И у самого длинного дня есть конец

Не знаю, как так вышло, что мы тогда не заперли входную дверь.

Перед сном или когда уходим из дома, я всегда (всегда!) проверяю, закрыта ли дверь. Дёргаю мимоходом за ручку по пути в ванную, отправляясь на боковую или случайно оказываясь неподалёку (хотя, может, и не случайно). Такими нехитрыми действиями перепроверяю себя на забывчивость. Лишний контроль над тямой ещё никому не навредил, успокаиваю я себя.

«Запомни, сын, в народе так балакают: не будь тороплив, а будь памятлив» — так с малолетства учил меня мой немногословный отец, назидательно покачивая в воздухе указательным пальцем, а потом шёл пыхтеть цигаркой на завалинку («завалинка» — какое всё же странное слово), и чем реже он говорил, тем ценнее была его незатейливая крестьянская философия. Подрастая, я невольно копировал просторечный говор отца. Да и до сих пор неосознанно что-нибудь эдакое в разговоре вворачиваю.

Так вот, про дёрганье ручки.

И всё бы хорошо, кабы не одно обстоятельство, мгновенно разрушающее высоченную, устойчивую на первый взгляд башню из фактов, самоуговоров и разумных объяснений, после чего воздвигнутая с таким трудом конструкция летит ко всем чертям, а именно: как только ты отпускаешь ручку и разворачиваешься, чтобы отойти себе спокойно ко сну или, насвистывая весёлый мотивчик, отправиться в лес по ягоды, в голову просачивается малюсенькая, крохотная мысль. Даже не мысль, а так, мыслишка. Прокравшись, она по-хозяйски осматривается и, не встретив хоть какого-нибудь сопротивления, принимается тихонечко юлить, свербеть, виться вьюном, всё сильнее и сильнее кружась волчком вокруг своей оси, будто впавший в транс обезумевший дервиш. И беспрестанные её кружения рано или поздно просверливают в твоём сознании дырку. И чем дольше ты отгоняешь эту мысль, тем больше разрастается дырка, пока в конце концов не вырастает размером с чёрную дыру, даже не дыру, а гигантскую искривлённую дырищу, которая медленно поглощает тебя без остатка, от кончиков ног до макушки, слизывая, словно безвольную световую волну, которой кровожадные чёрные дыры, вооружившись ножом и вилкой и повязав салфетку на грудь, с удовольствием питаются на завтрак.

«А точно ли я закрыл дверь?» — внезапно охваченный молниеносной тревогой, думаешь ты. И пока тебя не смыло лавиной опасений, торопливо сам себя успокаиваешь: «Конечно, закрыл! Только же вот дёргал за ручку. Чик! — зафиксировано!» И вот ты, самонадеянно подсмеиваясь над излишней тревожностью, нарочито уверенно удаляешься от злополучной двери. Изо всех сил изображая беспечность, разваливаешься на просторной кровати, натянув одеяло до подбородка. Или решительно топаешь себе по тропинке, повесив на локоть плетёное лукошко, и наслаждаешься пригревающим солнышком, а рядом семенит сын. И вдруг с каждым шагом, с каждой секундой, проведённой вдали от входной двери, с ужасом ощущаешь, как тревога, которая, казалось бы, после стольких дёрганий и перепроверок должна снизиться, только растёт. Ты пытаешься действовать рационально, отгоняя навязчивый, приторно-въедливый страх. Ведь ты всё-таки большой и взрослый. Тебе хорошо за тридцать. Тебя, ёлки-палки, уже называют по имени-отчеству, а соседи и вовсе просто кличут «Иваныч». У тебя есть жена и сын. И у вас ипотека на домик в лесу, где вы втроём ютитесь в двух небольших, но своих комнатках: светлая столовая с белёной печью, занимающей большую часть пространства, да полутёмная горница с кривеньким лупоглазым окошком, завешанным ветвистыми лапами ели — вот всё, на что хватило средств.

Ну не квартиру же в городе покупать, в самом-то деле! Да ну его, смрад один да блуд беспорядочный. Тьфу! Даже вспоминать неохота, как мы с моей тогда ещё невестой торчали в съёмной халупе на седьмом этаже безо всяких удобств в зачуханном пансионате на окраине города. Сидишь, бывало, целыми днями в каменной клетке, всё едино: что дома, что в офисе. Нюхаешь гарь с автострад, пылища в морду, машины жужжат день и ночь: жур-жур-жур, пш-пш-пш, визг тормозов, надсадный рёв озверевших в пробках клаксонов, вечно куда-то спешащие толпы с выпученными глазищами снуют туда-сюда без продыха, зловонное дыхание попутчиков в транспорте, воняющие ядрёной смесью пота и дезодоранта подмышки в метро, истеричные вопли невоспитанных спиногрызов, нахальные нищенки у церквей, хватающие за подол рубахи, пьяные забулдыги, с апломбом требующие на опохмел, красномордые мелкие чинуши, важничающие и задирающие перед тобой нос в мало-мальском казённом учреждении. Да к тому же в городе, надо признать, кормят паршиво. В магазинах вышколенные зубастые продавцы, в твоём присутствии встающие по стойке смирно да горланящие заученные реплики про пользу и качество, всё норовят подсунуть тебе какие-то просроченные полуфабрикаты по акции: жиденькое водянистое молоко (два литра по цене одного), медок с отдушкой, обильно попорченный сахаром, подгнившие фрукты. Или впарят тебе возлежащую, словно цаца какая, на богато украшенной и подсвеченной софитами витрине дряхлую перемороженную рыбину, наверняка издохшую естественной смертью и заботливо укутанную в ледяной саван. Эти сволочи только и ждут, пока какой-нибудь несведущий гражданин купит её втридорога. Тьфу!

