коридор. И утром, торопясь в офис, я об это ведро, конечно же, споткнулся. Озеро нефти мгновенно разлилось по деревянному полу. Я барахтался в липкой жиже в своей белой рубашке и выл, как собака Баскервилей. Через пять минут должен был уехать мой автобус. Я матерился и всхлипывал. Жильцы выбежали из комнат. Убедившись, что это не кровь и что я не умираю, они разочарованно махнули рукой и вернулись к своим делам. Только бабка бормотала проклятия и тыкала мне в лицо пахнущей хлоркой тряпкой.

На работу я ушёл в пальто, трениках и олимпийке. Коммуналка провожала меня злобным хихиканьем. Не люди, живущие в ней, а сама квартира. Клянусь, она хихикала. Квартира была живым организмом, она плотоядно урчала каждый раз, когда я возвращался в свою комнату. Я обязан был возвращаться. Это ей по нраву. Коммуналка — паразит, который не должен был выжить в принципе, но всё ещё дышал, подключенный к аппарату ИВЛ. Квартира, связанная с внешним миром многочисленными трубками лестничных пролетов, чёрных ходов, подвалов, котельных, узких тусклых коридоров с разбитыми лампочками, стенами, исписанными граффити, длинной кишкой мусоропровода. Мы, жильцы, тоже были этими трубками, и квартира паразитировала на нас. Говорят, ей сто лет. Что странно — ведь дому всего шестьдесят…

Если вы думаете, что на свидание с Алиной я так и пошёл — в пальто, олимпийке и трениках, то вы чертовски правы. Да, я пошёл. Дважды идиот.

Вечером мы встретились в уютной, милой кофейне, украшенной цветами и детскими рисунками, и я выглядел как типичный гопарь (если, конечно, гопари пьют малиновый латте и цитируют Ильфа с Петровым). Алина рассказывала про своего попугая — мол, забавный он дурак, пританцовывает под музыку. И не под всякую, а только под песню «Моя оборона». А вот под треки «Короля и Шута» он распушается, как кот на морозе. Она рассказывала, и сама при этом распушалась — её курчавые светлые волосы напоминали одуванчик. Алина ещё много чего говорила — и про работу свою, и про подруг, и что-то вроде про Ницше и про дегустацию вина, но запомнил я только дурацкого попугая. А ещё то, что она взяла меня за руку, когда мы вышли из кофейни. Я потел как конь, и смущался, и ещё больше цитировал классиков, и пытался отдать замёрзшей Алине своё пальто со словами «носи и мечтай о чём-нибудь великом»... Затем небрежно затоптал тлеющую сигарету и зачем-то харкнул в мусорку. Я запутался, я не понимал, кто я — девственник, альфач, интеллектуал, гопарь, алкоголик… Всё, что я помнил — адрес своей коммуналки. 

Рука девушки была в моей, и я пытался расслабиться, чтобы не сжимать её, как эспандер. Расслабиться не вышло, я лишь устал пытаться. Весь вечер я чувствовал себя первобытным дикарём, которого привели в ресторан и не показали, как пользоваться столовыми приборами. 

Когда мы только зашли в кофейню, Алина сказала мне, что будет капучино, и отошла «попудрить носик». Я взял себе латте, дождался её, и пару минут мы сидели друг напротив друга молча.

— Ну ты чего, — прервал я тишину, — себе-то кофе будешь брать?

Хорошо, что она оказалась нормальной девчонкой. А капучино я ей в итоге купил. Ещё и эклер в придачу. Когда доставал кошелёк, из сумки выпала упаковка презервативов. Она лежала там, вообще-то, не первый год, и именно сегодня ей захотелось вывалиться, завершая мой образ потного извращенца в трениках.

Мы шли по основным улицам, потом дворами и переулками. Потом снова по основным улицам. И снова дворами. Я думал, что провожаю Алину, но каким-то образом мы оказались у моего подъезда. И я зачем-то пригласил её зайти (трижды идиот). И она зачем-то согласилась.

