Повседневность и экстатика

Ольга Крушеницкая. Бурное: роман и рассказы. — Алматы: Другой текст, 2026. — 266 с.

 

Аннотация к книге Ольги Крушеницкой называет её тексты «прозой о повседневности». Это, однако, кажется существенным упрощением. Если уж делить все человеческие дела и состояния на «повседневность» как нормальное, устойчивое, само собою воспроизводящееся положение вещей — и на выход за его пределы, — назовём его в рабочем порядке экстатикой, исступлением, — то речь у Крушеницкой идёт куда скорее об этом последнем. Именно из положений чрезвычайных повседневность видится точнее всего — и именно оттуда Крушеницкая на неё и смотрит; и все её герои из своих привычных, обжитых обстоятельств как раз выбиты. События каждого из текстов происходят в некоторой пограничной зоне. Между чем именно проходит эта граница? В каждом случае это, пожалуй, по-своему, обобщённо же говоря — это граница между разными «нормами» (неважно, насколько человеку хорошо в этой «норме», как правило, не очень; в этой книге нет счастливых), между разными порядками вещей, ни к одному из которых герои на момент повествования не принадлежат вполне. Но зона неизменно пограничная, этим и интересна.

Самый простой случай этой пограничности — между жизнью и смертью (в нескольких рассказах граница даже пересекается). Есть и случаи гораздо более сложные.

И да, Крушеницкая чрезвычайно внимательна к внутренним движениям и событиям человека, который в такую зону попадает, к мельчайшим подробностям этих движений, к их принципиальной неоднозначности, несводимости к одной формуле (лучше всего это можно рассмотреть на примере происходящего внутри героини заглавного романа). Поэтому, хотя тексты её как будто сплошь о социальных, социально детерминированных ситуациях, об обстоятельствах, характерных для постсоветского Казахстана, о создаваемых этими обстоятельствами моделях поведения и человеческих типах, эта проза должна быть названа скорее психологической.

Можно даже сказать, что человек рассматривается в ней ещё прежде принадлежности его к тому или иному типу, в своей принципиально неполной вмещаемости в рамки социальных координат, которые по отношению к нему — внешние, как бы ни давили со всех сторон.

(И вот ещё одна пограничная зона, в которой тут всё происходит: граница между внутренним человеком и его внешними обстоятельствами. Пограничных зон здесь явно несколько; попробуем их выявить.)

Книга, названная по составившему её основную часть роману («Бурное» — это село в казахстанской глубинке, куда ненадолго возвращается, чтобы распрощаться с ним теперь уже навсегда, главная героиня; судя по предисловию, это реальное село, биографически близкое и автору), в формальном отношении — сборник: кроме романа, она включает в себя ещё восемь небольших рассказов (основная их часть публиковалась в «Дактиле»). Но это — именно цельная книга, поскольку все её тексты связаны даже не одной сквозной интенцией (той самой границы между разными порядками вещей), а несколькими.

Прежде всего это одиночество — вообще-то, кажется, по большому счёту непреодолимое. Среди героев Крушеницкой нет ни одного, кому удалось бы его преодолеть; некоторым разве что удалось с ним смириться. Одиночество — ребёнка ли, как в рассказах «Папа, я не жду» (его события разворачиваются на растянутом, мучительном для маленькой девочки пограничьи между присутствием отца в её жизни и его отсутствием, которого она долго не может принять) и «Яблоневый сад» (тут другая девочка, почти сирота, после смерти деда вырывается из очень недоброго к ней дома и пересекает границу между жизнью там и свободой [каково ей было потом в этой свободе, нам уже не рассказано]); выросшего ли и всё равно бесконечно уязвимого человека (как в «Идеальной», где глухонемая мать-одиночка зарабатывает уборкой квартир и ищет — кажется, тщетно! — возможностей спастись от мужа-насильника; в «Фиалках», где одинокий отец, по существу, оставлен дочерью, но до самой своей смерти упрямо поливает её цветы; в «Жанне и морфине», где героиня в самых неподходящих для этого исторических обстоятельствах — во время кровавого января 2022 года, памятного под именем Қаңтара, — вынуждена добывать морфин для умирающей матери; в «Других буквах», где осознание своей ненужности любимому человеку доводит героиню до смертоубийства) или даже собаки, насильственно лишённой хозяев и фактически убитой этой разлукой («Отлов»). Далее — это любовь, практически всегда обречённая, неотделимая от своей невозможности, и несбывшееся.