Не то что у нас в лесу: тихо, природа вон за окном, чуть поодаль речушка течёт, там рыбка живая плещется. Ох, и любили мы с семьёй только что выловленной рыбкой полакомиться, только за ушами трещало! И ребёнку полезно дышать чистым воздухом, а не копить в лёгких дым и смог. Играл он у нас во дворе каждый божий день, кувыркался, сам с собой наперегонки носился, стрекоз и бабочек цветастых ловил, по деревьям проворно лазал, кусты с ягодами обдирал да сладковатые корни черники выкапывал. А в городе что? Сидел бы сиднем в четырёх стенах, страшно одного на улицу отпускать — всякие сомнительные типы с неясными целями только того и ждут, чтобы дитёнка утащить силком или соблазнами всякими заманить подальше от дома в притоны или на органы. И гадость бы всякую одну жрал. Они в городе все, как один, поголовно орут, когда их в фастфуд не пущают. И справиться с ними никто не в состоянии. Падают, ножками дрыгают, кулачками стучат, слёзы во все стороны брызжут. Мамки и папки на рожах бурыми пятнами исходят — сделать ничего не могут, разводят беспомощно руками, пытаются унять, да всё без толку. Друг друга на чём свет поносят да во всех грехах обвиняют. Это ты, мол, его водил! Нет, ты! Нет, ты, ты! Ах, тебе лень было готовить, ишь! Дура! Сам дурак! Это кто, я дурак? Ах ты!.. Да я!.. Да ты!.. А нечего теперь пенять — родители тут оба проштрафились. С сызмальства приучали к вредному, а нынче жаловаться удумали.

Зато вот у нас в лесу всё своё, натуральное, свежее. Не выдержали мы тогда — как только живот у моей Настасьи (это тогда она Настасья, а сейчас целая Настасья Петровна), так вот, как только живот у моей Настасьи заметно округлился, расписались с ней по-быстрому да и сбежали из города, только пятки наши сверкали. Присмотрели подходящий дом, завели кошку, чтобы всё как у всех, не хуже, но и не лучше — зачем добрых людей понапрасну смущать, на скользкую дорожку зависти подталкивать? Нам это незачем. Мы народ мирный, семейный, работящий.

…Так, на чём я остановился? А, так вот. Ворочаешься и пытаешься уснуть или отдаляешься всё дальше и дальше от дома, упорно доказывая себе, что надёжно закрыл дверь. Разозлившись, мысленно даже проводишь упражнение на принятие: поднимаешь руку, задерживаешь её в наивысшей точке, стараясь выровнять дыхание, отсчитываешь до десяти, а потом резко обрушиваешь вниз, ровнёхонько по амплитуде броска, посылая всё к кузькиной матери: вот же картинка в голове — дёргаешь ручку, дверь закрыта. А что забыл запереть — ерунда полная! Это невозможно. Дёргал же только что, едрить-колотить! Но маховик тревоги, начав раскручиваться, уже не остановить. И, устав отбиваться, ты наконец задаёшь себе важный вопрос, а то и несколько разом: а точно ли помнишь то, что было на самом деле? А вдруг это всего лишь старое воспоминание? И где та грань, которая отличает реальное от вымышленного, если вся наша реальность — это, возможно, чей-то сон или фантазия?

И вот ты, скрипя зубами от злости — причём от злости на самого себя, на свою дурацкую мнительность, — уже не совсем доверяя себе и запутавшись, где правда, а где вымысел, тормозишь и, резко развернувшись, вприпрыжку возвращаешься к дому. Червь сомнений потихоньку подтачивает твою волю. Или, суетливо всунув ноги в тапочки, быстро-быстро шлёпаешь ко входной двери. И раздражённо, заранее зная результат, дёргаешь ручку. Снова и снова. Снова и снова. Внутренне мучительно содрогаясь от бессмысленности происходящего, от невозможности уйти от бесконечно взывающих мыслей и действий, изо всех сил стараешься закрепить в памяти результат. Иногда это ненадолго помогает, а иногда — всё тщетно. И тогда ты с завидной регулярностью проделываешь это вновь и вновь, недоумевая, как все вокруг могут спокойно существовать, даже не задумываясь о том, а точно ли у них заперта входная дверь и не игры ли это вечно коварного разума?

Поэтому для меня действительно остаётся загадкой, как мы тогда могли уйти, не закрыв дверь.

Справедливости ради стоит отметить, что среди местных здесь не принято запирать дверь. «Да кто может забраться? — чешут голову старики, а детки, смеясь, топчутся рядом. — У нас и обкрадывать нечего». Но мы притащили с собой эту привычку из города, будь он не ладен, да так она и перекочевала сюда окончательно. А в лесу жить всё-таки хорошо. Только вот досада: работы нет совсем, а кормить семью надо да ипотеку платить, как ни крути. Эх, развалили мордовороты в рубашечках белых когда-то самое крупное и богатое лесное хозяйство во всём нашем крае.

Со временем мы стали заниматься охотой и собирательством, прям как древние люди. Смеху ради даже игру такую настольную купили: «Каркассон: охотники и собиратели». Сидя вечерами у печи, это ежели зимой, или на завалинке летом (опять эта завалинка, вот умора!), разложим, бывало, на низеньком деревянном столике партию и подставляем, подставляем карточки с развилками рек, озёрами, в которых бултыхается аппетитная рыбка, островками густого вечнозелёного леса, бескрайними полями и лугами, на которых пасутся мохнатые мамонты, пока кто-нибудь из нас не выиграет (ну или, смотря с какой стороны посмотреть, проиграет).

Жена, пряча улыбку и притворяясь серьёзной, обычно тыкала меня легонько локтём в бок и, насупившись, указывала на мамонта, дескать, смотри, волосатостью в него пошёл, родственничек твой дальний, наверное, надо бы ДНК-экспертизу для верности заказать, а что, тоже весь с ног до головы в мохнатой густой шерсти — это она так подтрунивала надо мной. А потом, не сдержавшись, прыскала со смеху, ну и я вместе с ней, пытаясь сквозь хохот прокричать, что и она, что уж говорить, не может похвастаться чисто выбритой зоной бикини. Широко пораскрыв рты, мы хохотали до упаду, пока не заболели животы. Тогда она ещё умела смеяться.