Я застонал и обхватил голову руками. Господи, какой позор… Какое фиаско. Неудивительно, что я так феноменально нажрался в ночь на субботу…

Я вышел на балкон абсолютно голым. Плевать, что соседи увидят. Может, я хотел замёрзнуть и умереть… 

И снова смотрел на меня снизу старый знакомый — чёрный уличный котяра. Осуждающе так смотрел. 

Нет сострадания в мире людей и в мире зверьков. Может, разве что, в небесных чертогах… Но далеко до них, до чертогов-то…

Лифт не работал, и мы долго поднимались по выщербленным ступеням, усыпанным стеклом и окурками, по тёмным пролётам. Рука Алины продолжала доверчиво сжимать мою. А потом мы тихо, незаметно (как мне казалось), на цыпочках зашли в квартиру. В коридоре сам собой включился свет. Лампочка начала быстро мигать, будто пытаясь вызвать у нас эпилептический припадок. И в этом моргающем красном свете из своих комнат по очереди, один за другим, появились жильцы. Сначала они стояли в две шеренги, а затем выстроились свиньёй и медленно двинулись к нам. И вот на этом моменте я оцепенел и долго не мог расцепенеть…

Ну да, я обещал, что не буду никого сюда водить. Но зачем же так…  Зачем Роза Глебовна таскала Алину за волосы и била мокрым полотенцем по лицу? Зачем обзывала словами на «ш» и «б»?.. Зачем Маришка кидалась в Алину жвачками, целясь прямо в её пышные волосы? А Петр Андреич-то с Кириллом Андреичем!.. Как можно было так ужраться, до потери человеческого… Не скажу, конечно, что они размазывали дерьмо по стенам, но не скажу лишь потому, что вы решите, будто я преувеличиваю, а обвинения во вранье для меня крайне болезненны… Но ладно Пётр с Кириллом. Бог с ними («Россия с нами и с нами Бог…» тут  же заиграло у меня в голове). Но Анна Павловна… Мать Маришки, жена, значит, Петра… Вышла в шёлковом халатике, в бигуди, затянулась сигаретой и выдохнула дым прямо в лицо Алине. Строго заявила, что посторонним нечего здесь шляться, у нас тут не дом терпимости. У нас тут наоборот. Затем перевела взгляд на меня и сказала: «Этого типа тоже не знаю… Это кто?..» На заднем фоне маячили два брата-акробата (они действительно работали акробатами в цирке… когда-то) Слава и Кеша. Близнецы, одинаково мускулистые и одетые в одинаковые белые майки-борцовки и трико с вытянутыми коленками. Благодаря их присутствию сцена напоминала ужастик в духе кинговского «Сияния»… Не припомню, делали ли братья что-то гнусное или просто маячили.

Алина ушла. Я хотел догнать её… Да… Хотел. И понимал, что, если сделаю хоть шаг за дверь, ночевать мне придётся на улице.

Да какие же вы мрази, какие скоты… Как я устал…

Коммуналка сыто чавкала, открывая беззубую пасть, и утробно урчала, переваривая.

…Кот смотрел на меня не мигая. Ну моргни хоть раз, что ли… Хоть ты-то не будь скотиной, кот.

Снегодождь. Снова снегодождь и колышущиеся на прищепках пакеты — единственные крылья, на которых я, словно Икар, мог бы взлететь, вознестись над этой хрущёвкой, этим двором… Одно крыло — с логотипом «Магнита», другое крыло — «Пятерочки».

Я курил, раскачиваясь из стороны в сторону. Акт искупления — курить в мороз на балконе голым, перед зверем, взирающим неодобрительно, но внимательно.

Я снова и снова вспоминал, что увидела Алина, когда зашла в квартиру. А что же она всё-таки увидела? Ничего. Ничего из того, что я описывал, она не увидела. Не было никогда никакой коммуналки. Петра Андреича, Маришки, Розы Павловны… Кот был. Но я в этом уже не уверен…

Я уже пять лет жил совершенно один, в собственной однокомнатной квартире в очень тихом районе города. Окна выходили во двор, и летом деревья залезали ко мне в окно зелёными пышными кронами. Пели птички. Напротив было здание управления МВД. Но, клянусь, я ни разу вам не соврал. Как не врал Алине, что живу в коммуналке.

