Борухтоо

Заметка # 32

 

Давно это было. Какой год — уже и не вспомню. Помню только, что ежи пропали. Они ежей страсть как боятся. А тут — пропали пропадом, хоть три дня ищи, не найдёшь. Жили мы тогда в Чиндоре. Вы про него не слышали, поди. Деревушка такая. Крохотная, как мизинец. Пять домишек всего. Да три избы на две семьи.

Появился, значит, в округе борухтоо. Мать-то у меня простая женщина была. А отец — важный человек. Очки носил, много языков знал. Русский знал. Уж на что он в сказки не верил, а про борухтоо больше помалкивал.

Как старики про борухтоо заговорили, так и стали запираться в домах. Лежим на топчане, значит, трясёмся. Каждого шороху боимся. Дверь где скрыпнет, скотина заблеет — мигом к отцу. А тот и сам ни жив, ни мёртв. Сидит на кровати, винтовку сжимает. Дверь сундуком на ночь подпирали. А мать молится. Своим богам безликим молится. Монисто у неё янтарное, серьги серебряные. Только и слышно, как в темноте позвякивают. Молится до утра. А борухтоо по округе ходит…

 

***

 

Я случайно смахиваю бегунок влево. Плауд думает пару секунд, прогружается и повторяет:

— «…мноте позвякивают. Молится до утра. А борухтоо по округе ходит…»

За окном хрипло сигналит «Раздолбах» Менелая. Пора.  

Я выхожу в прохладное, свежее утро и хватаю ртом густой, напитанный хвоей воздух. Даже «Раздолбах» не может изгадить его своим фиолетовым дымом. Менелай улыбается, щурясь от солнца. Старик неотразим. Коричневое морщинистое лицо, от прищура совсем не видно глаз. Редкая бородёнка растёт лишь с правой стороны. Обветренные губы обнажили штакетник зубов. А зубы у старика замечательные: ослепительно белый, за ним серый, дальше — пустошь. Снова белый, за ним чёрный, снова пустошь. Когда Менелай смеётся всерьёз, заметно и золото.

Бросаю рюкзак в люльку и бодро запрыгиваю в ржавое нутро.

— Здравствуй, Лёша. Едем, что ли?

Имя моё он произносит словно иностранец. Получается нечто вроде Льуоша. Я хлопаю Менелая по ноге. Вместо приветствия стараюсь выкрутить ручку газа, в которой ещё пол-оборота холостого хода.

— Эх, Менелай. Уступи «Раздолбаха». Не мотас — легенда. На нём, поди, ещё фюрер рассекал.

Менелай улыбается.

— Не можно, Льуоша. Никак не можно. «Раздолбах» только меня слушается. — Менелай любовно поглаживает мотас по мятому бензобаку.

Он прав: со сцеплением «Раздолбаха», помимо Менелая, в мире, пожалуй, справится лишь Джакомо Агостини. Впрочем, это мало поможет великому мотогонщику. Удержать газ на стариковском ведре способны лишь кривые мозолистые пальцы Менелая.

Мы мчимся по ухабистой дороге, поднимая клубы пыли, которой здесь вроде и неоткуда взяться.

— Менелай.

— А?

— Откуда знаешь, что борухтоо не существует? Вот ты всю жизнь в этой заднице лесной прожил. К дочери даже на свадьбу не съездил, жену к врачу отвезти не успел. Живёшь. Боишься, небось. В легенды веришь. Или стесняешься? А? А?!

Я кошусь на Менелая. Он жуёт губами. Дурной знак. 

— Нет Борухтоо. Сказки это. — И замолчал. Обиделся.

Я потрепал его по ноге:

— Прости, отец. Не со зла. Здесь красиво, я бы и сам домик купил, поселился на лето. Да хоть до зимы. Но… Вот дети у тебя уже выросли. Внуки растут. Тебя не видят. Зубы починить — и то не можешь. 

— Ты много деда с бабкой видел?

Я пожал плечами. Старик попал в цель. И деда, и бабку хоронили родственники. Деньгами я, конечно, помог, но иллюзий по моему приезду никто не строил. 

Долго ехали молча. Я всё пытался поймать связь. Разумеется, бесполезно. Плевать. Там, на дне рюкзака, — заветный чемоданчик со спутниковой рацией. Связь будет хоть откуда. Надо лишь спутника дождаться. И лимит беречь. Лимит быстро расходуется.

Мимо пролетали сосны. «Раздолбах» тарахтел так, что не было никакой надежды увидеть диких животных. Я полез в «пояс шахида». Там, расфасованные по кучкам, лежали наличные. Я достал пару сотенных купюр. Показал Менелаю.

— Торгуйся получше. За это интервью — двести баксов. Уговоришь скинуть — сдача твоя.

Менелай ухмыльнулся уголком рта. 

— Чем же он сдачу даст?

Я спрятал деньги.

— Мне-то какое дело. Места у вас дикие. Нравы крутые. Нацвалюту не принимаете, карточкой не оплатишь. Только баксы и цените.

Менелай, поддав газу, повёл головой влево. 

— Зря ты так, Льуоша.

Я пожал плечами. Затем сказал, стараясь перекричать трескотню:

— Ну а как ещё? Приехал от вас человек. Как пронюхал, что борухтоо ищем? Записи привёз, три тысячи долларов за них запросил. Честный, не обманул. Сразу сказал: самое интересное тут расскажут. И цены назвал.

Старик пожевал губами. Сбросил скорость, чтобы не кричать.

— Не знаю, про кого ты.

— А я и не спрашиваю. Только шеф его видел.

 

Заметка # 33

 

Кормят нас жареной рыбой. Хрустящей, с зеленью. Я ем шестой кусок. Менелай подкладывает ещё. Хозяева не едят. Молча наблюдают. Можно взять рецепт. Менелай переведёт, если надо. Но с рецептом придётся везти и чугунную выщербленную сковородку, а за одно и закопчённый таганок, без которых такое блюдо просто не приготовить. 

Наконец-то я сыт. Хозяин наливает мне из чайника с антропоморфным ежом крепкий пахучий чай, бросает на стол мозолистой рукой горсть дешёвых конфет и, кивнув, на хозяйку, говорит:

— Она по-русски не понимает.

Я пожимаю плечами. По мне — так пусть остаётся. Хозяйка, смахнув ладонью крошки со стола, оставляет нас. Включаю плауд и долго смотрю хозяину в глаза. Его взгляд — недобрый, тяжёлый, совсем не гостеприимный. То глянет на Менелая, то упрётся в стол.

— Почему он ежей боится? — Так себе вопрос, но глупо начинать интервью со знакомства. Все вводные незнакомец передал шефу ещё в столице. 

— Не знаю, почему боится. Если дома ёж, вряд ли сунется.

— К вам же пришёл?

Хозяин кивает головой. Смотрит на печь.

— Пришёл. — Он почему-то забыл, что в своём первом интервью уже говорил, что ежи пропали. 

— Как это было?

Хозяин смотрит на Менелая. Тот отводит взгляд. Тогда хозяин начинает рассказывать.

— Борухтоо ночью ходил. Никого не трогал. Только выл страшно. Не как собака воет. Как будто захлебнулся кто-то. «Абуб-абуб» — такие звуки издавал. Страшные звуки. Старики говорили: терпеть, в избу не впускать, только молиться. Собаки от него попрятались. Тех, что на улице оставили, мёртвыми находили. Пасть откроешь — пусто всё. Ни глотки, ни языка. Даже зубов нет. Старики говорили: борухтоо у собак всё нутро вырвал. 

— А как же скот?

— Скот не обижал. Наоборот, любил. Ласкал. У соседей коровёха была, мёртвым тельная. Так и не разродилась. Горела от жара. Сдохнуть должна была. Вот борухтоо её и разродил. Телёнка-то вынул, да на крышу забросил.

— С чего вы взяли, что это борухтоо? Может, другой кто?

— Ночью всё случилось. А к утру корова уже совсем поправилась. Телёнка лишь потом нашли, когда вонять начал. Кто ж ещё мертвечину на крышу бросать будет.

