Рассказы

Проза Леночки

 

«Они что-то подмешивают в медовуху, иначе почему так рубит с одной бутылки?» — эта мысль опрокинула меня на диван. Упал, тяжесть разлилась от центра лба по всей голове, застыла. «Как шапочка у пловца. Прыжок!» Сальто…

К счастью, голова скоро перестала кружиться, но взамен в памяти встали картинки прошедшего дня. Так, мне удалось отыскать архив выступлений Сергея Довлатова на радио. В обед запустил эпизод, посвящённый феномену «литературных негров» в СССР. Голос Довлатова, густой и тяжёлый, заставлял вздрагивать. Живи писатель сегодня, прославился бы одними только подкастами. Довлатов… Кто это с вами?

Моя бывшая девушка Лена, с которой встречался в молодости, любила читать Довлатова. Я заставал Лену с книжками Сергея Донатовича в пустых аудиториях университета, в кафетерии кампуса и столовой спортивного комплекса, в парке на скамейке... Даже в тот день, когда мы тряслись в метро к ней домой в Чертаново, чтобы впервые переспать, Лена снова открыла книгу, не меня. Помню, вцепилась в «Чемодан» крепко, так, словно любовь искала на самом деле с Довлатовым, а не со мной.

Когда я наконец оказался у Лены, мне открылось, что её покойный отец и покойный Довлатов внешне похожи. Это открытие захватило меня, потому следующее — что у покойных совпали также имена и призвание — прошло «на фоне». Лена рассказала, что отец пробовал публиковаться, но будто бы не добился особого успеха. Так ещё одна ниточка протянулась, связывая двух авторов, — неопределённость.

Лена и сама писала короткие рассказы. В те годы её характер строился на цинизме — напускном, как выяснилось позже, и поэтому проза была демонстративно недоброй, резкой, похожей на пощёчину. В одном из её текстов я нашёл себя. Мне отводилась роль человека, который поломал привычный жизненный уклад девушки, прежде владевшей своими чувствами. Я был эдакой полумистической фигурой, дёргающей за ниточки из темноты. В голове встала ассоциация с Дракулой. Наверное, потому что вампиры в кино и литературе традиционно изображаются эротоманами, а мне как раз хотелось без меры целовать и трогать Лену…

Коснувшись её прозы, понял, что Лена повзрослела много раньше меня. Возможно, из-за чтения книжек, которые отличались от всего, что я прежде видел. Позже Лена познакомила меня с Палаником, Уэлшем и Берроузом, а также с другими контркультурщиками из знаменитой «оранжевой серии» — так называли книжную линейку «Альтернатива». Я быстро пристрастился к этой литературе. Сейчас любопытно вспоминать романы, которые выходили в «Альтернативе». «Претенциозное говно про наркоманов» — чьё-то точное определение. Были средние вещи, типа «Никогде» Геймана, но были и живые, как «Ромовый дневник» Хантера Томпсона…

Мысль свернула обратно к эротике, а затем снова к Довлатову. «Почему вы, Довлатов, мало пишете о Боге и сексе?» — такой вопрос, кажется, однажды задали писателю. Довлатов тогда ответил, что в этих темах ясно раскрывается бездарность автора, а он не хочет рисковать.

Я улыбнулся. Довлатов всё же рискнул, оказался вписан в историю о моём первом сексуальном опыте. Вроде и неуклюже, не к месту, но… В вагоне метро у Лены в руках был «Чемодан». Своим она тогда ещё не разжилась. Или довлатовский просто был гораздо легче?..

Из памяти услужливо лезли картинки прошлого.

Чем дольше я и Лена были вместе, тем меньше в ней оставалось от человека, которого я полюбил. Она бросила писать. Вместо этого её захватили устные истории. В них Лена касалась создания семьи, предлагала мне бросить учёбу, сходить в армию, а после искать работу. Капризы её действовали на нервы, требования «подвигов» звучали абсурдно. Лена забылась в любви. Не уверен, что ко мне.

Она оторвалась от корней, покатилась в жизнь, намереваясь прихватить и меня. Поговорили бы — разошлись мирно, но я взбунтовался: заявил о желании «исследовать чудеса своей молодости», а Лене нужен был совсем не бунт…

Картинки прошлого застревают на полпути, когда ноутбук на столе «просыпается». Плейлист включается заново. Шипение в колонках длится пару секунд, а затем Сергей Довлатов начинает рассказ о вино-водочном изобилии в Советском Союзе. Откликается медовуха — поворотом винта в голове… Голос на записи кажется смутно знакомым.

 

Вечер на Сарин

 

Они поднялись высоко над городом — обычное дело. Чаще всего летали по работе, но сегодня посылок с собой не брали. Поэтому едва ползли. Солнце разлилось медью по крыльям гидроплана. Вокруг кучерявились облака. Он залюбовался, но вскоре она обернулась, крикнула:

— Томмазо, спускаемся на Сарин!

И, высунув руку, постучала по левому борту. Он крикнул в ответ «Держись!» — и повёл гидроплан по широкой дуге вниз.

«Что Бити задумала? Надеюсь, Сарин не против пустить к себе гостей», — так думал, пока спускались.

Он встречался с этим озером, когда оно пребывало в дурном настроении, навещал и в спокойствии. Всегда загадочное, почти разумное. С характером — это без сомнения.

