Прямой эфир

Фрагмент из повести

 

К середине весны нас позвали на местный узбекский телеканал. Программа новостная, но с интерактивным блоком в формате дискуссии с будущими специалистами, куда приглашали студентов последних курсов. Идея редактора заключалась в том, чтобы устроить диалог между молодёжью и представителями власти. Не для галочки, а «в духе времени». По крайней мере, так это преподносилось.

Перед выездом нас собрали в актовом зале и провели инструктаж: что говорить, как себя вести и какой точки зрения придерживаться. По сценарию нам должны были задавать определённые вопросы, а мы бы отвечали, как положено. Ничего сложного — обычный постсоветский театр с чинушами и только что вылупленными яйцами «независимого государства».

Внутри всё кипело. Из нас делали марионеток, с которыми можно поиграть в «народ», дружно поддакивающий мажлису[1]. Но отказываться было поздно, и я решил всё-таки пойти на программу, чтобы увидеть всё своими глазами.

Впервые я оказался в студии государственного канала. Обстановка казалась картонной: много зелёного цвета в оформлении, нелепая торжественность и огромное количество персонала, снующего туда-сюда. Нас, студентов-выпускников юридического факультета, было пятеро. По другую сторону — четыре депутата и один сенатор. Все они выглядели как люди, которых приволокли сюда насильно, хотя лица — полноватые, искушённые и самодовольные — говорили о том, что и не такое повидали они на своём веку.

Ведущий — молодой мужчина в очках с тяжёлой чёрной оправой, с зализанными назад волосами и в приталенном до смешного костюме — нервно ёрзал на стуле. Он казался единственным, кто действительно волновался. В студии также присутствовал приглашённый «эксперт» — молодая прокурорша. По её выправке и стальному, но пустому взгляду сразу стало очевидно: честолюбия в ней с избытком, а вот морального стержня — не факт.

Когда все расселись по своим местам, атмосфера вдруг изменилась. Напряжение витало в воздухе. Ни дружелюбия, ни даже показного энтузиазма — только сосредоточенная настороженность. Тема дискуссии была тяжёлая, болезненная и, увы, замалчиваемая в обществе — отмена смертной казни.

Ведущий торопливо начал с заготовленного вступления. Он говорил с такой скоростью, будто ему физически неприятна сама тема. Лицо подёргивалось, пальцы перебирали воздух, как будто что-то искали, ноги тряслись под столом. Произнося слова, как выученные наспех скороговорки, он закончил вводную речь и предоставил слово. Кому? Мы не услышали.

Депутат прокашлялся и заговорил первым. Видимо, ему дали сценарий программы, потому что, несмотря на невнятную речь ведущего, он точно знал, кто выступает следующим. Мужчина облизнул свои сухие, тонкие губы, дотронулся до красного галстука и представился как Исламов Шавкат Тулкинович.

Почему я запомнил? Потому что он был видным политиком того времени, со связями, раскинутыми невидимой паутиной по всей стране, и потенциалом расти выше. Думаю, он пришёл, чтобы ещё раз через экраны телевизоров напомнить людям, как он выглядит.

Исламов начал с самого ожидаемого — с отеческой назидательности. Камера брала крупным планом лица зрителей, готовых слушать и соглашаться. Говорил он так, как будто объяснял воспитанникам детского сада простые истины:

— Сейчас мы проведём беседу с молодым поколением — будущим нашей страны, зададим вопросы и придём к единственно верному общему мнению, которого требуют от нас интересы государства…

И всё в том же ключе. Я едва не рассмеялся. Настолько снисходительно он давал понять, что держит всех нас за стадо баранов.

Прокурорша переводила взгляд с одного чиновника на другого, кивая с лёгкой задержкой, будто тело сопротивлялось согласию. В этом было что-то неестественное — кивала она, а кто-то другой внутри говорил: «А может, не надо?» Я признаю, ошибаться — естественное свойство человека. Возможно, у неё и имелся внутренний цензор, совесть например, но всё это было задавлено единственным инстинктом — выслужиться.

Оператор нацелил на нас камеру — красный огонёк сигнализировал, что мы в прямом эфире.