Я махнул рукой. Доберусь до ноутбука, загружу диалог. Пусть ИИ сам анализирует, что правда, а что ложные воспоминания, навеянные нервным расстройством. 

— На скоту он шрамы оставлял. Полосы такие. Ногтем своим кривым узоры рисовал. Стоит скотина, не шелохнётся.

— Вы видели?

Хозяин замотал головой:

— Куда там. Кто увидит — сгинет.

— Почему он именно к вам в дом пришёл?

Хозяин отвернулся к окну. Долго молчал. Я перевёл взгляд на Менелая. Тот быстро потёр большим пальцем указательный. Я тут же достал сотенную купюру и, слегка подмяв, положил на стол. Хозяин не поворачивался. Но заговорил сразу.

— Послушай. У меня внучка в Аксае живёт. Вот он знает, — хозяин указал на Менелая. — Ты можешь эти деньги ей передать? Мне не надо.

Я покачал головой.

— Нет. Вы назвали условия — я согласился. Ничего больше делать не буду.

— Э-э-эх, — хозяин сгрёб купюру и продолжил свой рассказ. — Борухтоо каждый день скот царапал, узоры рисовал. Те, что смирно стояли, жить остались. Были и такие, кого борухтоо сильно ранил. Из царапин кровь сочилась. Гной. Зараза у него, видать, под ногтями. Кто его знает. Те, что не терпели, дёргались там или огрызались, как те собаки полегли. Ни зубов, ни внутренностей. Старики говорили: терпите, борухтоо уйдёт и полвека в деревню не глянет. Корову нашу погубил. Старший брат ослушался. Капкан поставил. Борухтоо ночью попался. Кричал так, что стёкла звенели. Мать к окнам не подпускала, да мы бы и близко не подошли, от страха тряслись. До обеда из дома не выходили. Лишь потом те, что посмелее, с ружьями на обход пошли. Отец крепко брата отругал. Даже выпорол, наверное. Мы не видели. А капкан пропал. Там капкан — на медведя, лосю ногу перешибает. Борухтоо его с колодой вырвал. Так в лес и убёг. 

— Почему решили, что это борухтоо попался? Может, из скотины кто наступил?

Хозяин вскочил со своего места. Начал ходить по избе.

— О-о-о! Скотину всю нашу борухтоо в ту ночь извёл. А капкан этот я сам потом видел.

— Где? — Я, вслед за хозяином, поднялся. Рассказ становился всё интереснее. 

Хозяин нервно стал перебирать гирлянду сушёной рыбы на леске. Я терпеливо ждал, пока он соберётся с мыслями.

— Тогда ещё живы были дед мой с бабкой. Отец с отчаяния к ним побежал. Уж о чём судачили, кто их знает. Помню лишь, что дед пришёл ночевать, а бабка причитала, чтобы оставил всё это и шёл к себе в избу. Дед на неё шикнул, дверь на засов запер, так она чуть не до вечера в неё колотила. Потом, правда, ушла. У нас не осталась. 

Я невольно глянул в окно. Светлый, погожий день, солнце ещё высоко. Неужто я поддался россказням этого кургузого, лысеющего деда? Тот, выпив остывшего чаю, продолжил:

—  Отец с дедом загнали нас в клетушку, там и не комната вовсе была, а так — кровать, сундуки, какие-то вещи. Дверью запиралась. А стены до потолка не доходили. Мать смотреть не разрешила. Запомнил только, как дед, стоя на коленях, порог пёстрой бечевой обматывал. А ночью пришёл борухтоо… 

Чёртовому Менелаю именно в этот момент приспичило потянуться за конфеткой. Пока тащил, зацепился штормовкой за чайник. Чайник с лязгом отлетел под стол. Я злился на Менелая и, чтобы не терять нити, быстро спросил:

— Куда пришёл? В деревушку вашу?

— Домой. В ту ночь дико выли собаки. На покойника так не выли. Уж как их не били, не колотили хозяева — всё нипочём. И скот как с цепи сорвался. Козы убежали, куры метались в клетушках, хотя им спать в такое время полагалось. Сама природа взбесилась. То ветер подует, то сосны стонут. Кто-то потом даже про камнепад в горах говорил. Но когда Борухтоо пришёл, природа замерла. Тишина стояла такая, хоть в стакан наливай.

Менелай, закончивший протирать разлитый чай, полез под стол за чайником. Во избежание новых потерь среди гражданского населения я нагнулся, перехватил чайник и поставил его на стол. Менелай победоносно накрыл его крышкой.

— Борухтоо шёл долго. Не кричал. Лишь стонал от боли. И цепь гремела. Наша цепь. В ту ночь отец впервые плакал. Целовал каждого, словно прощался. Мать лежала как полено. Лицом к брёвнам лежала. Даже не молилась. Я её всё по руке трогал, боялся, что со страху померла. Дед ругался страшно, нам приказывал носу из клети не казать. Куда там. Сбились, как снегири в кучку, и дрожали, только зубы стучат. Слышим: борухтоо вокруг избы ходит и, словно лошадь, брёвна нюхает. Здесь понюхал, там понюхал. Дед нам рты ладонями закрывает. Отец малышню к себе прижал. Долго тот ходил, мы всё рассвета ждём, а рассвет не наступает. В который раз подошёл к стене. Слышно было, как об стену трётся. Прям у материного лица дышит. А мать лежит, хоть бы глазом моргнула. Я со страху деду в палец зубами вцепился. Кровь его чую, а сделать ничего не могу. Дед морщится от боли, но ни звука. Терпим все, что есть мочи терпим. Борухтоо ещё немного понюхал, а потом как саданёт по стене со всей силы. Мать со страху заорала дико, а за ней и мы один за другим. Помню, как обмочился, а всё кричать продолжал. Дед с отцом нам рты не затыкали. Поздно уже. Борухтоо на избу нашу накинулся, давай бить со всей силы, бил-бил, думали, стена не выдержит. Мы все из клети вон. Вижу: порог чёрно-белой бечевой обвязан, словно силки сплели. И перец красный у порога высыпан. Свечи чёрные стоят, коптят. Дорогие свечи. Мы на Новый год одну зажигали. И то красную. А тут — сразу девять. Борухтоо долго бесновался. Бился в стену, изба ходуном ходила. Отец за винтовку схватился, а дед отобрал и сказал, чтобы не смел. Стихло всё. Борухтоо вновь цепями загремел. В обход избы пошёл. Дед нас обратно в клеть загнал. Сам схватил какой-то вонючий мешок и за нами.  

Менелай пошёл прочь из избы. То ли знал эту историю, то ли ему и вправду было безразлично.  

— Борухтоо начал в дверь колотить. После первых же ударов я понял — до утра не продержимся. Так и было. Дверь в щепки разлетелась. Псиной запахло страшно. И рыбой прогорклой. Мы со страху под кровать полезли, визжали, как поросята. Скрыпнула дверь в нашу клеть. Сердце так колотилось — думал, помру. Я бы и рад помереть, терпеть страху не было мочи. Но это дед с мешком из клети вышел. Минуты не прошло, как дед вернулся. Отцу говорит: зови семью за стол.  

Я невольно посмотрел на захлопнутую Менелаем дверь. Хлипкая она. Долго не выдержит. В этих краях начинаешь верить во всякую чушь.

Хозяин стащил с полки веточку ягод, похожих на бруснику. Стал нервно обдирать пальцами и отправлять одну за одной в рот. Мне не предложил. Плауд продолжал запись, но хозяин лишь быстро жевал и смотрел куда-то за печь. 

— Ну?