«Запомни, сын, — в такие моменты в памяти всегда всплывал суровый отец, который, нахмурив брови и положив тяжёлую лапищу мне, тогда ещё нескольких лет от роду, на плечо, пригвождал к месту, чтобы я не ёрзал и не вертелся, и, не торопясь, поучал уму-разуму. — Запомни, сын: мужик — оно что? Мужик, сына, должен всегда держать своё слово, мужик должен ничего не бояться, мужик должен быть волосат и вонюч, а иначе это и не мужик вовсе, а гладкая безволосая гадюка, коих в нашем лесу полно водится, тьфу!»

Отец тоже держал избушку в лесу. Наверное, оттуда у меня такая тяга к природе.

Сынок наш в игре в «Каркассон» участия не принимал, мал ещё тогда был, не соображал, но с любопытством крутился рядом, норовя втихую стащить со стола карточку или цветную фигурку. Но жизнь в лесу — это всё же не то, что жизнь в городе: домашние заботы множились в геометрической прогрессии, и постепенно игру мы забросили, а жаль. Надо бы как-нибудь отыскать её на чердаке.

На чём же я остановился? Ах да, на охоте и собирательстве. Так вот, Настасья Петровна, супружница моя, в быту Настенька, Настюша Лакомая Хрюша (это ласковое её прозвище), с маленьким нашим помощником, от которого больше вреда, смеялись тогда мы, чем пользы, обычно плоды созревшие собирают, ягоды опять же, коренья съедобные, орехи. Сынка за неуклюжесть или порчу продукта, когда случайно раздавит что-то или, не дожидаясь отправки в лукошко, положит быстренько в рот, не ругали и не отгоняли, а не сердясь, мягко и поучительно наставляли — пусть с младых ногтей к труду приучается, видит, как хлеб насущный тяжело достаётся. Или мне только так казалось, что не сердились… За собой же ни черта не замечаешь — сам для себя мил да пригож… Много, ох, много чего было обронено да раздавлено за всё время, но ведь дитя и есть дитя, что с него возьмёшь. Так что больше для виду с собой брали. Да и мне ли его отчитывать. Сам, бывало, то чашку со стола смахну, то буфет задену, что аж посуда посыплется. Неуклюжесть у нас в роду. В своё оправдание могу сказать, что комнатки у нас маленькие, тесные, не развернуться толком, а во мне почти два метра росту.

Так вот, жена и сынок, выходит, у нас были «собиратели», а я в меру своих возможностей не первоклассный, но всё же и не совсем пропащий «охотник» — охотился временами на мелких зверушек да к тому же, не без гордости скажу, частенько удачно. Мяско-то мы тоже откушать любили. И на нашем столе мясо совсем не в диковинку было и не только по праздникам, а и так, запросто в будничный день, так что грех жаловаться. Часть себе оставляли, а часть шла на продажу. Деньги-то живые завсегда нужны, чтобы ипотечный взнос каждый месяц гасить и ещё раз в год страховки покупать: на здоровье и на конструктивные элементы. Так и жили-поживали мы.

В тот проклятый день мы торопились домой, голодные, мечтая только о горячей наваристой похлёбке, которая ждала нас в печи. Супруга поставила похлёбку в глиняных плошках томиться, так что к нашему приходу она уже должна была настояться до приятной густоты. Вернувшись домой, мы тогда ахнули — дверь-то не заперта! Не разуваясь, я первым бросился в дом, решив не терять времени и, скрепя сердце, поступиться своими принципами чистоты. Ситуация-то неслыханная! А вдруг зверь какой дикий пробрался или змея ядовитая через порог просочилась и в кровати опасным клубком затаилась, ждёт не дождётся, чтобы внезапно выпрыгнуть и укусить. Настасья Петровна сразу за мной. Сыну приказано было во дворе оставаться, да кто ж за ним в такой суматохе уследит — за нами, стервец такой, тихонько в сени нырнул, любопытный, что уж говорить — весь в мамку.

Протопав в грязной обувке по намытому полу, вздыхая и охая, я сразу понял, что в доме стоит какая-то странная тишина. Только в окно отчаянно билась жужжащая муха. Она шумно трепыхала крылышками, пытаясь телепортироваться сквозь стекло. Уже предчувствуя неладное, я медленно повернул голову на звук и внезапно уставился на стол, который находился как раз у окна, на котором муха содрогалась в конвульсиях жажды жизни. На столе стояли плошки с похлёбкой. Стараясь не злиться, я глубоко и медленно задышал, как нас учили на тех курсах, где мне пришлось недолгий период присутствовать, больше для галочки, после того как жена обозвала меня ненормальным и больным на всю голову и пригрозила разводом, ежели я не пойду лечиться, а я-то знал, что нормальный и нет у меня никаких таких проблем, просто нервничаю иногда, да кто в наше время не нервничает? Так вот, я торчал посреди столовой и глубоко дышал, через нос, при этом почти физически ощущая, как по пищеводу из желудка по направлению рта плывёт комок гнева. Я осторожно приблизился к плошкам. Так и есть — желанная похлёбка, о которой я думал с самого утра, пока ползал в траве и по грязным, топким болотам, выслеживая дичь, похоже, накрылась медным тазом. На душе стало горько и тоскливо, а в животе предательски заурчало. Что ж, не надо сердиться, думал я, непроизвольно сжимая и разжимая кулаки: просто жена опять учудила. С кем не бывает.

В последнее время ссоры между нами стали случаться всё чаще, и не знаю, вследствие ли этого или по другой причине, она стала такая молчаливая и чрезвычайно рассеянная. Похлёбка, простоявшая весь день на жаре, к бабке не ходи, скисла. Я перевёл взгляд на ложки, и меня прошиб холодный пот. Я абсолютно уверен, что закрепил в сознании супруги, как именно надо выкладывать столовые приборы, расположению которых придавал особое, даже сакральное значение. Я вообще всем предметам в доме придавал особое значение. Ни одна вещь не могла стоять, как ей вздумается. Банки с крупами и специями ровно по струнке, как если бы их вымеряли длинной линейкой, чайные чашечки строго ручками вперёд, полотенце на специальном крючке с прищепкой только посередине, тряпочка и губка в географически очерченном ареале обитания на раковине.