После унылого вступления слово взял сенатор. Полного его имени я сказать не смогу, но точно помню, что сам он себя именовал Мирза[2]. Народ его так и называл, но с толикой иронии, а не уважения. Он взял в руки листок бумаги, и я заметил, как кто-то из студентов наклонил голову, а кто-то выпрямился с недоверием. До нас дошло — парламентарий даже не потрудился подготовиться, он всё читал с бумажки:

— Давайте скажем прямо: если человек сознательно лишил другого жизни, почему общество обязано сохранять ему жизнь любой ценой? Мы говорим о переполненных тюрьмах. Пожизненное заключение — это не абстрактное понятие, а десятилетия содержания человека за счёт государства. Государство тратит миллионы на обеспечение тех, чья вина в совершении убийства доказана судом. Это деньги налогоплательщиков, которые могут быть потрачены на другие нужды. Нам говорят, нет доказательств того, что смертная казнь способствует снижению уровня преступности. Но есть и другая позиция: угроза высшей меры наказания может удержать человека от совершения тяжкого преступления. Игнорировать этот аргумент только потому, что он кому-то не нравится, — значит закрывать глаза на часть проблемы. И, наконец, справедливость. Око за око — принцип, который понимали всегда. Если человек умышленно лишил другого жизни и его вина доказана судом, общество имеет право настаивать на смертной казни.

Звучало это так равнодушно и сухо, будто речь шла не о жизни человека, а о списанной мебели. Плохой стул. Занимает место. Убрать.

Когда он закончил, слово передали нам — студентам. Первым выступал высокий худощавый парень из параллельной группы. Мы заранее ознакомились с его речью — она была сильной, но ректор, прослушав её накануне, вычеркнул почти всё. В результате выступление вышло таким же бессодержательным, как и спич сенатора, разве что парень говорил по памяти, а не по бумажке.

Затем практически то же самое, только другими словами, пробубнил один из четверых депутатов — абсолютно неприметный тип. Его, наверное, пригласили для массовки. Даже если очень напрягу память, из неё не вытащить ни его имени, ни лица.

Следующей выступала моя однокурсница. Было видно, как трудно ей подыгрывать остальным. Её аргументы звучали слабым повторением официальной позиции. И всё же она вдруг запнулась… и, словно озвучивая манифест, произнесла:

— Законное лишение жизни — это всё равно убийство. У заключённых те же права. Цель уголовного наказания — не месть, а исправление. Если государство убивает — оно уподобляется преступнику.

В студии повисла тишина. Красный огонёк продолжал гореть. Все замерли. И только ведущий, спохватившись, что обстановка вышла из-под контроля, нервно проговорил:

— Довольно категоричная позиция… Что скажут члены парламента по этому поводу?

Ответ последовал незамедлительно.

— Абсолютно непрофессиональная оценка. Где факты? Где статистика? Вы знаете, сколько из бюджета тратится на содержание этих преступников? — возмутился депутат по фамилии Нигматуллин. Его очки сползли на кончик мясистого носа, обнажив близко посаженные маленькие глазки — свиные, колючие.

Все пятеро, депутаты и сенатор-Мирза, дружно закивали. Их вторые подбородки затряслись в унисон. Я почувствовал, как где-то внутри растёт напряжение, сделал глубокий вдох и заговорил:

— В странах с развитой правовой системой смертная казнь признана неэффективной и отменена. — Я перевёл дыхание. — Не из гуманности, а из соображений справедливости: судебная ошибка в этом случае необратима. Есть доказанные случаи, когда казнили невиновных. Да и статистика не подтверждает, что смертная казнь снижает уровень тяжких преступлений. Если государство ошибается — оно убивает человека по закону. И это уже не правосудие, а расправа.

Нигматуллин выпучил глазки, и тут я вспомнил, кого он мне напоминает — в точности Мистер Картофельная Голова из «Истории игрушек»[3]. Одно и то же лицо! Он выставил вперёд толстую ладонь. В его голосе чувствовалась решительность, после каждого предложения — жирная точка, все вопросы — риторические:

— Достаточно. Мы поняли. Ваше мнение несостоятельно. Где отчёты? Где соцопросы? Опять же НА-ЛО-ГИ!

И тут моя однокурсница, не выдержав такой наглости, вскинула подбородок:

— Всё мы подсчитали. Вы, депутаты, тратите на свои прихоти больше, чем на нужды народа. Вас заботят только собственные карманы! Если уж идти по вашей изжитой логике «око за око», тогда давайте грабить грабителей, насиловать насильников! А если кто-то, по-вашему, бесполезен для общества, что дальше? Избавляться от инвалидов? От пенсионеров?