— Вышли мы все из клети. Сидит за столом диво, мешком накрытое. Руки длинные, длиннее человеческих, и волосатые все. Из прорези жёлтый глаз светится. Злой глаз, яростный, совсем без души. Отец слева от борухтоо сел. Дед справа. Ну а мы уже кто куда. Дед диву еду подкладывает. Сам не ест. А отец беззвучно плачет. Дед злится на него, но ничего не говорит. Борухтоо еду берёт и под мешок таскает. Рта не видел. Не знаю, ест он её или ещё что делает. Страшно так, хоть на пол падай. Я, чтобы со страху не помереть, смотрю под стол на отцовьи сапоги. А он, как назло, сапог убрал. Тут я и увидел ногу борухтоо. И не нога это вовсе. И не лапа звериная. Красная вся, мохнатая. Капканом накрепко перебита, кровь запеклась густыми шишками. Стал я тогда смотреть себе на штаны. Взгляд на чудище поднять боюсь. Но понимаю: он своим глазом зорко глядит. И страшно так, что сил нет. Чувствую, лютая тварь. Не пощадит никого. А значит, деда надо слушаться. На деда вся надежда. Глянул в оконце. Уже и рассвет близко. Совсем чуть-чуть осталось. Нам бы только продержаться.

Хозяин густо высмаркивается. Знаю я этот манёвр. Плачет хозяин. Только слёз показать не хочет. 

— Вроде и не смотрю, а вижу, как мохнатая рука с ужасным когтем на кого-то уставилась. Глаза от страха не поднять. Но сразу понял: не на меня. Дед встал из-за стола, кого-то за руку взял и к борухтоо повёл. Отец хотел вмешаться, не тут-то было. Борухтоо как саданёт по столу, тот и развалился на доски. Мы закричали. А борухтоо схватил Балдара и пошёл к выходу. Быстро пошёл, слышно было, как цепь…

Хозяин вскочил, подбежал к полке, схватил крохотный штофик голубого стекла, начал жадно пить. Запахло алкоголем. Я молчал. Хозяин вернулся за стол, сел, сделал два глубоких вдоха, продолжил:

— Балдарку он утащил. Мало что я в ту ночь ещё запомнил. Только как дед отца держал, а тот всё рвался в лес, сына отбивать.

— Что же не отбили? Сам же говорил: у отца винтовка, в деревне мужики жили, собаки имелись. 

— Не отобьёшь. Если забрал борухтоо, все по домам сидеть будут. Никто слова не скажет, даже к окну не подойдёт.

—  Да и к чёрту чужих, — от возмущения я вскочил, — борухтоо же ранен был. А вас — полная изба мужиков да парней… — Дыхание перехватило, перед глазами маячил маленький мальчик, которого тащила прочь из дома некая бездушная тварь, место которой в преисподней.

Хозяин залпом допил то, что осталось в штофе, крякнул и тихо произнёс: 

— Одного не отдашь — всех перетаскает.

Лишь прощаясь, я узнал имя хозяина — Глымхон.

Когда выходили из дома, встретили старуху. Та тащила клетку, в которой суетился крупный и злющий, как ведьма, ёж. 

 

Заметка # 34

 

Домой мы вернулись затемно. Пока ехали, я смотрел на дикий, такой странный в ночи лес.

Сколько лет существует легенда о борухтоо? Полсотни? Семьдесят? Имелись и более ранние воспоминания, но активный интерес появился лишь в прошлом веке.

Знал я, что интернет забит гигабайтами подкастов и десятками фейковых видео. Знал и то, что всё это блажь, фантазия и городская легенда. Я не верил в борухтоо. Но информация о нём неплохо продавалась, интерес не угасал, а мои поездки и интервью, несомненно, увеличат число просмотров. 

 

Заметка # 35

 

Менелай обещал встречу с очень интересным человеком. Сегодня в пять в местной кафухе. Времени — вагон. Поработаю пока с заметкой # 8.

Интересовала меня не вся заметка. Лишь часть диалога от бабки Ульяны. Я брал его неделю назад. Старуха несла откровенную чушь. А вот ИИ подвёл. Выдал девяносто три процента достоверности. Я попросил шефа перепроверить у спецов. ИИ трудился два часа. Всё равно девяносто два и четыре.

Я отмотал на нужное место и запустил плауд. Бабка Ульяна на записи запричитала своим прокуренным голосом:

—  Лес этот проклятый. Мы бы и не ходили в него никогда. А вот пошли. Лизоньку всё найти хотели.

—  Через столько времени? Живую?

—  Куда там живую. Косточки хотя бы. Борухтоо, натешившись, жертву бросает.

—  Так ничего и не нашли?

—  Ничего не нашли. Борухтоо её в Выргыл унёс. Там погубил.

Я остановил запись. Приходилось мне слыхать про Выргыл. Страшное место из древних поверий. Страна болот и тлена. По камышам да рогозам развешана зловонная требуха оленей. На каждом дереве прибиты их рога. Борухтоо там не живёт. Но может ходить из мира в мир. В Выргыл же тащит своих жертв, обрекая на вечные муки. А зачем тащит, про то в легендах не говорится. Я снова включил запись.

—  Отец каждый день в лес ходил — хотя бы клочок одежды Лизоньки найти. Страшно было. Вообще-то, борухтоо днём в могилах на заброшенных погостах отсыпается или в болоте где, но кто его знает, вдруг проснётся.

—  А пока вы из деревни не уехали, борухтоо больше не появлялся?

— Не-е-ет. Но однажды стенал в лесу. Я слышала. Нехорошо стенал. Мы избы позапирали. Сидели, тряслись.

—  Может, зверь какой-то выл. А вы со страху надумали…

—  Не-е. Живое так не стенает. От его криков жить не хочется, нутро огнём горит, лёгкие впору выплюнуть. Охотники потом говорили, что свист слышали. Как будто старый человек задыхается. Или кашляет. Так борухтоо друг с другом общаются. Своих он собирал. Деревню губить. И еловиков тьма к деревушке слетелась. Клесты по-вашему. Только и слышно было их «плюк-плюк-плюк», «чип-чип-чип». Ну как еловики налетели, тут уж мы ждать не стали. Что успели, похватали да ходу в соседскую деревушку… А отца всё равно не уберегли. Он уже на новом месте как-то встал посередь ночи, сказал, что Лизонька зовёт, и ушёл. Мы за ним, да не поспели. 

—  Что же вы его не искали? Собаки там, милиция.

—  Он сам вернулся. На другой день. Глаз нет. Глаза сам себе выколол. Говорит: я борухтоо видел. Вот себя и наказал. А через два дня помер…

Я снова остановил запись. Девяносто два и четыре процента. «Да» молодожёнов на свадьбе едва превышает шестьдесят.

 

Заметка # 36

 

Мы сидели в местной кафухе. Менелай пил шестую чашку чая со сливочным маслом. Я же заказал несколько бутылок «Байкала» — хотелось вспомнить давно забытый вкус из детства. 

Наполнив запахом таёжной гари, в кафуху вошёл бородач. Был он в длинной куртке с капюшоном. Цепкие, умные и недобрые, как у Распутина, глаза быстро осмотрели всё вокруг. Совсем не подходил к таким глазам картофельный, простоватый нос. Бородач тут же брякнулся за наш стол и без всякого приветствия проговорил:

— Знаю, что борухтоо ищешь. Будет тебе борухтоо. 

Я лениво смотрел на него и думал, а остались ли у Распутина дети.

— Не веришь? Вот… для начала… — Мужик бросил через стол распечатанные на принтере рисунки, которые оказались размазанными фотографиями некоего существа, которое можно было принять и за Слендермена, и за снежного человека, а если накинуть красную кепку, то сошло бы и за мою тренершу по баскетболу. 

— Ну так себе затравочка. В век ИИ…

— Я тебе живого сдам. Или мёртвого. Годится?

Мужик, когда говорил, тряс бородой, и я всё думал, алкаш ли он или реально болен.

— «Байкал» будешь?

Бородач покачал головой в разные стороны. Схватил меня за руку и снова затараторил:

— Я квартиру сына продал. В Иркутске. На эти деньги пятый год тут хожу. Ладно, давай «Байкал». — Я подвинул мужику бутылку. Он тут же осушил её до дна. — Слушай. Пойдём ко мне. Всё покажу. У меня тут, на квартире, доказательства. Пойдём. Не пожалеешь. Нам бы только договориться…

Он выскочил из кафухи. Я посмотрел на Менелая. Тот, отставив чашку, сказал:

— Он это. Скажешь, сумасшедший? Это он в редакцию ездил, у нас у всех интервью брал. Рыщет тут, вынюхивает. Месяцами в тайге живёт. Но ходить умеет. Местных нанимает. Платит щедро. Всегда платит. Мне тоже предлагал…

— Чего же ты не пошёл?