Ложки на столе лежали передо мной вразнобой. Вспомнив детские книжки, в которых все пожимали плечом и протирали глаза, когда видели что-то несусветное — я на всякий случай тоже протёр глаза. Ничего не поменялось. Ложки даже не лежали, а нагло развалились по щербатой плоскости стола, выпячивая на всеобщее обозрение свою хаотичность. Жена не могла так их оставить, когда мы уходили в лес. Я — тем более. Если, конечно, ещё не сошёл с ума и не действую в состоянии беспамятства, как сумасшедший лунатик. Помнится, когда мы только оформили ипотеку и заехали в этот дом, Настасья всё порывалась установить свои порядки в быту, но мне пришлось ей терпеливо разъяснять, и не раз, где и как должны находиться вещи. Если, конечно, она не хочет разрушить нашу семейную идиллию, всегда добавлял я, как бы шутя и в то же время абсолютно серьёзно.

Ещё во времена совместного проживания в том затхлом пансионате я пытался приучить её к собственноручно созданной, единственно разумной системе расстановки предметов. Да всё без толку. Она только отмахивалась и смеялась. Но жили мы тогда совсем бедно и у нас были одни голые стены, так что эта проблема не вставала между нами так остро — нечему было не там лежать, не на своём месте. Всё изменилось с переездом в лес и с рождением сына. Кто может вообразить себе то отчаяние, которое охватило меня, когда в доме всё, всё стало находиться не на своих местах: игрушки, шишки, книжки, кости, посуда — всё валялось по полу, на подоконнике, в раковине и на кроватях, да к тому же в шерсти, которая теперь убиралась нерегулярно, хотя, нужно отдать должное Настасье, я видел, как она старалась, разрываясь между уборкой и кричащим, вечно голодным младенцем. Да ещё кошка эта.

«Запомни, сын, — говорил мне отец, развалившись в удобном кресле, — не мужская это работа — бабе по хате помогать. Пущай баба бабью работу делает, а мужик — мужицкую. Так издревле было заведено. Так ещё предки наши жили. По уму». И хмуро сдвигал косматые брови, буравя из-под них грозно поблёскивающими в темноте глазами, открывал бутылку охлаждённого пива, пока я, дрожа от страха, прижимался к его коленям, с тоской поглядывая на мать, которая ползала кверху задом, с усердием надраивая деревянный пол, после того как несколько часов отпахала у плиты, наготовив на всех еды, а перед этим, встав в пять утра, перестирала бельё, перемыла гору посуды, обиходила скотину, и это не считая мелких рутинных дел, которые для хорошей хозяйки в течение дня найдутся всегда. Отец любил, чтобы влажная уборка совершалась ежедневно, строго по вечерам, перед сном, чтобы ему легче дышалось и сладко спалось, и никакая причина для отсрочки или, тем более отмены мероприятия, если это, конечно, не смерть исполнителя, не считалась уважительной. Отец совершенно не терпел возражений и частенько поколачивал мать, а иногда, бывало, и меня самого.

«Запомни, сын, — заплетающимся языком учил меня мой всезнающий отец, икая и косясь пьяными глазами куда-то в сторону, — что бабе, что дитю добрая порка токмо в прок, токмо пользу одну приносит. Бабе, что кулак мужицкий, что уд крепкий — всё для здоровья, всё на радость». И я, хныкая, поскуливая и потирая горящие бока и щёки, с жалостью оборачивался на притихшую в углу мать, валяющуюся в отключке, с искусанными грудями (отец любил, что называется, показать клыки), и клялся себе, что никогда, никогда таким не буду.

…Сдерживаясь, чтобы не заорать, я взял трясущимися руками самую большую плошку, принадлежащую лично мне. Взглянув в неё, взревел не своим голосом. Настасья Петровна, которая до той поры притаилась в сенях, испуганно подскочила к столу и, в свою очередь, вцепилась в свою плошку. Жена подняла посудину на вытянутых руках и тупо смотрела на похлёбку, замерев, словно гигантский богомол, незаметно подрагивая всем телом. Невольно окинув взглядом её фигуру, я с досадой приметил, как она всё-таки после родов располнела и подурнела. Пышные формы украшают женщину, если они расположены в нужных местах и в нужных пропорциях, скривившись, думал я, бесцеремонно разглядывая её выпирающие бока и крупный, тяжёлый зад. Наконец, поставив плошку с похлёбкой обратно, Настасья Петровна как-то странно дёрнулась и тихо запричитала, беспомощно оглядываясь на нашего сына, который, притихший, прислонился у дверного косяка, не смея ослушаться родителей и окончательно переступить порог столовой.

— Михаил, поди сюда, — повелительно окликнул я сына. — Глянь, что!

Сын робко прошлёпал босыми ногами по полу, приблизившись к нам, и обхватил ножку стола.

— А ну, глянь сюда. — Я протянул его любимую синенькую плошку, самую маленькую из трёх.

Плошка была девственно чиста. Мы с женой переглянулись. Может, кошка? — промелькнуло в наших взглядах. Кошки нигде не было. Сын, будто не веря своим глазам, молча смотрел на пустую чашку глубокого синего цвета с золотистой каёмочкой, которую мы подарили ему на день рождения, когда он научился кушать самостоятельно, уверенно держа ложку своей крохотной лапкой, и лишь потом, когда до него дошёл весь ужас произошедшего, громко разревелся, оплакивая исчезнувшую похлёбку и незавидную судьбу остаться голодным.

— Ты съел похлёбку? — спросил я его тогда, стараясь унять дрожащий голос, а руки мои ходили ходуном. — Ты съел её, признайся, я не буду тебя ругать.

Сын перестал рыдать, покосился на мать и скривил рот, готовый заплакать вновь. Заметив, куда он смотрит, я медленно произнёс, чётко выговаривая слова, чувствуя, как наливаюсь красно-лиловой злостью, которая ползёт у меня по венам, кипятя кровь.

— Мама тоже не будет тебя ругать. Да, мама? — задыхаясь от накатившей ярости, я выразительно посмотрел на Настасью.

