Папки

Слышу капающий кран. Вспоминаю сиреневую папку. У меня есть и другие. После переезда в Польшу я не нашёл для них подходящее место — валяются в прихожей.

Заострённые мысли хороводят вокруг папок: опять не мог уснуть всю ночь. Вернее, всю ночь не ложился: сидел за компьютером. 

Копание в головах пациентов. Десятая весна врачебной практики. Собираю состав самых печальных ассоциаций. Состав грохочет в извилинах мозга. 

Многие психиатры оказываются в профессии благодаря воронёным гвоздям — травмам детства, забитым родителями. 

Нельзя сказать, что пилюли справляются с нами и мы лечимся снами. Смотрю в монитор. Рука подпирает подбородок. Нога — на коробке пылесоса. За окном — скромная ночная жизнь Белостока. Люди чужой страны. Чужие моей Вселенной. 

Когда возвращаюсь в blokowisko — район панелек, меня встречает больничная скучность полов и стен, униженная блестящими банками энергетика, пакетами чипсов, пачками бульонных кубиков. Люблю сваренные заживо кубики. Не люблю грязь. Но времени на уборку нет: много анализирую. Пишу. Иногда высыпаю из чёрного ящика свою память, чтобы смотреть киносеанс засохшего детства.

На кухне не останавливается кран. Рыдает в раковину. Электронные часы светятся зелёным огнём.

Объявляю прыжки пальцев на клавишах. Нужно подобрать препарат для пациентки. Схема 1В уже опробована. 

Цифры на часах напоминают слово. Буквы «T» и «r». Похоже на «Trank».

Монитор изучает меня вебкой. Читаю свой текст.

«Пациентка W. Сорок лет. Шизофрения. Наблюдается с двадцати двух. Наследственность не отягощена. В результате травмы головы стала замкнутой и агрессивной. Высказывает бредовые идеи преследования. Обвиняет соседей в том, что они облучают её "полями Сатурна" через стены. Неоднократно жаловалась на неудачи в романтических отношениях».

Эмигрант. Похоже на «эмира» и «грант». Если надавить на эти два слова, можно выжать густую важность. Если надавить на меня, то я смогу выжить, потому что привык выживать. Кто же идёт в психиатры, чтобы помогать только другим? 

Опять не сплю ночью. 

После работы гуляю у дворца Браницких. Дворец польского вельможи, графа, военачальника. Вынимаю из головы лишнее. Во дворце — университет. Туда бегут студенты — будущие медики. Я учился здесь не так давно: пять тысяч лет назад. Капище Асклепия. В барочный парк батальонами маршируют быстроглазые туристы. Барокко рокочет в статуях из песчаника. Осмотр изваяний. Осмотр людей. Неутешительные диагнозы. Всем.

Возвращаюсь домой. Кран капает. На часах барабанное «Drunk».

Вспоминаю о бутылке виски. Перед монитором любуюсь бутылочными изгибами, вдыхаю карамельный аромат. Тру виски́. Вкус крови торфяника. Но я сдержан: всего-то пару глотков. 

«Пациент N. Сорок три года. Шизофрения. Дебют расстройства в шестнадцать лет, после травмирующей ситуации — неразделённой любви к девушке. Наследственность отягощена. Бабушка наблюдалась с шизофренией. Острый психоз. Больной склонен к самоповреждению. Игровая зависимость. Может целыми днями играть в компьютерные игры, забывая поесть. Считает, что через игры изменяет реальный мир с помощью "силы цифровой ци". Предпочитает танковые стратегии».

Иду на кухню попить воды. Пью оставшийся в чашке холодный чай. Забываю поесть. У меня тоже была неразделённая любовь. Всегда.

Кран разговаривает со мной. Не отвечаю. 

Влипаю в кухонный стул. Вспоминаю — сегодня на работе беседовал с W. Она сидела в ласковом кресле, прямо под портретом Юнга. Я постукивал пальцами по столешнице из настоящего дерева. Ненавижу бездушную пластмассовую мебель. Поэтому приобрёл для своего кабинета ольху. Живое не опасно для жизни. 