Менелай словно и не слышал моего вопроса. Я повторил. Он ответил:

— Смерти не ищем.  

Менелай вдруг схватил меня за куртку: 

— Льуоша. Он тебя с ним будет звать. Не ходи.

— Куда звать? И почему не ходить?

— Не ходи. Быть беде.

Я попросил счёт.

— Ребят, вы меня извините, но со своим борухтоо вы тут совсем с ума посходили. Один не верит. Второй верит, но ничем, кроме басен, доказать не может. Теперь вот третий, с поддельными фотами. Что мне ваши рассказы?

Менелай замахал руками:

— Пойми… Борухтоо тут сила. Нельзя его видеть. Беда будет.

— Твой же друг, как его там… Глымхон, видел. Даже за столом с ним сидел.

Менелай заёрзал на своём месте. 

— Да не видел он. Борухтоо в мешке был…

Я внимательно посмотрел на Менелая.

— Ты же не веришь в борухтоо?!

Из-за прилавка, услышав наш разговор, ответила хозяйка:

— Верит он. Чего бы к детям на свадьбу не уехал? Чего жену в больницу не повёз?

Слова эти колоколом пробили в голове. Ведь совсем недавно я говорил Менелаю то же самое. Старик же стоял на своём.

— Видеть нельзя борухтоо. Глядеть нельзя. Вчера в гостях у Глымхона сам слышал. Дед его и путы, и перец, и оберег, и тхумач делал. Борухтоо всё прошёл. В избу зашёл. Дед на него мешок накинул. На котором покойник много лет спал. Они борухтоо не видели. Потому и живы остались. Только Балдара мохнач увёл.

Мохнач — редкое слово, которым Борухтоо называли северные народы. Нельзя борухтоо по имени называть. Лучше мохначом кликать, говорили они. Менелай, махнув рукой, сказал:

— Дед Глымхона видел борухтоо. Когда мешок накидывал. В ту же ночь раскалил ножницы в чугунке и выжег себе глаза. Так и спасся. На всю жизнь слепым остался.   

Я показал пальцем на дверь:

— Вон дядька его видел и фотал. Живой, здоровый. Мой «Байкал» даже пьёт.

Говорил я с иронией. Менелай принялся спорить:  

— Он не видел. Вблизи точно. Другие видели. Из наших. Плохо всё кончилось с ними. Страшно.

Я расплатился и пошёл прочь из кафухи. Переговорю с правнуком Распутина и домой. Хватит тут комаров кормить. Пора в столицу, до смерти хочется кальмаров. 

 

***

 

Возле гостиницы меня поджидал уже знакомый бородач. Схватив за рукав, потащил куда-то в сторону единственных в этом краю трёхэтажек.

— А я вас жду-жду. А вы всё не идете. На секунду отлучился, хлеба купить. Вот вы и пропали. Слава богу, здесь у нас все друг друга знают. Сразу сказали, где вы проживаете. Пошлите, не пожалеете. Я вам такое покажу… Вы про Гоферьева слыхали? Аркадия Маркеловича?..

 

***

 

Было в нём что-то харизматично-сумасшедшее, манящее. Я бы давно уже принял душ да завалился спать, а вот оказался в его крохотной полуторке, по которой бородач носился с невероятным проворством, то предлагая мне чай, то тыча в нос очередной выпиской из монографии. 

Из дикого сумбура информации, лившейся нескончаемым потоком, удалось отфильтровать следующее: зовут моего мучителя Игорь, со школы ещё называли Рыпай, по профессии — переводчик, знает несколько языков, включая хинди. Переводил труды Гоферьева, так и увлёкся проблематикой криптозоологии, в которой был крайне избирателен. К примеру, высмеивал тех, кто верил в оборотней, леших, русалок. В отличие от Гоферьева допускал существование реликтового гоминида. Борухтоо считал неотъемлемой частью нашего мира. 

— Понимаете, Аркадий Маркелович — он до сути докопался. Он перелопатил доступные мифы, устное народное творчество, опросил тысячи очевидцев. Поверьте, ему просто не повезло. Борухтоо во времена активных исследований схоронились в Выргыле. Вот как назло. Аркадий Маркелович бился-бился. АН СССР ещё кое-как первую экспедицию проспонсировала, вторую — чуть не за его счёт разрешила. А на третьей всё, капут. Он ещё боролся, что-то доказывал. А потом устал. Вышел в окно на семнадцатом этаже. Дело его жизни развалили. А в Нидерландах, наоборот, заинтересовались. Я на голландский его труды переводил. Так и увлёкся. Карьера у меня отличная была. Командировку за рубеж готовили. А я, что называется, в научный запой ушёл. Жена от меня ушла. Детишек-то не нажили. Сын ещё был от первого брака. Это уже, так сказать, ошибки молодости. Ему от бабки с той стороны квартира досталась. Но спился. И умер. А квартира мне отошла. Вот я её и продал, на неё в этих краях жилплощадь приобрёл, книги, компьютер, ну остаток — на депозит. Я и сейчас монографии пишу, курсовые, дипломные. Тем и кормлюсь. Месяцами в тайге пропадаю. 

Рассказывая мне всё это, Рыпай успел приготовить яичницу, съесть её, вспомнить, что не предложил мне, извиниться, предложить чаю, рому, показать наброски очерка Гоферьева «Борухтоо. Тот, кто боится ежей», включить и выключить плазменный телевизор, протереть пыль с книжной полки и даже разбить кружку с надписью «Душнила». 

Он всё время суетился, что-то искал, словно боялся, что я не поверю его рассказам.  

— Рыпай… ой, простите, Игорь…

Теперь этот нелепый человек нацепил квадратные очки и преобразился в Гордона Фримена на минималках, если бы тот носил футболку с тетеревами и шишками.

— Называйте, мне это импонирует. Понимаете, меня в одиннадцатом так Эля Шайбола окрестила. Говорит: Рыпай, миленький, помоги реферат по алгебре и началам анализа написать, а я тебе покажу что-то. Я за журнал отвечал. И за ключ. После шестого урока остались. В общем, она мне показала, — Рыпай заулыбался, — джинсы расстегнула, приспустила. А там трусики. Белые-белые. Как снег. Я думал — всё. А она и трусики спустила. И стоит, улыбается. Реферат я ей, конечно, написал. Хотя полчаса…

— Игорь, вы меня простите. Поздно уже. Чего вы хотите от меня?

— Денег. — Сказал он это так прямолинейно, что я на секунду и сам поверил, что Рыпай имеет на это право.

Рыпай бросился к комоду, отодвинул верхний ящик. Под стопками маек и трусов лежали денежные пачки, но долларов не наблюдалось.

— Деньги у меня есть. Но мало. Понимаете, я доказал, что борухтоо существует. Всё. Пройденный этап. Пора закругляться. Знаете, у Аркадия Маркеловича не было интернета, а когда появился, тот не успел им как следует воспользоваться. В итоге он так и остался при своём мнении, что снежного человека не существует. Я же докажу обратное. Я нашёл борухтоо. Я выследил его. То же самое сделаю и со снежным человеком. Но на экспедицию и траты нужны деньги.

— И сколько же?

Рыпай бросился к столу. Нацепив другие очки, долго рылся и в конце концов достал блокнот, пробежав по страницам которого тут же заявил:

— Двести тридцать четыре тысячи семьсот двадцать три доллара США. А если удастся быстро продать эту квартиру, то... — Рыпай начал что-то судорожно записывать на листке и просчитывать на калькуляторе.

— Игорь…

Не отвлекаясь от расчётов, он поднял карандаш и сказал:

— Рыпай!

— Рыпай, поймите, вряд ли кто-то будет платить такие деньги…

Вместо ответа он подтащил меня к столу, включил компьютер и запустил видеофайл. 