Двадцать пять лет я прожил в родительском доме. С утра у нас пахло кислой капустой. С шести утра до двенадцати ночи работал телевизор: бабушка не выносила тишины. Холодильник ломился от закруток. Самые тяжёлые банки, с компотами, стояли на антресоли в моей комнате. Доски под ними прогибались, гнили, и однажды две такие банки разбились в сантиметре от моей головы.  Мой отец с моим дядей пили ночами водку. Пили и пели. А мама, как кот на самовыгуле, приходила только ночевать. А однажды и вовсе не вернулась. Всё, что я помню о ней, — запах её сигарет. Маме было неинтересно со мной. Говорят, она вообще хотела избавиться от плода (то есть от меня), но бабушка взвыла: «Костьми лягу!..» Пообещала, что сама меня воспитает. Когда она мне, мелкому, это рассказывала, я очень заинтересовался и просил бабушку показать, как она ложится костьми.

Я рос тупым, нелюдимым и грубым. Тот самый дядя, с которым пил мой отец, часто приводил к нам в гости свою дочь — Любочку. Она намного младше меня была, совсем пигалица. Всё ходила за мной по пятам, хотела фокусы какие-то показать. Ну а я запирался в комнате, меня гнала оттуда бабка, я запирался в туалете, за это мне доставалось от отца, я баррикадировался на балконе и разговаривал там сам с собой. Они потом как-то исчезли из нашей жизни — дядя и его Любочка. Вроде он напился однажды до зелёных чертей и забыл выключить газ, и они задохнулись. Выжила только мать девочки: она в командировке была. Хотя постойте… Может, это и не они были, может, я просто в газете читал про подобный случай на нашей улице...

— Главное в жизни — это семья, — говорила мне бабушка. — Вот вырастешь — заведёшь большую семью…

— Вы мне не семья, — отвечал я, — а просто соседи по коммуналке.

Она злилась и хлестала меня, что есть силы, скакалкой или шнуром от утюга. 

Я вырос, взял в ипотеку однушку и прервал общение с родственниками.

Свежий ремонт, аккуратно застеленная кровать. Плюшевые шторы и плазменный телевизор. Уют и чистота. Вот, что увидела Алина, когда зашла в квартиру.

И тишина. Когда я только въехал, меня приводило это в восторг — каждый день засыпать и просыпаться в абсолютной тишине. Но постепенно она начала наполняться звуками и запахами. Вой, плач, смех, звон бутылок…Они всегда здесь, со мной. Они — и постоянная тошнота из-за чувства переполненности.

Квартира с годами росла вглубь, и почти бесконечным казался серый коридор с мигающими лампочками и множеством дверей. За каждой дверью — святые Петр и Феврония, забивающие голыми руками многочисленных аспидов бездуховности, и крылатые грифоны, охраняющие квартиру от посторонних.

Со временем появлялись новые жильцы. Откуда, например, взялись близнецы-акробаты? А чёрт их знает…

Я занёс номер Алины в чёрный список и заблокировал её в приложении знакомств.

…Её зовут Катя. Мы познакомились в сети пару недель назад. Она знает, что я живу в коммуналке, и её это совершенно не смущает. Мы переписываемся ночами обо всём на свете. Как это сложно, согласитесь, в наш век найти родственную душу…

Температура держалась уже третий день. Зря я курил на балконе голым и смущал кота… Я мог только лежать и немного шевелить пальцами, что позволяло мне переписываться с Катей. Жильцы по очереди заходили ко мне: кто-то принёс чай с лимоном, кто-то градусник, кто-то — мокрый компресс на лоб. Маришка дала мне леденец на палочке, затем стала расчёсывать мои волосы игрушечной розовой расчёской. Я слышал перешептывание, обрывки фраз: «Без нас он совсем пропадёт», «Дело плохо» и «Звони доктору». Они были чрезвычайно милы и заботливы. Больше всех суетилась бабка. Она подливала мне в чай варенье, чёрное, похожее на нефть.