— Доктор, вы же знаете, что это может мне помочь. Я никогда не была в такой ситуации. — Пани W. сидит со скрещенными руками, закинув ногу на ногу. — Я сделалась злой только по этой причине. Мне не хватало любви. 

— Вы говорите, что он отвечает вам взаимностью? — Тру правый глаз кулаком, хочу зевнуть, но не разрешаю себе.

— О да, доктор. Он от меня без ума! — Пациентка улыбается одними ушами и грызёт ногти. — Вы же видите, как благотворно влияет на меня чувство. Потому что оно взаимно. Восхищение любви защищает меня от полей. 

— Расскажите снова, как работают поля.

— Это поля Сатурна. Они сатурируют. Людям они вредны. Очень! Может наступить инсульт мозгового вещества. — Голос W. дрожит, проваливается в глубину тонкой шеи.

Я проваливаюсь в сон, но, если сейчас пойду и лягу на кушетку в ординаторской, дремотная муть испарится, как моя жизнь на родине. 

— Вы действительно стали вести себя хорошо. — Доктор выбрал детское слово и мямлит, потому что хочет спать. 

— Да, мне правда лучше. Вы, разумеется, помните, что я рассказывала вам о Мареке?

— Напомните, если можно.

— Напомните?! — выкрикивает она, и её брови яростно угрожают мне. Но лицо тут же застывает каменной маской. Пани W. приняли бы в барочный парк. — Марек встретил меня в июле самого жаркого лета. Как я тогда была красива, в лёгком бежевом платьице… Он прожил со мной ровно год. Не знаю, как так вышло. Будто он заранее решил, что это будет ровно год, и считал дни. У нас было так много нежности. Я готовила ему пляцки. Всё портили проклятые поля… Ненавижу Сатурн и соседей! А Марек ничего не хотел об этом слышать.

— Это в прошлом, — говорю… и всё-таки зеваю.

— Пан доктор, у меня будет к вам просьба, — она складывает ладони вместе и бухается на колени. — Позвольте мне увидеться с паном N. в уединённом месте, где нас никто не потревожит. 

— Поднимитесь! — Громоподобный приказ подбрасывает пациентку; она падает назад, в удивительно удобное кресло.

— Позвольте, пан доктор! Это ради любви. Мне легче от неё. Это ведь лучшее лекарство.

Выпускаю плачущую W. из кабинета. Иду в курилку. Встречаю там salowego (санитара), пана L. У него лицо Адама Мицкевича. Поэт кланяется мне и произносит:

— Добрый день, пан доктор.

— Пан L., сделайте милость, пригласите N. ко мне в кабинет.

Докурив сигарету, плыву на свидание с больным по твёрдым волнам коридора. Морская качка? Нет, я пошатываюсь сам. 

— Как ваши дела?

— Спасибо, пан доктор, мне весело. С тех пор, как я влюбился. Сила цифровой ци помогла. — Пан N. понимает, что я не рад слышать про силу ци. Трёт тапочками напольную плитку, запахивает клетчатый халат, надувает бесконечность щёк. — Я хотел сказать, что любовь меня успокаивает. Теперь я не так сильно хочу вредить себе. Вы же помните, что у меня была несчастная любовь к Аг-аг-агнешке?

Пока он заикается, дремлю, прикрыв ладонью глаза. Мелко дрожит моя правая нога. Белый мой кроссовок врастает в сероватый керамогранит. 

— Я помню.

Губы пана N. кажутся чем-то средним между моим пупком и улыбкой Чеширского кота, но, когда я фокусирую на них взгляд, они стягиваются в слюдяную леску.

— Да-да, я вам говорил, пан доктор. Понимаете, здесь я, кажется, нашёл себе возлюбленную. Вы её знаете? Пани W. из женского отделения. О, какой же я смешной! Конечно, вы всех пациентов знаете. У меня будет просьба. Мужская. Я бы хотел побыть с пани W. наедине. А у нас даже двери в туалете без замков. Устройте нам свидание. Прошу.

