Любовь и смерть в «Нарративах» Максима Маршака

Что такое выживание обычного человека в глобально непростом сегодня? И есть ли в этом выживании то, ради чего стоит жить и любить? Поэзия Максима Маршака осознанно или неосознанно задаёт эти вопросы — и чем больше не находит на них ответы, тем сильнее пытается их найти. В последней подборке «Нарративы» («Дактиль», №82, июль 2026 г.) эта попытка нарастить на себя жизнь, как вторую кожу, несмотря на всепоглощающий хаос, становится особенно проявленной. 

Максим Маршак — поэт взрослый, хоть и начал публиковать свои стихи только в последние годы. Он и есть тот самый обычный человек (как, впрочем, и многие-многие, помимо него), попавший в жернова истории: вынужденная релокация из России в Казахстан, переживания о том, что происходит на родине, и медленное врастание в новую почву, растянувшееся на годы, стали неотъемлемой частью жизни большинства релокантов. 

Его лирический герой находится на изломе времени — вынесенный из привычной жизни он пребывает одновременно и в точке (в моменте, в бытовом воплощении), и в то же время внутри масштабных сокрушительных событий истории, где старый мир рушится, а каким будет новый непонятно.

 

в небесах ломается месяц май

а за маем приходит лето

вызревает яблоками за окошком

 

ты сказала:

 

— я купила зелёный чай

корм, наполнитель кошкам

и нам вкусные сигареты

 

Максим Маршак вглядывается в яблоко или в зелёный чай так, будто сфокусированность на маленьких проявлениях жизни видится ему единственной формулой выживания (а больших вокруг как будто и нет, большая — только катастрофа). Кстати, интересная рифма «яблоками за окошком-наполнитель кошкам» — я так и вижу её целиком, а не отдельными словами «окошком-кошкам» — находка практически единственная на всю подборку, в остальных текстах мы повсюду видим рифмы, но они в основном бедные глагольные. Зачем это автору, если можно выбрать верлибр? Есть некоторые мысли по этому поводу, но я к этому ещё вернусь. 

Можно ли стать счастливым от запаха яблока? Как будто бы да, но в эти тексты так и проникает смерть, невозможно не замечать её, когда она повсюду вокруг:

 

саксофон на озере плачет

знает тайны исчезнувших городов

собирал зародыши яблок

всматривался в звёздное небо…

 

… часто писал о том что нам

нельзя держаться подальше

это почти что смерть

 

Или вот:

 

тополёвый перегон

переполненный вагон

ранним утром полусон

шышел мышел вышел вон

 

А потому не явно, но очевидно вместе с вопросом о смерти возникает и вопрос о Боге. Казалось бы, вот он смотрит на тебя глазами любимой кошки или является в образе таксиста на «Алтын-Орде». Но отчего-то всё равно душно: душно в прошлом, настоящем и будущем — видимо, поэтому в тексте «Ванечка» появляются целые цитаты из «Ванюши» А. Башлачёва и поэмы «Москва — Петушки» В. Ерофеева… Вот были же люди, тоже выживали в жерновах истории, но время никуда не девается, не исчезает и не останавливается, и, если подумать, хоть что-то изменилось со времён Венечки-Ванюши-Ванечки? Ничего. 

Так где же во всём этом Бог и кто говорит от его лица? Подборка начинается с текста под названием «Сунна», то есть с описания жизни пророка Мухаммеда. А заканчивается — закольцовывается — Иисусом, который много раз перевоплотился на пути из прошлого в настоящее и как будто бы уже совсем потерял себя:

 

Наблюдал

Как человек льёт воду

Как человек пьёт воду

Всё кричал

Что весна идёт. Ищите Иуду!

 

В обоих текстах от имени Бога в мир явлен пророк, но он ничего не делает, только наблюдает. Почему посланник Божий всегда беспомощен перед лицом людских катастроф? И почему Бог может сотворить ароматное яблочко, а мир людям дать не может? Может быть, потому что человек сам по себе настолько разрушителен, что даже бог не может его остановить? 

В этом плане я могу понять название подборки «Нарративы» — наверное, автор обозначил её так по тем же причинам, по которым называет «Суннами» текст о том, как женщина вернулась из магазина и жарит мясо на сковороде. Но всё равно осуждаю. Когда я открываю новенький номер «Дактиля» и выбираю, что почитать, я вряд ли остановлюсь на заголовке «Нарративы», особенно если это совсем незнакомый мне автор. (И не читала. Вернулась к публикации через месяцы, когда искала не «Нарративы», а именно Маршака.) И это к вопросу не о том, как продать, — будем исходить из того, что литература в принципе плохо продаётся, — а о том, что название совсем не отражает того, что происходит в этих тестах на самом деле. 

И тут волей-неволей хочется вернуться к рифме в текстах Маршака. Почему он, поэт, пишущий прекрасные верлибры, пытается выстроить свою поэтическую систему вокруг ритма и рифмы? Зная прекрасно, что все возможные варианты силлабо-тонического упорядочивания уже опробованы, описаны и многократно воспроизведены до него?

 

я хочу подышать твоим воздухом в трубке

это нашего времени промежутки

будто бы сигаретные спазмы в желудке

говори, говори, говори

 

Мне думается, что отчасти автор, конечно, пока ещё только пытается найти свою собственную интонацию, и, будучи не в силах ни расстаться с силлабо-тоникой, ни остаться с ней, пытается найти компромисс, в который тем не менее органично уложился бы его собственный голос. Но есть и другая версия. Возможно, точно так же, как Максим Маршак воссоздаёт гармонию в окружающем разрушительном хаосе, внюхиваясь в запахи яблока и зелёного чая, он и свои тексты бессознательно упорядочивает: будет складно — и на душе станет ладно. То есть выписывает очередную формулу не просто выживания, но условного обещанного рая (не зря же на всю подборку — яблочно-божественные мотивы, не только же потому что город — Алматы). Если это так, то метания автора между верлибром и силлабо-тоникой становятся поэтическим приёмом, а не слабым местом. 

Интересно, как работает время в этой подборке, точнее, временной охват, к которому обращается Максим. Здесь и кельты, и оммаж Пушкину, и СашБаш, и советское хобби собирать марки — аж в целых двух текстах. Но здесь же появляется и искусственный интеллект с селфи-йогой. Что это, хаотично вылетающие из подсознания, застывшие, но повторяющиеся моменты или попытка сохранить время всё и сразу — со времён кельтов до появления ИИ — и тем самым зафиксировать и обессмертить? 

Возможно. В этом смысле я бы назвала Максима Маршака коллекционером (вот и марки тут как будто не случайно появились), он коллекционирует яблоки, марки, чай, неудачные селфи и могилки — всё, на что упадёт глаз. И создаёт музей, в котором у каждого предмета есть своё место и своя история. Это ли не любовь, когда пытаешься остановить умирание того, что тебе дорого? Тогда почему — я всё ещё не понимаю — нарративы, а не любовь и смерть?