На видео беззвучно текла река. Прибежала и, осмотревшись, скрылась в прибрежных кустах лисица. Рыпай подтянул бегунок. День сменился вечером. Я глядел и ничего не видел. Когда же заметил, ойкнул, потому как развидеть больше не получалось. Странное, худое и длинное существо, неестественно выдвигая лапы, двигалось на четвереньках вдоль берега. Остановилось у кромки воды. Стало озираться по сторонам. На секунду блеснули и словно заглянули мне в душу жёлтые недобрые глаза. Существо встало на задние ноги. Пошло вперёд. Нет. Человек так не ходит. И медведь не ходит. Ноги странно пружинили, а тело было откинуто назад. Добралось до рогозов. С невероятной бессмысленной яростью стало кромсать рогоз длинными, узловатыми руками.

Качество видео было не ахти. И всё же я разглядел красноватую косматую шерсть, а вот лапы, как я не силился и не приближал зумом, рассмотреть не мог. На одном из стоп-кадров мне на секунду показалось, что у существа ногти растут понизу пальцев. Существо издавало какие-то звуки, но камера не писала аудио.

Видео завершилось. Рыпай, заметив это, открыл подробную карту местности.

— Борухтоо. Самка. Их много в последние годы расходилось. Местные их боятся. И по-своему уважают. Скажу не для протокола: детишек своих в леса водят, в жертву предлагают. К ели или лиственнице привяжут и дёру. А что с ними борухтоо делает… даже говорить не стану. Я находил жертвенники. Чтят они его. Только бред всё это. Борухтоо — злобный и беспощадный монстр. Никакой он не Бог и не хранитель. И лучше бы их вообще не было.

— Могу я этот файл отправить своим?

Рыпай энергично закивал:

— Да. Да-да. Конечно. У меня здесь хорошо раздаёт…

Мне удалось скомпоновать файл в приемлемый формат, чтобы отослать шефу. В сопроводиловке я написал, что Рыпай предлагает передать нам живого борухтоо или его тело. Бред, разумеется, несусветный, но просмотров насобираем на четыре годовые премии. Через полчаса пришёл ответ: видео на девяносто семь целых и восемь десятых процентов является подлинным. И чёткая директива от шефа: поддержать все инициативы, соглашаться на любые траты. 

 

***

 

Рыпай, к его чести, никаких расписок не требовал. Экс-переводчика удовлетворил скан письма-намерения, в котором в случае успеха канал обязался оплатить ему заявленную премию в национальной валюте либо в долларах США.

Рыпай сказал, что всё будет готово послезавтра к пяти вечера и чтобы я пришёл на местную вертолётную площадку, захватив с собой побольше тёплой одежды, обо всём остальном Рыпай побеспокоится. 

— И да. Одно условие. Обеспечьте вертолёт для обратной дороги. Тело борухтоо, живое или мёртвое, местные назад не повезут. 

 

Заметка # 37

 

В вертолёте нас было шестеро. Я, Рыпай, молоденький пилот, Выл — охотник из далекого посёлка — и два его сына — Бургын и Ергын. Ни Выл, ни сыновья по-русски не говорили. Руки не подали и моей не пожали. В полутьме вертолёта грозно поблёскивали тяжёлые охотничьи карабины. Нутро было завалено багажом. Что-то невероятно тяжёлое, бряцающее лежало в брезентовых сумках. Охотники поставили на них свои ноги в берцах. В самом углу стоял огромный и, как мне казалось, неподъёмный ящик. Плевать. Не мне же тащить. Охотники злобно поглядывали на меня.

Вертолёт летел низко, внизу простиралась бескрайняя тайга, кое-где пересекаемая быстрыми реками. Вспомнилось, как местные провожали нас к вертолёту. Было их с десяток. Но все злились, плевались, шептали нам что-то злобное на своём наречии. Какая-то бабка, подбежав к пилоту, крепко треснула его по затылку. Пилот, совсем ещё пацан, испугался. Вжал голову в плечи. Могучий Выл, схватив старуху за телогрейку, пихнул прочь от пилота. Та разразилась долгой тирадой, но ни Выл, ни сыновья не обращали на неё внимания. Когда вертолёт взлетал, в него полетели камни.  

Рыпай придвинул микрофон ко рту и показал мне на один из наушников. Я не понял, тогда Рыпай наклонился ко мне и нажал на кнопку, от чего стрёкот усилился. Зато стало слышно дыхание Рыпая.

— Ты насчёт транспорта договорился? 

Я кивнул головой:

— Да. Они организуют вертолёт. Из области.

Теперь закивал Рыпай:

— Правильно. Эти не полетят. Пацан, — он ткнул пальцем в пилота, — сегодня же домой умчит. Он не местный. Но другие не соглашались.

— Мне координаты нужны.

Рыпай постучал по мутному иллюминатору и показал куда-то в сторону горизонта:

— Вертолёт высадит нас у старого кладбища. Пилот скажет координаты. Пока он не улетел, свяжись с диспетчером, пусть передаст твоим. 

Сжав кулак, я оттопырил большой палец вверх. Долго летели молча. Затем я спросил:

— Сколько вам надо?

— Чего?

— Времени. Чтобы поймать Борухтоо.

Рыпай показал знак «Виктория» и ответил: 

— Двое суток. В понедельник ночью Борухтоо будет у нас.

 

***

 

Тайга и не думала кончаться.

Вертолёт пошёл резко влево. Я не обратил внимания, когда пилот начал снижение в, казалось бы, густую непроглядную чащу. Лишь в последнее мгновение я заметил небольшую плешь среди деревьев, куда вертолёт проскочил каким-то чудом. 

Внизу всё казалось совсем по-другому. Верхушки деревьев утопали в густом тумане. Местность вокруг тоже была в тумане, но не таком густом, как сверху. Странно. Я готов был поклясться, что, пока летели, никакого тумана не было. Тучно, пасмурно, но видимость была неплохой. 

Мы вышли из вертолёта. Охотники суетились, выгружая груз. Я подошёл к пилоту. По рации передали диспетчеру координаты. Я на всякий случай настрочил в телефоне пилота эсэмэс и сделал попытку отправить на номер шефа. Ткнув тонким пальцем вниз, пилот сказал:

— Здесь не берёт.

Я закивал головой.

— Знаю. Как доберёшься, сразу отправь. Не забудь. А то вдруг диспетчер тоже местный.

Пилот пожал плечами. Он казался напуганным и больше всего на свете хотел улететь отсюда. 

Среди клочков тумана виднелись заброшенные могилы — старообрядческие почерневшие кресты с треугольной верхушкой. Но были среди них и железные, насквозь проржавевшие обелиски и гранитные плиты памятников. Меня удивило отсутствие портретов. Остались даже следы от шурупов и овальные места, где были расположены керамические фотографии. Но ни портретов, ни табличек я не заметил. Нарочно обошёл несколько могил — ничего. Как будто кто-то специально не хотел, чтобы случайные гости знали, кто покоится в этой заброшенной морозной местности. Рыпай что-то объяснял охотникам. Я подошёл к нему:

— Откуда здесь могилы?

Тот показал в сторону просеки:

— Старокладбищенский тракт. Дорога раньше была сюда. До ближайшего жилья — километров сто. 

— Зачем так далеко хоронить?

— В жертву Борухтоо. Это всё местные. Кто-то увидел, кто-то разгневал. Чтобы борухтоо за ними не ходил, сюда тащили. На машинах, на санях, может, и волоком пёрли. 

Я ухмыльнулся, показав на тяжёлую гранитную стелу:

— И памятники?

Рыпай пожал плечами.

— А портреты зачем скрутили?

Рыпай подошёл к одной из могил. Здесь всё же оставался небольшой кусок керамики. 

— Не они это скрутили. Борухтоо вырвали. Они живых ненавидят. Видно, думают, что с фотографий мёртвые как живые за ними наблюдают. Я не знаю.

— Зачем на вертолёте, если Старокладбищенский тракт имеется? 

— Нет его давно. Карьер построили. А потом и его залили. Озеро теперь там. Местные рыбу ловят. Но сюда не ходят. Гиблое место.

Я кивнул на охотников, которые тащили какой-то ящик в гущу леса: 

— А как же они?