— То-то же. — Её губы расплывались в улыбке. — То-то же…

 

Из меня выпадают люди

 

Иногда мне снятся сны, цветные, красочные сны, будто из меня выпадают люди. И хлещет кровь, моя кровь. Будто проводишь рукой по волосам — и выпадает целый клок, только это не волосы, а люди. Они у меня под кожей. Плавают по моим венам, сидят в глазном яблоке, ближе к зрачку, и хихикают. Они не похожи на меня. Они выпадают прямиком в бездну. В развёрстую пасть чудища. В зернодробилку. В открытый космос, в мировой океан. Они белые, розовые, чёрные и жёлтые. Некоторые сделаны из папье-маше. Некоторые изранены осколком зеркала или перемазаны вишнёвым соком, кто-то полупрозрачен. Некоторые умирают, выпадая из меня, — сразу же, словно попав в мясорубку. Они носят кресты и молятся деревьям. Они — акробаты из плавучих цирков, девочки в зелёных дождевиках, плачущие клоуны с красными ирокезами, забинтованные монашки с белыми горлицами на плечах.

Эти сны пугают и завораживают. Мне кажется, я могла бы даже написать о них, если б давно не разучилась. В юности я пыталась сочинять что-то — запомнились только истории про бородатых бобров… Так, белиберда. Говорили, что у моих бобров есть потенциал. Вот только у меня его не оказалось. Хоть я предпочитала думать, что если бы не появились Макс с Иришкой, то я непременно занялась бы чем-то великим. Значительным. Враньё. Чем бы я действительно занялась — легла бы и уснула лет на двадцать. Отдаваясь сну со звериной страстью, с волчьей яростью, как никогда не отдавалась мужчине. Отсыпаясь за всех неспящих, за всех страждущих. Я бы стала их спящей мадонной, чей лик успокаивает и дарует надежду. Какой же дурой я была раньше, когда не понимала, какая великая роскошь — сон... Это можно понять, только лишившись его надолго. Когда у тебя тихо отъезжает крыша, и ты становишься чудовищем. Из тех, кто жмёт на газ до упора и летит с обрыва вниз вместе с маленькими детьми. 

Однажды я мыла окна, высунувшись по пояс, и поймала себя на мысли, что это прекрасный шанс. У нас второй этаж — скорее всего, я не разобьюсь насмерть, но могу сломать руку или ногу. Тогда меня положат в больницу. В больнице сон, еда, спокойствие. Хотя бы ненадолго побыть человеком… Я тихо завыла, опустив руки в таз с грязной водой и глядя, как сморщивается кожа на пальцах.

Мама мыла раму, раму мыла мама.

Я прочла в журнале, что мытьё окон помогает от депрессии. 

В соседней комнате дрались погодки, визжа при этом, словно свиньи на скотобойне. Их папа тогда уже от нас ушёл. Я плакала, заходясь от ненависти, от чувства вины и ненависти, от ненависти и чувства вины, ненависти, ненависти. Одно порождало другое, и так до бесконечности. Из всего этого, как кристаллы соли из человеческих слёз, должна была появиться любовь. 

Мой любимый бразильский сериал — «Воздушные замки». Там главный герой, Отавиу Монтана, впал в кому на двадцать лет, а когда пришёл в себя, его дети уже были взрослыми. Хитрый план, старина Отавиу. Снимаю шляпу.

…Они пахнут шоколадом, убежавшим молоком, муравьиными палочками и дикими яблочками, вишнёвой смолой, печёной картошкой, кострами. Пахнут скошенной травой, имбирным печеньем, еловыми шишками, летней пылью, заброшенными чердаками, «Макдональдсом», кошками, книгами, ветром и пустырями. Резвостью, быстроногостью, разбитыми коленками, песком и тёплым асфальтом, жжёной резиной, грозой, сахарной ватой. 

Станут взрослыми ребята, разлетятся кто куда.