Она опустила голову и ничего не ответила, что меня ещё больше взбесило: я ненавидел, когда мне вовремя не отвечают, и она это знала, знала! И, я был уверен, специально сейчас выводила меня из себя! И, зуб даю, она нарочно разыгрывала из себя всю такую обиженную, затюканную жертву, чтобы поиграть на моих нервах, чтобы лишний раз порисоваться перед сыном, дескать, ах, ох, я такая бедная и несчастная, ах, ох, у меня муж деспот и больной на голову, ах, ох, он меня иногда колотит. Тьфу! Тоже мне жертва. Мать моя иногда по несколько раз за день побои от отца сносила — и ничего, не развалилась, и до сих пор ещё жива и вполне себе в здравии, а тут разнежили женщин, что уже и ударить разок нельзя, тем более что не просто так, а по делу.

Глубоко набрав в лёгкие воздух и шумно выпустив, я повторил вопрос. Настасья Петровна, очнувшись, быстро-быстро закивала:

— Да, сынок, мама и папа тебя ругать не будут. Ты когда успел съесть? Ты папке-то отвечай, не молчи.

В воздухе запахло мочой. Я взглянул вниз на сына, который вытаращился на меня и продолжал молчать, скривив губы, и я с удивлением отметил, что рот его свело от страха, а под ногами образовалась небольшая лужица.

— Нет, папочка, я ничего не ел, — наконец жалобно пропищал он, и я с отвращением вдруг обнаружил, какой у него тоненький голосок, словно у какой-то бестолковой девчонки.

— Говори нормально! — вконец озверев, вскричал я. — Ты же мужик! Чего нюни распустил?

Сын затрясся и, отпрянув, спрятался за ножку стола.

Этот спектакль, который устраивали мне сын и жена, дико раздражал. Как будто их кто-то обижает, сердито думал я, как будто я им не одного добра желаю, сволочи неблагодарные! И тут мой взгляд упал на стулья. У меня спёрло дыхание. Как же я сразу не обратил внимания на стулья! Самый большой стул из трёх, что стояли у стола, оказался сдвинут. Нет, мне не показалось! Стулья считались неотъемлемой частью интерьера и также входили в мою систему расстановки домашних предметов. Они должны быть установлены строго по линии: ножка к ножке, спинка к спинке. Я сам лично выстраивал их всегда, когда мы покидали стол после завтрака, обеда или ужина (смотря какое это было время суток). Всё должно находиться на своих местах, в идеальном порядке, поэтому я время от времени блуждал по дому, слоняясь из комнаты в комнату, и инспектировал, как расположены вещи, поправляя тут и там, сдвигая и выдвигая, поворачивая по часовой стрелке и против.

Жену не сразу, но всё же удалось приучить к порядку. Разговоры и просьбы не помогали, ей всё было хиханьки да хаханьки, так что я вспомнил советы моего мудрого отца, который закончил к тому моменту земной путь, захлебнувшись собственной блевотой во сне, когда ночевал вусмерть пьяный у очередной из любовниц, и в первый раз задал супруге добрую трёпку — ей же во благо и для пользы. С тех пор уроки повторялись с завидной регулярностью, и предметы стали находиться на своих местах и в правильной позиции гораздо чаще, а потом и вовсе это вошло в непреложное правило — осечки происходили крайне редко. Хотя в последнее время супружница всё же чудила, да уж… Но меня всё равно изрядно шокировало, что Настасья по ошибке оставила горячую похлёбку на столе и она испортилась от жары, скиснув ко всем чертям. Нет, она в последнее время действительно стала невнимательной, и тут уже даже порядочная порка не справлялась, но я списывал всё на возраст, гормоны, а также на женские любовные романчики, которые она приспособилась почитывать в уголке, пока меня не было дома, и которые я потом с радостью сжёг в печи, чтобы она не забивала себе голову всей этой романтической чепухой. Романы сгорели, а Настасья дурить, к сожалению, не перестала.

Но ещё больше меня шокировало то, что ложки, клянусь, я это видел так же отчётливо, как и Адам протянутое ему яблоко, произвольно валялись около плошек. Из двух плошек кто-то успел попробовать немного похлёбки, пока она, видимо, ещё не испортилась, а третью и вовсе слизал до дна. Значит, сделал я правильный вывод, вор прокрался к нам рано утром, пока мы гуляли по лесу. На стульях тоже определённо кто-то сидел, они сдвинуты, это ясно, как божий день. А самый маленький стульчик — стульчик нашего сына — вор попросту варварски разломал… Я не мог в это поверить, у меня даже, клянусь, поднялось давление — вор нагло оставил покорёженные улики за тем краем стола, который сразу и не приметишь со входа. Силён либо глуп, подумал я тогда, нервно сглатывая слюну, а может, и то, и другое сразу.

Мебель у нас была добротная. Это не какая-нибудь фанера из сетевых магазинов, а настоящий морёный дуб. Дед, живущий по соседству, за небольшую плату сколотил для нас кухонный гарнитур и покрыл его лаком. Отличная вещь вышла: надёжная, долговечная, по-своему красивая, да и в тренде — самая что ни есть экологичная. Дед наладил в лесу штучное производство, его микропредприятие не загрязняло окружающую среду, не сбрасывало химикаты и сточные воды в нашу речушку, не увеличивало, как её, эту… озоновую дыру, вот. А дубов у нас пока много. Есть пара-тройка неприкасаемых — на одном, к примеру, бабёнка одна хвостатая расселась. Эх, хорошо, что не дожил мой отец до таких времён, когда бабы гроздьями на суках висят, себя предлагают, а то бы он непременно сказал, что, небось, делать той нечего, сидит, бесстыжая, титьки вывалила да мужика приличного сверху высматривает. На втором дубе кот беспризорный шлындает, ещё одним бесконечно любуется засосанный в колесо сансары Андрюха, а так бери сколько хошь! Чтобы сломать такой стул, надо приложить недюжинную силу. Даже мне, когда я бросил как-то стулом в супругу, которая посмела перечить, не удалось его разломать, а бросок-то был хороший, прямо в яблочко. А значит, вор физически развит и, возможно, сильнее меня, хоть и под два метра роста во мне и под сто шестьдесят килограммов чистого мяса и мышц. От этих мыслей волосы на теле, словно крохотные антенны, мгновенно зашевелились и наэлектризованной волной встали дыбом.