И в этот момент я заметил — красный огонёк у камеры погас.

Ведущий вскочил, лицо побледнело.

— Реклама! — выкрикнул он.

 

***

 

В студию вбежали режиссёр и редактор, оба в явной панике. Хотя они изо всех сил старались говорить сдержанно, голоса их всё равно дрожали — в них звенела беспомощность.

Отцы нации, на удивление, не стали кипятиться. Лишь презрительно глянули в нашу сторону и тут же обратились к вошедшим. Нигматуллин — Мистер Картофельная Голова — что-то быстро и зло шептал режиссёру. Его усы двигались то вверх, то вниз. Прокурорша сидела ближе к власть имущим и кивала ещё чаще и ожесточённее, теперь уже в такт каждому слову, которое говорил Мирза режиссёру, — до нас их разговор доносился лишь обрывками фраз. 

Мы не переговаривались между собой. Ждали. Чего? Непонятно. Только моя однокурсница дышала так тяжело, что я слышал каждый выдох.

Оператор отошёл от камеры, встал, уперев руки в бока, и смотрел на происходящее, не моргая, как будто в объективе видел фальшивку, а теперь хотел убедиться, что всё это правда.

Ведущий снова вскочил, бледный, как простыня. Его взгляд метался по залу. Казалось, он вот-вот сорвётся с места и сбежит. Не знаю, кто поставил его вести эту программу, но нервы у него ни к чёрту. Ему бы только прогноз погоды вести. И то — не в прямом эфире.

Вдруг Мирза повелительно произнёс:

— Пусть принесут извинения на камеру. И пусть опровергнут сказанное. Тогда и продолжим по сценарию.

Говорил он так, словно мы сидели не в студии напротив них, а за стеклом. Пустое место. Просто часть декораций, нечто, которое вдруг заговорило — и этим вызвало шок.

Лицо моей однокурсницы покраснело от злости. Руки сжались в кулаки и заметно дрожали. Она резко выпалила:

— Вы не дождётесь извинений. Либо настоящие дебаты, либо се ля ви — мы уходим!

Студенты вытаращились: никто не ожидал, что она пойдёт до конца. И тут я почувствовал в воздухе страх. Настоящий. Он был густым, как пар, и пах как вонючая трусость. Я подумал: «Ей бы тоже прогноз погоды вести. Только со штормовым предупреждением».

Когда я шёл на программу, я был раздражён, но не готов к открытому конфликту. Я ведь не революционер. И сейчас вдруг даже посочувствовал ведущему — мне ведь тоже хотелось исчезнуть. Сказать: «Я вообще сюда случайно попал».

Мирза уже было открыл рот, но неожиданно вмешался другой депутат — тот, что до этого всё время молчал. Насколько помню, фамилия у него была Ибрагимов. Он был очень маленького роста, с короткими ручонками и кожей как у призрака — совсем прозрачной. Говорил мягко, вкрадчиво, с натянутой улыбкой:

— Вы, юная леди, полны энтузиазма — и это хорошо. Нам приятно видеть такую амбициозную молодёжь. Но амбиции нужно направлять в правильное русло. Настоящий профессионал служит Родине, а не повышает голос на тех, кто старше и мудрее.

Депутат кинул взгляд в сторону прокурорши. Та тут же снова затрясла головой в знак согласия. Механически. Без звука. Лишь глаза стали ещё шире. Она была похожа на декоративную игрушку с панели автомобиля.

Я неосознанно протянул руку к запястью своей однокурсницы. Она посмотрела на меня и медленно села. Только тогда и заметила, что всё это время стояла. И тут заговорили двое студентов — те самые, которые за всё время не проронили ни слова. Почти одновременно, словно по команде:

— Мы готовы остаться. Извиниться. Продолжить программу. Если ребята хотят уйти — пусть уходят.

Они говорили, как синхронизированные боты, как если бы кто-то нажал кнопку «Аварийный протокол. Вмешаться!»

На нас уставились все.

И только режиссёр, заглянув в монитор, наконец произнёс:

— Минута до выхода в эфир.

 

[1] Олий мажлис — парламент Узбекистана.

[2] Мирза — историческая форма почтительного обращения в узбекском языке со значением «господин», «знатный человек».

[3] «История игрушек» (Toy Story) — анимационный фильм студии Pixar и Disney, впервые вышедший в 1995 году, полностью созданный с помощью компьютерной графики.