Они уходят и уносят с собой все запахи, к которым я успела привыкнуть. Я не помню, чем пахну я сама, я давно перестала чувствовать свой запах. Кажется, что ничем. Тишина в квартире становится колкой, как шерстяное одеяло, свет приглушается, краски тускнеют, и только старенький телевизор, в котором уже лет двадцать рассказывают о счастливом будущем, светится, как маяк в ночи. Если бы я, как Отавиу Монтана, вышла из многолетней комы, мне бы достаточно было включить телевизор, чтобы понять, что ничего не меняется.

Я никогда не думала, что стану мамашей, которая присылает детям в мессенджеры картинки с одуванчиками и поздравляет со всеми праздниками в мире. А теперь я пишу им «С Днём окрошки!» и «С Днём Рождения Фрейда!». Календарь «Праздники на каждый день» наверняка придумала мать, живущая вдали от выросших детей.

Они были очень забавными когда-то. Перебирали мои волосы, как обезьянки, ищущие на сородиче блох или частички отшелушившейся кожи. Смеялись, потому что только что обнаружили, что у меня тоже есть пупок. Несолидно взрослому человеку иметь такой смешной пупок.

Они много говорили. Всё время что-то рассказывали. Про соседского щенка, про кукол своей одноклассницы, про птичье перо, найденное в траве, или синий нос дворника. Громко сообщали: «Я — в туалет!», будто это важное политическое заявление. Апрельские тезисы. Нагорная проповедь. Я забирала их с продлёнки, они бежали ко мне вприпрыжку, наперегонки, пытаясь на ходу выкрикнуть весь этот день, а он застревал в горле. Я не всегда вслушивалась в их щебет, еле живая от усталости к вечеру, машинально отвечала что-то вроде: «Да что ты говоришь! Надо же… А он что?» И уже тогда внутри меня, словно ядовитый плющ, разрастался страх. Я чувствовала, как он обвивает моё сердце, почки и лёгкие, кишки и селезёнку. Обвивает и сдавливает — медленно, но неумолимо.

Чего вы боитесь, глядя на своего малыша, болтающего обо всём на свете? Что однажды он сойдёт с ума. А вам не расскажет. Будет загадочно улыбаться. Сидеть на табуретке, раскачиваться, фантазировать, как ест ваши глазные яблоки чайной ложкой. А вам не расскажет.

Вырастет, устроится на работу и будет, сидя в офисном кресле, представлять, как сквозь кабинет едет поезд, безумный огненный поезд без тормозов. День за днём он будет пытаться успеть на несуществующий поезд. А вам не расскажет.

Он влюбится, но без взаимности, и однажды выцарапает ржавым гвоздём на щеке предмета своего воздыхания признание в любви. А вам не расскажет. Вы сами прочтёте в новостях.

Это самое страшное. Что он ничего не расскажет. И вы будете считать, что всё в порядке. 

Иногда я думала, что хуже — оказаться матерью маньяка или матерью жертвы. Моя дурацкая детская игра, навязчивая, словно песенка «Синий трактор»: выбери между двумя безнадёжными вариантами. Например, что ты предпочтёшь — сгореть на костре или замёрзнуть в снегу? Выбрать нужно быстро. У тебя три секунды. Мне иногда кажется, что я и мужа выбирала, повинуясь правилам этой игры…

Так что же? Мать маньяка или мать жертвы? Я знаю свой ответ, за который втайне себя презираю.

Мне до сих пор кажется, что они мне чего-то не рассказали в своё время. Когда они приезжают домой раз в полгода, то странно переглядываются, подмигивают друг другу заговорщически. Я не знаю, кем они становятся, когда выходят из дома. Я не знаю, чем стал этот мир снаружи, потому что давно не читаю никаких новостей.

Незнакомые люди в незнакомом мире. 

С тех пор как они впервые о чём-то умолчали, между нами начал появляться воздух. Внешний мир постепенно отбирал их. И в конце концов они снова отделились от меня, как тогда, на кровати в родзале, только теперь окончательно. 

Всё, о чём они не рассказывали, становится выпуклым, значимым, перерастает меня. Раздувается в огромное божество, становясь настоящей их жизнью, их матерью. А я остаюсь никем. Просто невежественной нянькой, что-то лопочущей на своём смешном, незнакомом языке.