— Кто сидел на моём стуле и сдвинул его с места? — зарычал я, затравленно озираясь по сторонам в поисках незамеченных сразу изменений.

Эти маленькие, незначительные детали могли ускользнуть от моего сознания, пока я с открытым ртом лупился на ложки да плошки. Надо собраться с мыслями, думал я тогда, остудить свой разум и с холодным сердцем взяться за дело, как учили всякие там гуру, ролики с которыми я изредка просматривал в сети по совету знакомого, с которым мы когда-то снимали общагу ещё в холостяцкие времена. Через год совместного проживания мы с ним разъехались — он получил в наследство недвижимость от бабушки, которая долго и мучительно болела, а потом её задрал пробравшийся в дом волк, которого, недолго думая, кокнули проходившие мимо работники лесного хозяйства. Ох и разборки же тогда были с природоохранным ведомством и обществом защиты животных! А приятель после случившегося побрился налысо, отрастил бороду, заплёл из неё косичку, напялил на себя просторные одеяния, обвязался фенечками, переписал доставшийся ему симпатичный домик на каких-то аферистов, на последние сбережения перебрался в Страну Оз и был таков — больше я о нём ничего не слышал, кроме того, что он открыл там то ли платную аюрведическую школу, то ли элитную школу хатха-йоги для богатых и живёт себе вполне припеваючи на пути к вечной нирване, всем довольный латентный адепт общества потребления.

Хорошо, что тогда успели вполне мирно разъехаться, а то бы поубивали друг друга: он меня постоянно ругал, не упуская случая рассказать своим недалёким приятелям где-нибудь на вечеринке или за стопочкой водки обо всём самом странном и смешном, что, на его взгляд, было во мне, а иногда, разозлившись, бил по затылку или специально побольнее садал по колену за то, что я, по его мнению, слишком уж, до тошноты, до зубного скрежета, до невозможности педантичен, невыносим и зануден, а я ругал его за то, что он разводил повсюду грязь, не убирал за собой и готов был жить как в свинарнике, не замечая разбросанного вокруг себя мусора, этого пристанища болезнетворных бактерий, пылевых клещей и всякой опасной дряни. Я на дух его не переносил, считая его грязнулей, клеветником и сплетником, хотя иногда к советам всё же прислушивался — ума ему было всё-таки не занимать. Но всё равно дурак дураком, хоть и умный! Ну а кто, спрашивается, в здравом уме назовёт педантичным и занудным того, кто для общего блага каждый день усердно намывает полы у себя и на совместной кухне, потому как ещё не имеет женщины, на которую можно свалить бабью работу по дому, тщательно трёт соседскую мебель, разбитую раковину, хозяйские фасады, по сто раз в день моет руки — разве в нашей стране это считается преступлением? По-моему, это как раз отличие сознательного, а главное, здорового гражданина от несознательных и даже вредных элементов. Это уже через много лет я узнал от его однокашников и тем более сильно удивился, памятуя о том, каким он всегда был лентяем и грязнулей, что у его бабушки никогда не было внука. Вот так-то.

Сосредоточившись, словно Робокоп, я внимательно сканировал местность. Ситцевые занавески в крупный цветочек, на каждом из которых сидит озорная пчёлка, висели ровно, их точно никто не трогал с тех пор, как я установил для них приемлемый уровень симметрии по отношению одной шторины к другой, а если и трогал, то, приученный тумаками к порядку, вернул ровно в то же положение, в каком они пребывали до этого. Стол тоже не был сдвинут. Что ещё? Я осмотрел буфет, шкафчики, мойку, залез даже в мусорное ведро, воняющее рыбьими останками — мы забыли опорожнить его перед выходом, а в тепле рыба прекрасно разлагается, наполняя пространство неповторимым ароматом тухлятины.

«Что ещё сдвинул в МОЁМ доме наглый злоумышленник?» — со злостью думал я. А то, что это был некто живой, во плоти и со скелетом внутри своего бессовестного тела, я и не сомневался. В привидения я не верил: жизнь в лесу делает тебя стойким ко всякого рода скрипам, внезапным шорохам в ночи, блеснувшим в высокой траве фосфоресцирующим глазам и всякой подобной чуши.

Настасья Петровна бросилась к своему стулу и, схватившись за спинку, оглянулась на меня, молча вопрошая, что же теперь делать и ожидая от меня, как от главы семьи, указаний к действиям. Она тоже прекрасно видела, что взрослые стулья в НАШЕМ доме стоят криво, что по определению невозможно, а стул Михи валяется обломками на полу. Синяя подушечка, которую мать сшила, набила пухом и пером и покрыла нарядной наволочкой с простроченными белой ниткой инициалами сына, валялась поодаль. Мы изумлённо изучали обломки. Сын, только сейчас приметивший сломанный стульчик и распростёртую на полу подушечку, которой он исправно пользовался, чтобы быть немного повыше и дотягиваться до обеденной посуды, заревел пуще прежнего.

— Кто сидел на моём стуле и сломал его? — хныкал он, растирая кулачками по щекам слёзы.

— Успокой ребёнка, — приказал я жене, — а не то я его сам утихомирю.

Настасья Петровна кинулась к сыну и, поглаживая его по головке, принялась что-то нашёптывать ему на ухо, прижимая одновременно к груди и зацеловывая в щёки и макушку.

«Тьфу! — подумал я тогда. — Что за телячьи нежности? Кого она мне растит из него? Ещё вырастит из этих…»

«Запомни, сын, — говорил отец, пинками загоняя меня в угол, пока я внимал его премудростям, — настоящий мужик никогда не плачет! Сегодня нюни распустишь, а на завтра уже перья нацепишь и пойдёшь с флагом перед всеми задом вертеть по проспекту». Он очень не любил город и напомаженных особей.