— Как вы себе это представляете? — Доктор задаёт логичный вопрос. — Я должен нарушить правила ради вас?

— Ради любви, пан доктор. Может быть, первый раз в жизни я достиг взаимности. Цифровая ци… цифровая….  Ци-ци…фровая…

Отпускаю N., и он идёт ледоколом в порт-палату. 

Выкуриваю себя в курилке.

Вспоминаю её. У неё всегда разные лица. И я всегда разный. Мне шестнадцать, двадцать один, тридцать пять. Моя жизнь — океан, море, озерцо. Иногда её имя начинается на «Л», иногда на «В», иногда на другую. Но любая другая всегда отказывает. Возможно, у меня слишком длинный нос и глупые шутки. Пан N.+ пани W. = vtxnt ljrnjhf… забыл переключить раскладку.

Вымучиваю себе приключения во второй половине дня. 

Выгуливаю себя по дороге домой. Одна из статуй напоминает мою М. Называю её своей, хотя даже никогда не держал М. за руку. Но я пять лет подряд держал М. в голове. М. и сейчас в моей голове. Очень много М.

Папки дома. Я записываю на маленьких блокнотных листках поступки, которые совершил двадцать лет назад… и сегодняшние. В сиреневую папку кладу хорошие. В синюю — плохие. В белую — те, которые не понимаю. Жизнь заархивирована. Значит, вечна. 

В жёлтой папке лежит всего один листок. Особый. На нём выведенные докторским почерком письмена. Криптосообщения, созданные пальцами человека, мечтавшего жить. 

Написано: «Я уехал из родного города в Польшу. Мне казалось, что за границей найдутся смыслы. Мне казалось, что там будет Хэппиляндия. Мне, глупому, казалось. А теперь мне некуда возвращаться. Дом — другой. Я тоже. Все мосты сожжены. Жизнь налажена здесь. Читай листок, когда будет особенно хотеться безумствовать: бежать к дому, от которого осталась только запись в этой папке».

Вспоминаю уток, нырявших в главную реку моего города. Здесь они такие же ненасытные: я их кормлю овсянкой и перезрелой любовью. 

Беру подсохший фломастер. Выдираю из анорексичного блокнота зарешёченное нутро. Пишу, пощёлкивая разбухшим языком, рубиновые буквы. На них падают мои истёртые глаза.

«Я разрешил пациентам свидание в моём кабинете. Они уверяли, что любят друг друга. Им сорок (женщина) и сорок три (мужчина). Шизофреники. Мужчина в острой психотике. Обладает склонностью к самоповреждению. Он разбил себе голову об угол моего (это слово я нечаянно написал дважды) стола. Столько крови… Теперь он в реанимации. Состояние тяжёлое. Я поддался… Поддался, чёрт возьми. Пациентка говорила: любовь ей на пользу. Мужчина отмечал улучшение. Я просто хотел, как лучше… Будет разбирательство. Я сказал, что не знаю, как пациенты оказались в моём кабинете. Женщина снова чувствует себя плохо. Завтра попробуем с ней схему 1D. Если меня допустят к работе. Бессонница… бессонница… бессонница…»

Не знаю, в какую папку должен отправиться листок. Он остаётся на круглом столике из ольхи.

Принимаю препараты по схеме 6X. Цветные папки кружатся перед моими глазами, словно первое в жизни безответное чувство любви к человеку. Человек теряет от любви голову… Он потерял голову… Моя голова улетает… Диван… Томик Мицкевича… Подушка… Что может быть мягче? Любовь… Л-ю-ю-юбовь?.. 

В парке дворца Браницких весит на ветках дождь-полуночник. Полированный воздух просачивается сквозь москитную сетку. Колышет шторы. Мне полезна свежесть. Но я не чувствую её…

Город накачивает фонари, семафорит лунатическим звёздам. Наконец-то сон. Про М.

В прихожей молча спорят папки. На кухне капает кран. На электронных часах загорается травянистое «Love»… А потом «Happy End».