Они с рождения — часть этого мира. Они никогда мне и не принадлежали. Будто вышли не из меня, а из океана или из гигантского стрижа или просто появились, как роса на траве. Есть такая точка росы — определённая температура, при которой появляется конденсат.

Говорят, если во сне выпадает зуб — это к потере близкого. Во время первой беременности у меня начали крошиться зубы. Надо было уже тогда готовиться терять. Я ни к чему не готовилась: ела яблоки килограммами, мел, щавель и грезила розовыми детскими пяточками.

Муж настаивал: нужно родить второго. Единственный ребёнок в семье вырастет эгоистом. И вот когда я уже была на седьмом месяце и ничего нельзя было изменить, он ушёл от меня. Сказал, что, кажется, не готов быть отцом. «Наверное, — добавил он, — это потому, что я был единственным ребёнком в семье…»

После развода он покрасил волосы в какой-то пегий цвет, отрастил бороду и увлёкся самопознанием. В конце концов уехал куда-то в Индию, в самые криминализированные районы Мумбаи. Искать себя. Возможно, кто-то другой нашёл его раньше, потому что с тех пор о нём ничего не было слышно.

Мой зубной ряд ещё немного проредился. Я рыдала и вспоминала, как в детстве прятала выпавшие молочные зубы под подушку, а утром находила вместо них монетки — подарок Зубной феи. Только в этот раз всё было по-настоящему, и монеток никто не принёс. Хотя они бы очень пригодились. Даже цветы на выписку дурацкая фея не принесла. Даже упаковки памперсов не нафеячила. 

Вместо сказок я рассказывала им свои истории про бородатых бобров. Дети улыбались, гулили и дрыгали ручками. Мне кажется, им нравилось. По крайней мере, засыпали быстро.

Бородатые бобры суровы. Бородатые бобры едят горы и закусывают горными породами.

Встретила недавно на улице бывшую одноклассницу. Разговорились. Она очень удивилась, как это мне удалось вырастить в одиночку двух детей. «Ты ведь такая, ну…» Такая нюня, да. Размазня. Девочка, которая ела снег, чтобы заболеть и не идти в школу, не слышать насмешки одноклассников. Нет, я вовсе не Эрин Брокович. Я стеснялась крикнуть в маршрутке «Остановите на остановке!» и порой уезжала из-за этого туда, куда мне не надо.

«Важно не то, сколько раз ты упал, а то, сколько раз ты поднялся…» Всегда смешила эта фраза. Если бы я упала, то вообще не стала бы подниматься. Зачем? Так и лежала бы с глупой улыбкой, глядя в небо, пока сквозь меня не начали бы прорастать деревья. 

Я закончилась уже давно. Наверное, ещё в тот момент, когда мыла окно и выла, прикусив язык до крови, чтобы отвлечься от желания спрыгнуть. Но именно тогда во мне начали зарождаться и жить люди, множество людей. Больше, чем волос на голове. Я чувствовала себя Китаем в миниатюре. Они не давали мне спать. Они щекотали меня и орали матерные частушки.

Это не я, это хамоватая торговка с золотым зубом, цыкая и давя величием своим подбородков, выбила Максу и Ирочке места в детском саду.

Это не я, а пробивная столичная бизнес-леди с моим лицом устроила их в хорошую школу.

Это не я, а моя давно почившая бабка, склочная и властная, ругалась в очередях в детской поликлинике

Это не я, а хмурый, потёртый жизнью мужик в засаленной спецовке каждое утро заступал на рабочую смену.

Это не я, а итальянский мафиози, глава преступного клана, дружелюбно улыбался мамочкам из родительского комитета. 

Это не я, а человек-невидимка в сапогах-скороходах успевал забрать детей в 17:00 из садика.

У бородатых бобров красивые глаза. Они летят по небу и хотят убить тебя…

Из меня выпадают люди. Родные, друзья, любимые. Выпадают точно по контуру. Во мне навсегда остаются дыры в форме этих людей. Будто ребёнок вырезает ножницами узоры в скатерти.