Сынишка продолжал пискляво поскуливать, пребывая в скорби и оплакивая очередную потерю, а возможно, и проживая таким образом свой страх, нашедший выход в слезах. Настасья вилась вокруг него, пытаясь отвлечь и развеселить. Она совала ему под нос игрушки и книжки с яркими картинками, которые попадались под руку, но сын не реагировал, продолжая методично убивать мои нервные клетки. У меня сдавило виски.

Зудящий и покалывающий рой в голове отзывался глухим раздражением, и я шагнул в горницу. Ещё когда мы здесь только обустраивались, выискивая в комиссионках и на развалах старую, бывшую в употреблении мебель, решили, что кровать у нас будет огромная, двуспальная, как и полагается чете молодожёнов. Мелкому (или мелкой) поставим небольшую кроватку рядом, а когда ребёнок станет побольше — прикупим уже кроватку попросторнее. Мы нашли тогда огромную кровать по вполне сносной цене и в удовлетворительном состоянии. Подкрутив и аккуратно зашкурив ножки, я покрыл их тёмной краской, кинул высокую перину на прочный каркас, а сверху приделал тюлевый балдахин от комаров и прочих гнусов: получилось здорово, не хуже, чем на фотографиях в модных дизайнерских каталогах. Я представлял, как мы целыми днями будем предоставлены самим себе, как будем, не торопясь, просыпаться, щурясь от солнца, которое будет упорно продираться сквозь плотно сомкнутые ветви ели, как, охваченные любовной истомой и страстью, будем любить друг друга, как могут любить друг друга два крепких молодых тела, как будем вместе завтракать, словно сошедшие с телеэкранов герои мыльных опер, которые кормят друг дружку из ложечки, а потом снова будем зарываться в ворох простыней и одеял, забыв про все дела и тревоги, чтобы любить друг друга уже тише, чем утром, но зато глубже, дольше и насыщенней.

Переехав в домик, мы ещё какое-то время обустраивали его, сдирая старые обои и на их место прилаживая новые, пусть недорогие и не суперкачественные, но всё же аккуратные, с некричащим рисунком, законопачивали полости и прибивали плинтуса, так как дыры между стеной и полом позволяли серым юрким мышкам еженощно наведываться к нам прогулочным шагом, оттирали от вековой копоти окна и потолки, а потом вдруг как-то сразу мы оказались не одни.

Жена родила здорового мальчонку, и наш семейный дуэт магическим образом перерос в трио. С рождением сына всё изменилось. Завтрак в постели перестал существовать как явление, да и в последнее время, ещё до родов супруги, он только вызывал раздражение: в фильмах всё выглядит слишком красиво и глянцево, а по факту ты, скособочившись, пытаешься лавировать между кружкой кофе, которая норовит свалиться с подноса из-за твоего колыхающегося растущего брюха, и тарелкой с едой, из которой что-то постоянно вываливается, падает, ровно как и из твоего разинутого чавкающего рта, и потом ты находишь крошки в самых неожиданных и пикантных местах. Грязная посуда стоит, копится у подножия кровати, и ты всей шкурой ощущаешь, как она, словно вибрирующий шершень, высверливает в твоём сознании дупло, свербит и чешется, настойчиво взывая к твоей совести, заставляя отсчитывать мучительные мгновения до того момента, когда ты, не вытерпев, резко вскочишь и, похватав чашки-ложки, понесёшься стремглав мыть, раз за разом проводя по ней влажной губкой в очистительном ритме компульсий, пока посуда ослепительно не заблестит. А эти отвратительные, гнусные, гадкие чавканья и отрыжки, которые твой партнёр по завтраку случайно и, что ещё хуже, нарочно издаёт, совершенно никого не стесняясь. Я бы вообще запретил влюблённым есть вместе.

Утренние занятия любовью вскоре стали утомлять, а потом и вовсе прекратились: после сна от тебя разит нечищенными зубами, мокрыми подмышками, к тому же после вечернего плотного ужина пучит живот, да и в целом лишний раз лень шевелиться. Тем более что после бурных игрищ приходилось по нескольку раз перестилать простынь, методично вымеряя одинаковое расстояние с обоих концов, поправлять одеяло, подушки, пока я, удовлетворённый, не решал, что результат может считаться если не идеальным, то хотя бы приемлемым.

Да и как можно предаваться плотской любви, когда у тебя над ухом пищит младенец? Сын выбивал меня из колеи не только постоянным мерзким плачем и рёвом, но и своей нечистоплотностью. У него текли слюни, молоко, он пукал, срыгивал и без конца, словно заведённый механический автомат, мочился и испражнялся. Став постарше, он раскидывал вещи, крушил всё подряд, рисовал на обоях, перемешивал и спутывал столовые приборы и чашки, завязывал провода в бантик, обливал одёжку и повсюду разносил грязь, поэтому мне пришлось удвоить внимание, чтобы не пропустить ни единого сдвинутого со своего места предмета, мыть руки гораздо чаще обычного, а также заставлять жену бесконечно тереть посуду и мебель. Настасья на это смотрела скептически, как будто бы не замечая беспорядок, устроенный малышом. Каждую секунду она только и делала, что облизывала и обласкивала сынишку и, что меня особенно возмущало, её совершенно не коробило жить в таких условиях, в вечном бардаке, не имея ни капли свободного времени, принимая душ раз в два, а то и три дня. Ничем, кроме нерадивости и безответственности, я это не объяснял.

Вот так секс ушёл из нашей жизни практически насовсем, монотонные трепыхания раз в месяц окончательно приелись, ссоры стали напоминать военные баталии, и вскоре я уже находил особенное удовольствие в том, чтобы придраться к чему-нибудь и от души поколотить Настасью. Только так животных приучают к порядку, думал я, охаживая её коромыслом по спине за то, что принесла два ведра с неравномерно набранной водой: одно почти полное, а второе — только до середины, чем и взбесила меня. Это какой же надо быть набитой дурой, чтобы не видеть и не ощущать вопиющую асимметрию горизонта воды. Сам я за водой не ходил, с благоговением вспоминая слова рассудительного отца о бабьей и мужицкой работе. Когда жена повадилась всё чаще и чаще брать младенца к нам в постель, устав вскакивать к нему по сто раз за ночь, я почувствовал себя третьим лишним и, крепко обидевшись, однажды взял топор и разрубил кровать в щепки, которыми потом стопил печь, использовав для розжига вместе с бумагой. Затем сбегал к деду, проживающему от нас всего в паре километров, и заказал у него вдобавок к тому кухонному гарнитуру, что он справил для нашей семьи в самом начале жизни в лесу, три хорошие дубовые кровати: одну побольше, другую среднюю и третью совсем маленькую, детскую. Так мы стали спать отдельно, каждый сам по себе. Иногда ночью я замечал на себе тоскливый взгляд супруги, лежащей поодаль на отдельной, своей личной кровати, но делал вид, что сплю, и отворачивался.