Гидроплан сел на воду тяжело, будто старая утка. Разошлись волны. Он заглушил двигатель. Она сняла шлем, и ветер растрепал её золотистые волосы. Затем она расстегнула лётную куртку:

— Жарко, не могу.

— Зачем мы здесь? Ты заметила что-то? — он огляделся.

— Расскажи об этом, ты в прошлый раз обещал, — она указала в сторону северного берега.

Ещё на полпути фразы и жеста он всё понял и мысленно отругал себя за глупость. Прежде чем она договорила, он коснулся взглядом заржавевшего крыла, выступавшего над водой. Даже отсюда видны следы от пуль.

— Спросила бы, когда мы вернулись домой.

— Здесь об этом больше правды, чем дома.

Он достал из кармана куртки кисет, заметил, что она улыбнулась.

— Что?

Хотя он уже догадался, но это его «что», эта секунда перед разговором — будто спасательный круг, что помогает сохранить себя перед лицом неизбежного.

— Это значит, мы не улетаем. Не сразу, — ответила она.

Он хмыкнул. Закурил и осознал, что цепляется за мысли, пляшущие в голове, но ни за одну не может надолго удержаться. «С чего начать, мартышка-неудачник?» — если бы это было так же легко, как летать… К счастью, она не торопила.

— Это «Макки». Он упал возле Сарин в ноябре 43-го.

— Это правда, но не вся, — сказала она.

— Зачем тебе остальное?

— Чтобы нам обоим стало легче.

Он посмотрел на неё. Она глядела на торчащее из воды крыло, потом подняла глаза к небу.

— Там ты живёшь, — сказала она. — А здесь это похоже на привычку. Я больше не могу это видеть.

Он молчал, но мысли, едва успокоившись, снова заплясали. Потирая шею, проводя ладонью по старым шрамам, которые чувствовались даже через щетину, он внезапно осознал, насколько хрупкой была стена, за которой прятался от воспоминаний. Стоило чуть поднажать, и эта стена треснула, как скорлупа. Он вздохнул.

— Хорошо. До войны я работал в авиапочте. Вместе со знакомым парнем мы доставляли из Бриндизи грузы в Грецию и Турцию. После того как в 34-м компания прекратила работу, я перебивался случайными заказами. Потом началась война, и мой… напарник пошёл служить в Королевские ВВС. Он и меня звал с собой.

Между тем начинало темнеть. Вот одна, вторая, третья… пение цикад, доносящееся со всех сторон, обволокло его, укутало. Он вглядывался в сгущающиеся сумерки, видел, как загораются окна в домиках, и почти сразу перед мысленным взором предстала белая скатерть на кухонном столе, и будто бы слышно приглушённое бормотание в радиоприёмнике на комоде в комнате, и видно, что рядом с комодом стоит кресло, а подле него — поднос, на котором пустой стакан с долькой лимона на дне…

— Ты отказался?

— Да. А в сентябре 43-го, после капитуляции страны, он ушёл в Сало к Муссолини, а я пошёл служить в войска Содействия.

Опасаясь, наверное, что он снова замолчит, она поспешила спросить:

— Что было потом?

— Потом… Потом было задание. Мне и ещё двум пилотам поручили добыть сведения о позициях противника. Здесь, над Сарин, мы столкнулись с… препятствиями. Задание мы выполнили, но обратно вернулся только я, да и то было чудом. Мне пришлось сажать свою «пару четвёрок» в полной темноте в какой-то глуши. Позже я отыскал это место, рассмотрел получше. Сесть в такую лужу ночью и не разбиться… Думаю, я тогда истратил всю удачу, которую Господь мне отсыпал в жизни.

Он взглянул на неё и заметил, что взгляд её изменился. Сейчас она смотрела так, словно была готова отдать ему свою удачу. В то же время они оба знали, что он не принял бы её дар.

— После войны я однажды пролетал над Сарин и увидел на берегу обломки самолёта, одного из тех, что мы сбили той ноябрьской ночью. Вернулся сюда тем же днём по земле. Нашёл бортовой номер. И я знал, чей он.

— Это ты его сбил?

— Я не знаю.

— Ты думаешь, что ты его сбил.

Хрипло закричала кваква. Комары одолевали всё сильнее.

— Надо возвращаться, — сказал он.

— Подожди. Что ты делал дальше?

— Ничего. Война оставила много шрамов. Я… жил без резких движений.

Он нарочито громко расстегнул карман лётной куртки и убрал кисет, который мял в руке всё это время. Страшно представить, что осталось от табака, но это потом. Он кашлянул, потёр ладонями лицо.

Она, обняв себя за плечи, смотрела на крыло «Макки», торчавшее из воды. Поднялся ветер, и ржавый металл задрожал, заскрипел. Она застегнула куртку, взяла шлем. Повернулась, собираясь что-то сказать, как вдруг где-то грохнуло, будто стукнули по дверце холодильника со всей силы. Он и она уставились туда, откуда донёсся грохот. На крыле «Макки» что-то покачивалось, пытаясь удержаться. Будто мешок на ножках. Внезапно «мешок» расправил крылья и взлетел.

— Филин? — спросила она.

— Может быть, — ответил он. — Бити, летим домой. — Затем тихо добавил: — Я сварю кофе с корицей, как ты любишь.

Она повернулась к нему, возможно, более резко, чем следовало. Каждый надеялся, что другой ничего не заметил. Он запустил двигатель, и его рокот мгновенно оттеснил всё остальное. Вскоре гидроплан поднялся в тёмное небо и направился в сторону города.