— Это не местные. У них борухтоо мать утащил, Вылову супругу. К родственникам поехала, тридцать километров от Чиндора. Там и утащил. Даже серёжки не нашли. Они со мной уже второй год. Отомстить хотят. Да я пока не даю. Для мести деньги нужны. Как убьют, им там, где родились, не жить. Вот я охотникам этим квартиру-то свою отпишу. И ваших деньжат ещё подкину. Два года на моей шее. Помогают во всём.

— Вы уверены, что борухтоо тут есть?

Рыпай улыбнулся:

— Ночью сегодня увидишь.

Я посмотрел на охотников. Не похожи они на тех, что будут терпеливо ждать два года.

— Почему они здесь хотят отомстить? Чиндор же в другой стороне. 

Рыпай отряхнул сапоги. Пошёл вслед за охотниками. Я двинулся за ним. 

— Игорь. Почему?..

— Да потому что борухтоо — это не человек. Это коллективный разум. Рой. Все борухтоо — как единое существо. И погибшие когда-то, и рождённые в будущем. И те, что в Выргыле сейчас, и те, что обитают в бесчисленных параллельных мирах. Вот охотники и мстят Борухтоо, где могут. Стреляли в борухтоо несколько раз. Знаешь, какая у них семья была? Брат пропавшей со своими двумя сыновьями, её отец. Да и у них третий брат был. Где они все? Борухтоо растерзал. Потому-то эти и поумнее стали. Я их оберегами защищаю. И патроны раздам, которыми Борухтоо убить можно.

— То есть сам ты мёртвого тела никогда не видел?

Рыпай пожал плечами: 

— А зачем? Я живых издалека видел. Теперь верю. В мире столько ещё всего увидеть надо — трёх жизней не хватит. Борухтоо для меня — прожитая страница. 

 

***

 

Неподалёку от поляны с могилами была сколочена добротная, крепкая изба. Четыре толстых столба возвышали её метра на четыре над землёй. Столбы были гладко вытесаны и, как мне показалось, покрыты не то смолой, не то жидкой слюдой. 

Охотники приставили принесённую с собой складную лестницу. Ергын, младший сын, взобрался к двери и, распахнув её, спустил веревку, с помощью которой бо́льшую часть поклажи перетаскали наверх. Оставшееся до темноты время охотники варили массивную и прочную металлическую клетку из тяжёлых прутьев и листов железа. 

— Они не верят, что удастся убить борухтоо. Максимум — тяжко ранить. Им даже лучше. Притащат сюда, поместят в клеть и будут пытать день за днём, пока не вернёт им жену и мать. 

Об этой части плана я не слышал. Казалось, что Рыпай — сумасшедший, но история мне нравилась: соберёт кучу просмотров. А уж с поддержкой и финансированием шефа я и вовсе не жалел о потраченном времени. Теперь же, увидев суровых и вменяемых охотников, эту чёртову клетку, избушку, я понимал, что ждёт меня любопытное шоу. Возможно, и подстрелят зверя, которого я почему-то должен принять за борухтоо.  

Я отдавал себе отчёт, что начинаю сомневаться. Это плохо, очень плохо. Поддамся, поверю, а когда всё окажется фейком, потеряю репутацию трезвого скептика. Канал превратится в очередную псевдонаучную бредятину. Так себе перспектива.

 

***

 

Зарядил мелкий дождь. Всё вокруг немедленно стало сырым. Тайга была влажной, словно баня. Мы забрались в избушку. Огромные нары, на которых могло разместиться с десяток человек, были застелены звериными шкурами. Я прилёг на минутку и едва не провалился в глубокий сон. Шкуры были мягкими, тёплыми. В каждой из стен имелись оконца. Как я понял — самые настоящие бойницы. Удобно просунуть ружьё. Удобно целиться. Кладбище видно как на ладони. Бургын, старший из сыновей, доставал и ставил на стол огромные бинокли. Я взял один из них — качественные. Рыпай на экспедицию не поскупился. 

Клетку решено было доварить завтра. Сегодня решили просто наблюдать. Я приготовил камеру, проверил режим ночной съёмки. Всё работало идеально. Даже если ничего не случится, сюжет про экспедицию с ночными съёмками кладбища соберёт мне тройную аудиторию.  

 

***

 

В казанке поспела каша с тушёнкой. Было вкусно, но хотелось пить. Благо, воды и чая захватили вдоволь. Рыпай, спустившись, что-то сыпал, шептал, плевал, проводил, как сказал нам заранее, обережные обряды. Я снимал каждое его движение. Будет очень интересно. Уже дома он достал крохотные деревянные статуэтки мужчин, детей и женщин, одетых в национальные костюмы. Статуэтки были ярко раскрашены современными красками, на одной из них я заметил горизонтальную щель, как у матрёшки. 

Рыпай вскрыл матрёшку — в ней обнаружился карабинный патрон, пуля которого блестела фиолетовым.

— Заговорённые. Пришлось провести настоящий обряд, я даже к шаману ездил.

Патронов было десять. На мой вопрос, почему не сделал больше, Рыпай рассмеялся:

— Чудак ты, человек. Во-первых, дорого. А во-вторых, патрон — это та же стрела. Её одну заговаривали и сквозь поколения передавали. Так что если и убьют, — Рыпай кивнул в сторону молча ужинавших охотников, — то вырежут из плоти и снова будут использовать. 

Охотники разобрали патроны, каждый зарядил по три в магазин. Карабины бережно отставили к стене. Достали и проверили запасное оружие. В один из запасных карабинов зарядили последний фиолетовый патрон и передали мне. Я уважительно прижал оружие к себе, осмотрел его и, поставив на предохранитель, тоже отставил к стенке. После сытного ужина я решил немного вздремнуть, попросив разбудить меня через полчаса.

 

***

 

Когда проснулся, стояла глубокая ночь. В избе не было никакого света, если не считать крохотных лампочек-индикаторов на оптических приборах. Охотники о чём-то нервно шептались. Я скорее догадался, чем рассмотрел Рыпая, который сидел у окна.  

— Просил же разбудить… — начал говорить я хриплым со сна голосом.

Все почти одновременно зашикали на меня и снова повернулись к бойницам. Я осторожно подошёл к окну. Ничего не было видно. Рыпай, нащупав мою руку, вручил монокуляр, который оказался прибором ночного видения. Рыпай прошептал:

— Смотри в сторону кладбища. Туда, где мы могилку смотрели.

Я не помнил, где мы смотрели могилку, начал осматривать всю территорию. Монокуляр отлично приближал, но я всё никак не мог разобраться с резкостью. То ли туман мешал, то ли я просто не умел грамотно настроить кремальеру, да только могилы расплывались. Подкручивая монокуляр, я всё не мог поймать ту резкость, чтобы могилы выглядели чётко.

Борухтоо я разглядел не сразу. Точнее, пропустил его, приняв за какое-то неяркое, размытое пятно. Лишь после, услышав далёкий, чуждый моему уху звук, вдруг понял, что на кладбище есть что-то живое. Дрожащей рукой направил монокуляр вправо. Прибор ночного видения выдавал некую кляксу, судя по яркости — несомненно живую. Клякса кружилась вокруг староверческого креста. 

Рыпай протянул мне бинокль. Зачем он в такой темноте? И всё же я глянул в бинокль и тут же вздохнул от удивления. Кромешная ночь сквозь чувствительные линзы напоминала скорее поздний вечер. Видно плохо, но видно. Я смог разглядеть ели, железные обелиски и… Косматый, с вытянутой мордой, он бродил на четырёх лапах у могил и, задирая голову вверх, издавал короткие лающие вздохи. «Абуб-абуб» — вспомнилось мне.

Откуда-то слева я услышал такой же звук, но длиннее, протяжнее. Поймал себя на мысли, что каждый лай словно стеклом царапал рёбра. Доселе неведомый уху звук резонировал с моим телом. «Уи-и-и-ип», «Уи-и-и-ип». Существо начало издавать новые звуки. На поляну выскочил ещё один, только покрупнее. Я всё не мог понять, что же это за твари. Ни на волка, ни на медведя они не походили. Вновь блеснули яркие жёлтые глаза, и на секунду мне показалось, что одно из существ остановило взгляд на мне. 