Ушедшие мужчины часто дают о себе знать спустя много лет. В той или иной форме. Герои моих нелепых юношеских романов. Они шлют открытки в мессенджеры, сердечки, целующиеся смайлики. Они всегда маячат где-то рядом, на фоне. Как кот, когда режешь на кухне куриное филе. Одна из моих старых подруг выражалась жёстче: вот ты наступила в дерьмо, вытерла тщательно ботинок, идёшь, и всё равно тебя преследует едва уловимый запашок…

Ушедшие подруги исчезают навсегда. Вместе с гитарой, сигаретами «Филипп Моррис», красными кроссовками и бесячей песенкой про усы («Носи усы, носи, не ссы…») Мы не напишем друг другу и не позвоним. Не будем мониторить соцсети. Только один раз за все эти годы я видела её, мою Ви, — в автобусе, когда возвращалась с рынка. Странно, но она была почти такая же, как в день нашей первой встречи, даже одета примерно так же. Будто время, взлетая и падая, как на американских гонках, внезапно унесло меня в тьму воспоминаний, в наши шестнадцать. Но вот посмотришь с другого ракурса — и видно морщины, которых раньше не было. Ви всё больше напоминала свою мать. Впрочем, она могла бы сменить имидж и напоминать Джеки Чана или Бьорк, неважно: голос и мимика  предательски её выдавали. Над ними время не властно. А ещё привычка к странным сочетаниям цветов. Только Ви могла надеть зелёные носки с красными кроссовками. Она не заметила меня — или сделала вид, что не заметила. Она была близко, я могла дотронуться до неё или позвать по имени, но ни за что бы не сделала этого. Между нами не стена, а забор из колючей проволоки под напряжением. Я молча смотрела на неё, и юность пролетала перед глазами, в очередной раз разбиваясь опрокинутой чашкой. Вышла на своей остановке и побрела домой — в руках пакет с картошкой и окорочками, на плечах и волосах — осколки, перетёртые временем в пыль. 

Весь вечер напевала песенку про усы. «Носи усы, носи, не ссы…»

Бородатые бобры строят вокруг тебя тюрьму, пока ты спишь.

Грубый вертикальный рубец делит мой живот на две равные, выпуклые половинки. Подарок на память об ЭКС. Глядя на него, я испытываю странную гордость — будто выжившая жертва Джека-Потрошителя. Растяжки, которые я раньше стыдливо прятала, напоминают причудливые красные водоросли. Провожу пальцами по бугристой коже. У меня когда-то был обычный живот, а стал живот-музей. Музей, в котором миллионы женщин со зловещей улыбкой спрашивают: «Хочешь знать, откуда у меня эти шрамы?..» Нет. Они хотят, чтобы ты молчала. 

Большая комната в квартире по-прежнему поделена на две части: территория сына и территория дочери. Они сами называли эту комнату террариумом. Когда-то Макс пытался разводить пауков, поэтому я захожу сюда, по привычке, опасливо озираясь. 

Плюшевая свинка Пеппа в оранжевом платье держит в лапах маленькую пластиковую бензопилу. Радиоуправляемый вертолёт отлетал своё — собирает пыль на шкафу. На подоконнике расположился целый город, сделанный из картона и спичечных коробков. Несколько домов, площадь, библиотека, церковь, помойка. Город был обклеен цветными фантиками и вырезками из газет. В нём обитали все «находки», которые дети тащили с улицы: необычные листья, камни, шишки, пустые пачки из-под сигарет и кукольные головы. Раньше в этом городе жили пауки. К счастью, они куда-то мигрировали. И всё ещё стоит в тёмных глубинах шкафа пластилиновая фигурка, изображающая меня. Её слепила Иришка. Мы опрометчиво оставили поделку на подоконнике, и она размякла под солнцем: слегка растеклась и накренилась вбок, как пизанская башня. Такой и осталась. Мне она всегда нравилась.

То, что когда-то было предметом их ссор и драк, им давно уже не нужно. Они уехали покорять большие города, учиться, строить карьеру. Макс мечает стать видеоблогером. Иришка коротко стрижётся, пишет стихи и занимается айкидо.