…Стоя посреди горницы, я тогда замер. Над моей высоченной кроватью, самой большой из всех трёх, надругались. Перед уходом в лес я точно вымерил расстояние расстеленной простыни и приладил углы одеяла ровно к углам простыни. Уголок одеяла был небрежно откинут, на подушке вычерчивался профиль вмятины, простыня немного сбилась.

— Кто ложился в мою постель и смял её?! — заорал я вне себя от бешенства, вращая белками глаз.

Для моей бедной нервной системы это уже было слишком! Мало того, что кухня изгажена, так вор и до горницы — святая святых — добрался, повозившись и поелозив на моей прекрасной чистой постели. Я рефлекторно кинулся поправлять сбившееся бельё, при этом отчётливо понимая, что не стоит этого делать, ведь всё равно придётся всё тут содрать, перестирать, перестелить новым, чтобы избавиться от чужих, омерзительных прикосновений и микробов, рассевшихся теперь по всей кровати, но не смог остановиться. Настасья Петровна зажала рот, сдавленно всхлипывая. Сынишка держался за её подол, испуганно выглядывая из-под юбки. Тьфу, маменькиным сынком растёт, с раздражением подумал я, и на всякий случай отвесил ему щелбана для профилактики маскулинности. Сын пискнул и скрылся под юбкой матери. Настасья схватила меня за плечо.

— Чего тебе? — рявкнул я, расстроенный из-за кровати.

Она лишь молча указала куда-то за моей спиной. Я обернулся и обомлел. Её постель тоже была смята. Вор, похоже, не только полежал там, но и попрыгал. Кровать была немного сдвинута со своего первоначального положения. Расписное покрывало, которым жена застилала постель, было скручено в трубочку, большая перьевая подушка, которую она по какому-то странному представлению о красоте устанавливала поверх одеяла эдаким корабликом, беспомощно валялась у изголовья.

— Кто ложился на мою постель и смял её? — подала наконец голос Настасья Петровна.

Я медленно обернулся, и мы молча смотрели друг на друга до тех пор, пока наш сынишка не запищал тоненьким голоском, прервав затянувшуюся было паузу.

— Кто ложился в мою постель? — захныкал он, молотя маленькими кулачками по одеялу.

Оказалось, он втихую подкрался к своей кроватке, подставил скамеечку и осторожно уселся на краешке.

Посреди кровати под одеялом лежал какой-то странный продолговатый комок. «Кошка?» — подумал я, инстинктивно понимая, что никакая кошка не может достигать такого размера, разве что это гепард или небольшой лев. Но откуда у нас в лесу гепард или небольшой лев? Комок не шевелился, но отчего-то чувствовалось, что под одеялом находится кто-то живой и тёплый. Волосы по всему телу снова встали дыбом. Я зарычал и кинулся к кроватке сынишки, но Миха опередил меня, откинув одеяло. Ну хоть здесь у него духу хватило, успел подумать я, значит, яйца всё-таки имеются. Даст Бог, толк выйдет. Сын вдруг отпрянул назад и как завизжит, будто его вживую разрезали на части.

В кровати неожиданно для всех нас обнаружился че-че-человек! Апчхи! Извините! По центру Мишкиной кровати нагло развалилась размалёванная и расфуфыренная девица. Она сонно приоткрыла глаза, потянулась, но, увидев нас, резко выпрямилась, мертвецки побледнев. Во даёт! Как будто никогда в жизни не встречала бурых медведей!

— Вот она! Держи, держи! Вот она! Ай-я-яй! Держи! — завопил Мишутка, пытаясь ухватить её зубами за ляжку, но девица неожиданно ловко подпрыгнула на кровати, перекувыркнулась, сделав тройное сальто, и шустро нырнула в окошко, выбив ногами стёкла и ссыпав все иголки с елей. И была такова, только её след и простыл. Оказалось потом, что это была известная спекулянтка Манька Облигация. Что она делала в наших краях — до сих пор доподлинно неизвестно. Может, решила перекантоваться в найденном посреди леса домике, пока была в бегах, или ещё чего, никто уже теперь точно не скажет. Маньку, кстати, так и не поймали.

Так вот, о чём это я? Эта ситуация выбила нас из колеи. Жена тогда собрала вещи, ребёнка и ушла от меня к тёще, а перед этим мы серьёзно поговорили. Я и не догадывался, что у меня такие проблемы с башкой. Семья — это ведь самое важное, что у меня есть. Даже, может, единственное. Спасибо заблудившейся Маньке — только тогда я понял, как далеко всё зашло и как сильно пострадали наши отношения с Настюшей. Говорят, разбитую чашку нельзя склеить. Но я попробую. Я вообще-то не мастер, но по дому чинить кое-что всё же умею. Вдруг и чашка окажется мне по силам? «Никогда не вешай нос — всё можно поправить! Верь в себя!» — вот что мне никогда не говорил мой покойный отец. А Настасья в этот раз поклялась, что не вернётся, если я не обращусь к специалисту.

Ну и вот я тут, на групповой терапии. Как я до этого уже говорил, меня зовут Михаил Иванович. Можно просто Иваныч. И у меня ОКР, то бишь обсессивно-компульсивное расстройство. И очень большие проблемы с контролем агрессии. Но на этот раз я действительно хочу всё исправить.

А что бы я сказал своему отцу, если бы он был сейчас с нами? Не умеешь жить — не лезь и учить.