Охотники наши не стреляли. Лишь наблюдали. Они тихо, сквозь зубы спорили с Рыпаем, но то лишь шикал на них, а потом и вовсе отнял карабин у младшего. Покружив ещё какое-то время, оба существа насторожились, одновременно посмотрели куда-то в сторону и сбежали с поляны. Было в их движениях нечто неуклюжее, несуразное, мерзкое, но в то же время настолько стремительное, что, казалось, нет никакой возможности от них спастись.

Охотники о чём-то долго совещались. Существ больше не было видно. Рыпай налил себе чаю. Сказал в полный голос:

— Испугались наши охотяры. Слишком крупные, говорят. Да к тому же двое. Завтра выбросят приманку, расставят капканы. Без борухтоо не уедешь.

 

Заметка # 38

 

В ту ночь никто не спал. Рыпай травил нелепые байки про семью, свою учёбу, путешествия. Ни словом не обмолвился о борухтоо. Я же отсматривал снятое видео. Получилось неплохо, но с монтажом придётся повозиться.

Едва рассвело, охотники покинули избушку и бросились на кладбище. Я наблюдал за ними сквозь бинокль. Они крутились на поляне, изучали следы, нюхали траву. Снова зарядил дождь. Двое куда-то заторопились, третий прибежал к нам. Не стал забираться наверх, лишь пронзительно свистнул два раза. Рыпай высунулся и что-то спросил. Тот за тараторил на своём, Рыпай быстро глянул на меня: 

— Собирайся.

Мне не нужно было собираться. Я не раздевался, поэтому тут же спустился по лестнице.

Парень повёл нас к кладбищу. Первое, что я заметил, — жуткое зловоние. Рыпай тыкал мне в лицо снимком с мобильного телефона:

— Вот, читай. Да читай же.

Снимок был ни чем иным, как ориентировкой на некоего Кирьянова Игната Михайловича 1979 года рождения. Пропал он, судя по клочку, ещё в апреле далеко от этих мест. Ергын сидел на корточках и, затыкая нос, копался в куче грязи длинной веткой. Этой же веткой он призывно замахал, мы подошли ближе. Запах усилился.

Вблизи я понял, что никакая это не грязь, а куча звериного дерьма, разворошив которую Ергын швырнул в нашу сторону некий шматок. Рыпай полил её из фляги. Схватил палку и счистил грязь. Снова полил. Шматок оказался куском клетчатой тёмно-синей материи. Рыпай приблизил текст ориентировки. Я прочитал строчку над грязным, давно не стриженым пальцем: «Был одет в серый свитер, фланелевую рубашку синего цвета (в чёрную клетку), камуфляжные штаны, берцы». Я посмотрел на Ергына. Тот высвободил из кучи и подтолкнул к нам осколок лучевой кости, а за ним — часть кисти с невесть как сохранившимися скелетированными пальцами. Я тревожно посмотрел на Рыпая:

— Охренеть. Надо срочно звонить в полицию. Вызывай вертолёт.

Рыпай лишь пожал плечами:

— Вертолёт прилетит только завтра. 

— Плевать. Уходим сегодня.

Я понимал, что в куче дерьма нашлись останки человека, которого ищут несколько месяцев. Сожрало ли его вчерашнее существо — неизвестно. Возможно, за ночь сюда пришла и навалила кучу ещё какая зверюга. Неизвестным было и то, напал ли хищник на живого ещё человека или обглодал его труп. 

Я не хотел верить в борухтоо. Но понимал: ситуация требует срочных мер. Посмотрел на часы. Пять сорок три. Раннее утро. Можно попробовать связаться со спутником через одиннадцать часов семнадцать минут. Мне меньше всего хотелось оставаться в этой глуши, но другого выхода всё равно не было. Лил дождь, землю размыло в жёлтую глину, мы насквозь промокли.

— Куда ушли Выл и Бургын?

Рыпай глянул на меня:

— Пошли по следам борухтоо. Дождь следы размоет, потом не выследить. Сегодня грохнуть хотят.

Мы вернулись в избушку. Развели в очаге костёр и принялись сушить одежду.

К обеду распогодилось. Ергын тут же схватил сварочный аппарат и ринулся к клетке. Рыпай возился с нехитрым ужином. Я же, разморённый теплом очага, внезапно для себя уснул. 

 

***

 

Из сна меня выдернул истошный крик Выла. Рыпай и я скатились по лестнице вниз. Ергын, варивший клетку, бежал к отцу со всех ног. А тот тащил на руках сына и неистово кричал.

Когда подбежали к Вылу, то поняли: дело плохо. У Бургына был содран скальп, права часть лица превратилась в кровавое месиво. Изо рта, густо пенясь, выплёскивалась кровь.

Выбросив шкуры на траву, мы раздели парня — я ужаснулся глубоким, кривым порезам, проходившим от ключицы до бедра. Бургын был без сознания, но время от времени кашлял. Кровь изо рта вроде перестала, но при каждом сотрясении тела сочилась из глубоких порезов.

Обработав раны, Выл перебинтовал сына. Делал он всё быстро и умело. Достал из аптечки шприц, за ним другой. Загнал по кубику возле каждого из порезов. Вторым шприцем ввёл медленно в вену какое-то лекарство, облокотился на один из столбов и завыл, не сдерживая текущих слёз. 

Мы накрыли парня ещё одной шкурой, и все сидели, смотрели, как редко и неровно он дышит. Бургын перестал стонать, а я ждал пяти, чтобы связаться с шефом и срочно запросить помощь. Идти с раненым пешком сквозь непроходимую чащу было не вариантом.

Выл ничего не рассказал. Лишь коротко переговорил с младшим. Тот, проверив клетку, вдел в петли пять тяжёлых амбарных замков. Подбежав к нам, хмуро заговорил с Рыпаем. А когда снова вернулся к отцу, Рыпай перевёл его слова мне: 

— Борухтоо недалеко ушли. Та, что самка, провалилась в Выргыл. Самец же искал, где переждать день. Бургын заметил его первым. Стрельнул. Но не убил. Сильно ранил. Охотники пошли по кровавому следу. Борухтоо слабеет днём очень быстро. Нападения не ждали. А он напал внезапно. Так внезапно, что не успели вскинуть карабины. После первой атаки борухтоо не вернулся. Видно, и сам сильно ранен. Отец, схватив сына, потащил сюда. 

Заметив, что мы беседуем, Ергын сквозь слёзы крикнул:

— Аджбей! Аджбей кудагыр! Борухтоо чахр солег. Чахр соле-е-ег.

Он зашёлся плачем, подобрался к отцу. Тот обнял его и попытался утешить. Я в недоумении смотрел на Рыпая. Тот, поцокав языком, перевёл:

— Парень сказал, что борухтоо придёт. Обязательно придёт ночью. И не один. 

 

***

 

К пяти мне удалось поймать спутник. Шефа было ужасно слышно, но передать информацию у меня получилось. Не стал говорить про борухтоо. Сказал лишь, что участник экспедиции подвергся нападению дикого зверя и нужна срочная помощь. Шеф требовал деталей, но не слышал даже самого важного. Потому он уточнил:

— Хорошо. Ситуация крит?! Критическая, говорю?! Отправляю первый же вертолёт, который найду. Лёш, я тебя правильно понял?! Лёш?!

Я сообщил шефу, что он меня понял правильно, но услышал ли он, было неизвестно. Связь пропала. Я решил не тратить драгоценный лимит и приберёг его до следующего сеанса. 

Теперь, когда почти все шкуры отдали раненому, топчан стал твёрдым и неуютным. Я прилёг на него, зная, что никак и ничем больше не могу помочь. Выл с сыном хлопотали о Бургыне. Рыпай собирал вещи и всё причитал:

— Я свою часть уговора исполнил. Вы должны мне заплатить. Должны. Хотя бы какую-то часть. Вы должны мне заплатить. У меня письмо от вас есть. Я всё выполнил. Не по моей вине…

Я вскочил с топчана и схватил Рыпая за свитер:

— Заткнись! Заткнись, слышишь! Внизу человек умирает. Где связь, где помощь? Ты как экспедицию готовил?! А там, — я указал на кладбище, — в куче дерьма останки пропавшего бедолаги. Какой ещё уговор? Сюда спецназ вызывать нужно. Егерей, рейнджеров — порядок наводить. Мальчишка без помощи крякнет. А ты всё о деньгах печёшься. 