Они очень часто говорили про что-то: «Ну и кринж..!» И я заразилась от них этим словечком: употребляю его по любому поводу. Погода — кринж. Задержали зарплату — кринж. Моя жизнь — само собой, кринж. «Мама, то, как ты используешь слово "кринж" — это кринж…» И это они ещё не знают о том, что я до сих пор храню их молочные зубы.

Я часто провожу время в этой комнате. Иногда сплю здесь. Перебираю предметы. Тут солнечная сторона — свет по утрам очень красиво струится сквозь тонкие занавески.

Вспоминаю, как после смерти родителей я приходила спать в кровать матери. Брызгалась её духами. Носила свитер отца. Они очень хотели увидеть внуков, но не дожили до их рождения каких-то пару лет. 

Я давно должна была привыкнуть к тишине, к сиротству, к безмолвной жестокости оставленных вещей, которые со временем становятся лишь сборниками пыли и памятниками тем, кто прикасался к ним, любил, ухаживал. Но не привыкла.

Меня выпихнули в отпуск чуть ли не насильно. Оказывается, я не отдыхала уже несколько лет. Теперь, наконец-то, могу от души поспать! Буду спать двенадцать часов подряд. Нет, четырнадцать часов. Сутки. Усну на три года, как змея.

Спать почему-то совсем не хочется. 

Тишина снаружи и внутри. Люди, населяющие мою голову, вечно шумные и суетящиеся, постепенно исчезли. Напрасно я звала их. Каждый день они осыпались, как моя некогда пышная «львиная грива». Их больше не было: ни итальянского мафиози, ни торговки с золотым зубом. Вообще никого. Я снова была нюня и размазня. Размякшая под солнцем, накренившаяся вбок. Каждый день я видела в зеркале нечто бесформенное, опавшее, постылое. Что-то между разваренной овсянкой и холодцом.

Был тёплый апрельский день, я спустилась к реке. Я знаю дикие места, вдали от набережной, где всё заросло высокой травой, где нет людей, кроме случайных рыбаков. Я сидела на бревне и ела яблоки — как в тот далёкий день, когда узнала, что ношу под сердцем Макса. Тогда я съела в одиночку целый пакет яблок «Гала». Волга искрится в закатных лучах, она спокойна и нетороплива. К берегам прибивается мусор, ветки, поваленные деревья, пивные банки. Но это не делает её менее прекрасной. Я представляю, как вхожу в холодную реку прямо в одежде и иду, иду, пока моя макушка не исчезнет в воде. А через пару дней меня прибьёт к берегу. Поёживаюсь. Я вдруг живо и чётко ощутила, как изо рта льётся вода, а в горле застрял склизкий комок водорослей. Меня начало тошнить. И примерно в этот момент я услышала их смех в своей голове. Они шевелились во мне. Живые. 

Это не я, это Макс скидывает кроссовки с носками, бежит по влажному песку, оставляя цепь следов, несётся по кромке реки, мочит ноги в ледяной воде, брызгается, орёт «How much is the fish?!».

Это не я, это Иришка покупает себе мороженое ядрёно-розового цвета и ест его, лёжа на изумрудно-зелёной траве, глядя в небо. Их голоса звучат всё ярче и увереннее.

Всю жизнь, начиная с их первого крика, первого глотка воздуха, мы отдалялись друг от друга, двигались к неизбежному разъединению, чтобы в конце концов снова сблизится, срастись. 

Я чувствую: запах скошенной травы, имбирного печенья, еловых шишек, ветра и пустырей, песка, грозы, сахарной ваты.

Заброшенные дома пустуют недолго: их наполняют призраки, химеры, кошки и бродяги. И детский смех гудит иногда в проводах, гуляет ветром по комнатам.

Это не я, это кто-то из них кладёт передо мной блокнот, ручку и, чуть подумав, записывает:  «Бородатые бобры выходят из себя, а зайти обратно не могут — там уже занято кем-то другим. Бородатые бобры смеются, и жуют свои бороды, и сходят с ума. Ровно в полночь закрой глаза и снова открой. Если увидишь бородатого бобра — не бойся. Покажи ему его отражение в своих зрачках. Он улыбнётся и, возможно, тебя не съест...»