Вырвавшись, Рыпай спустился вниз, ходил и шкнил, не переставая.

Отец и сын поили раненого, жевали пищу и пытались накормить его с пальца. Время от времени Выл делал сыну укол, после которого тот проваливался в беспамятство. 

Я спустился вниз и подошёл к охотникам:

— Надо парня в избушку поднять. Скоро стемнеет. Давайте затащим, пока не явились вчерашние твари. 

Из спального мешка и жердей мы соорудили нечто вроде носилок. Прикрутили носилки к лестнице. Осторожно переложили парня в спальный мешок и для верности накрыли шкурами. Шкуры крепко обмотали, чтобы не дай Бог не вывалился при подъёме. Лестницу с раненым положили так, чтобы при подъёме оказалась аккурат перед дверью. К лестнице привязали верёвки и передали охотникам. Выл и Ергын по жердям забрались в избушку. Всё было готово. Мы с Рыпаем приподняли лестницу. Выл и Ергын потянули за верёвки. Нам оставалось лишь контролировать, чтобы лестница не завалилась набок или не упала на избушку слишком быстро. Всё у нас получилось. Приняв привязанного к лестнице Бургына, Выл осторожно распеленал сына и перетащил в избушку. Нам же оставалось собрать шкуры и затащить их по теперь уже свободной лестнице наверх. 

Ночь наступила внезапно. Ергын всё порывался идти на кладбище ставить капканы. Мы не пустили. Хватит на сегодня раненых.

До трёх часов ночи всё было спокойно. Я связался с шефом, который сказал, что делает всё возможное, чтобы выслать подмогу. Конкретики никакой он не сообщил. 

В три часа ночи лес наполнился жуткими кашлями, воем и посвистыванием. Мы пропустили момент, когда одно из существ явилось из тьмы и ринулось под избушку. В клочья разодрав окровавленный спальник Бургына (мы узнали об этом лишь утром), оно в ярости било и царапало столбы, пытаясь добраться до избушки. Вокруг сновали какие-то тени. Охотники стреляли по ним, но судя по всему — безуспешно. Под самое утро обессиленные страхом и ночью, мы поняли, что существа ушли из-под избушки.

— Вон он, вон он!

Рыпай кричал, показывая пальцем на кладбище. Выл вскинул карабин и выстрелил. Схватив бинокль, я увидел, как длинномордый монстр с красноватой шерстью стремительно убегает на двух ногах к лесу. Выл выстрелил снова и опять промахнулся. Ещё немного — и монстр сбежит.

Б-бых! Близкий выстрел оглушил меня. Ергын не промахнулся. Монстр, дёрнувшись так, словно его со всей силы ударили в спину, полетел на землю и медленно пополз к спасительным деревьям.

Отец и сын, видать, решили выместить на твари всё своё зло. Они стреляли и стреляли не переставая. Стреляли уже после того, как монстр безжизненно лежал в паре метров от ельника, который непременно спас бы его от гибели. 

Уже совсем рассвело. Отец и сын бросились к монстру. Я хотел бежать с ними, но Рыпай остановил:

— Не ходи. Забыл о проклятии? Их нельзя видеть!

 

Заметка # 39

 

Борухтоо лежал под вонючим одеялом и тяжело вздыхал своим израненным телом. Ергын, защёлкнув клетку на все замки, заваривал её, чтобы никакая сила не освободила монстра. Я снимал все на GoPro и понимал, что ни в жизнь не сяду в вертолёт, если эти сумасшедшие потащат туда клетку с тварью.

— Послушай, Игорь. А ведь Выл видел монстра. Видел, когда борухтоо напал на них с сыном. 

Рыпай лишь пожал плечами. И неожиданно спросил:

— Не хочешь посмотреть? Вот он. В клетке. Лишь откинь одеяло.

Я помотал головой.

— Неужели откажешься от такого?

Я думал про себя, что ещё вчера не верил в борухтоо. Я лишь хотел хорошо сделать свою работу. И вот тут, в трёх метрах от меня, — одна из величайших загадок природы. Стоит откинуть вонючее полинявшее одеяло. Возможно, я никогда не прощу себя за то, что не посмотрел, но сейчас, пока не прилетел вертолёт, я выбираю оставить всё как есть. Я посмотрел на часы. Вертолёт должен прибыть с минуты на минуту.  

Я пошёл в последний раз заснять жуткое кладбище. Выл деловито зарывал бомжа, подзахороненного им же полгода назад. Именно ему принадлежало смердящее линялое одеяло. Несмотря на всё пережитое, Выл смотрел на меня злобно и недоверчиво. 

Я вернулся к избушке. Рыпай о чём-то говорил с Ергыном. Борухтоо всё ещё дышал.

— Почему он не умирает?

Рыпай переспросил что-то у Ергына. Тот быстро ему ответил. Рыпай перевёл:

— Потому что эти идиоты расстреляли фиолетовые патроны ещё ночью. А в этого, — Рыпай указал на клетку, — палили обычными. Ну ничего, вернёмся, раскошелюсь ещё на один. Прикончим монстра.

Рыпай был не похож на себя. Куда-то делось его красноречие, дикий азарт в глазах.

— Скоро улетать.

Вместо ответа Рыпай подошёл и слегка приподнял одеяло. Я тут же отвернулся и крикнул: 

— Зачем?!

Рыпай вернулся ко мне растерянным. Он что-то шептал, куда-то смотрел. Заметив моё недоумение, заговорил:

— Не смотри. Это не лицо человека и не морда земной твари. Там дьявол лежит. Так живые не выглядят.

Рыпай вращал глазами, суетливо чесал щёки. Я понял, что его накрыло.

Вернулся с лопатой Выл. Плюнул на борухтоо. К отцу подбежал сын. Они подняли одеяло и сделали пару выстрелов из револьверов. Снова полил дождь. Все полезли в избушку. Только бы вертолёт прилетел в такую погоду. 

Скрутило живот. Сейчас, когда светло и утро, было не так страшно, но я всё же отошёл в кусты, стараясь не терять избушку из виду. 

Едва закончил свои дела, как из лесу выскочило длинное, узкое, бесформенное существо с непропорционально длинными, гибкими, как плети, руками. Было оно больше и проворнее всех, кого я видел за эти пару суток. Существо быстро домчалось до избушки, уцепилось за лестницу и в считанные секунды забралось внутрь. Я не видел его лица. Лишь кривую, покрытую паршивой красновато-пегой шерстью спину, скелетированные рёбра и оголённый позвоночник. Я не слышал никаких звуков. Существо пробыло внутри не больше минуты. Едва оно показалось в проёме, как я отвернулся.

Не смотри. Не смотри. Я умолял себя не повернуться, как бы ни было страшно. Я чувствовал ужасный смрад и нестерпимый жар. Существо прошло совсем рядом, а я дрожал, словно пёрышко, и чувствовал, как тёплая противная струя бежит по моей левой ноге. 

Я бросился к избушке, хотя прекрасно знал, что меня ждёт внутри. Четыре моих спутника превратились в месиво, густо размазанное по стенам, столу, очагу, топчану. Я не мог понять, куда делась одежда моих спутников и остался ли хоть клочок, кусочек тела, по которому их можно будет опознать. Лишь на окне безжизненно смотрел и не моргал распахнутый от ужаса правый глаз Выла. Он чудом уцелел на небольшом ошмётке лица, невесть как прилипшем к окровавленному стеклу. 

 

Заметка # 40

 

Темнеет. Вертолёта нет до сих пор. Я жду его с утра. Он должен прибыть с минуты на минуту, но я не слышу стрёкота. Я пытался связаться со спутником, но лишь исчерпал последний лимит. Борухтоо внизу издает пока ещё тихие, но, увы, знакомые звуки — «абуб-абуб». А полчища клестов, слетевшихся со всей округи, щебечут свои нескончаемые «плюк-плюк-плюк», «чип-чип-чип».