Наиболее же интересный и сложный текст книги — роман. Там сфокусированы и рассмотрены подробно все ведущие темы книги: и непреодолимость одиночества, и неразрывность любви и нелюбви, и несбывшееся, и, наконец, (пожалуй, ведущая тема) — само пограничье: между прошлым и настоящим, между возможным и невозможным, а также и между разными культурами, ни к одной из них героиня, казахстанская русскоязычная немка Ирина Беккер, в юности, вскоре после краха Советского Союза, увезённая родителями в Германию, по существу не принадлежит, кроме разве русской культуры, да, может быть, и к той не вполне — но к другим и того меньше. Казахского языка, звучавшего вокруг неё в селе Бурное с самого рождения, она не понимает, среди казахов ей неловко; немецкий язык дался ей большим усилием, и в Германии она тоже не особенно прижилась — привыкла, конечно, за четверть века, но своей не стала. «В Германии изучение немецкого довлело над всеми её интересами. Ей казалось, что она выходит на улицу без кожи, и любой встречный видит насквозь, кто она, откуда и где её место. Ей как воздух была нужна броня из немецких падежей и сложных форм. Но язык давался ей сложно, она злилась, что слова произносятся как ругательства — лох, бляйбен, хер, что множественное число образуется восемью разными формами».

В каком-то смысле это даже не вполне роман — куда ближе он к большому рассказу: у него единственная сюжетная линия, и все его события занимают неполных три дня: вечер, когда Ирина отправляется на поезде из Алматы в родное село, оставленное двадцать шесть лет тому назад с отъездом в эмиграцию; день, проведённый ею — даже без ночёвки — в Бурном, и следующий день, алматинский, до отлёта обратно в Германию, — самый безумный, почти немыслимый. Как будто это сон, в котором, как и положено в сновидении, сбываются глубоко подавленные желания. Ну почти-почти совсем сбываются. (Остальные события — прошлого героини — разворачиваются в воспоминании как комментарии к событиям настоящего.)

И вот тут автор работает очень тонко — чем дальше, тем тоньше.

Прежде всего, тонко и сложно показана встреча Ирины с оставленной казахстанской жизнью, по которой она так тосковала в свои первые германские годы, да и теперь ещё, наверное, не перестала тосковать: как взаимонакладываются, друг другу противореча и друг друга не отменяя, узнавание и неузнавание, притяжение («Сейчас предпочла бы не уезжать отсюда никогда», — опрометчиво думает Ирина) и — если не отталкивание, то скованность и смущение перед лицом совсем новой, совсем незнакомой жизни. Героиня заново — чуть ли не впервые! — открывает, насколько важен для неё родной дом: «Ирине понадобилось почти тридцать лет, чтобы понять, что это крыльцо всегда было для неё местом силы». Но дом едва узнаваем — «он стал чужой. Запах, атмосфера, даже скрип полов стали иными». Она попадает, по существу, в собственное посмертие.

В семейном гнезде трёх поколений её рода живут казахи, их язык она почти не понимает (не знает даже стандартных вежливых формул вроде «проходите, пожалуйста»). Они очень хорошие люди. Они помнят её родителей («Беккеры, — лицо апы от широкой, золотозубой улыбки, резко покрылось сеточкой морщин. Она распахнула калитку и, не отводя глаз от Ирины, сказала, — ты похожа на отца»). Они, гостеприимные, рады ей и устраивают ей щедрое угощение. А она даже не знает, как себя с ними вести.

И вот ещё одно из здешних пограничий, из здешних так и не преодолеваемых вполне границ: между культурными мирами — ну не то что русским, но русскоязычным, русскокультурным — и казахским. Проживши бок о бок с казахами первые свои восемнадцать лет, Ирина никогда (!) не бывала в гостях в казахском доме. Даже у того, кто был её (не вполне осознанной тогда, но тем не менее) первой любовью.

И вот — то, что можно принять (но торопиться не будем) за основную тему романа, — встреча героини с той самой первой любовью, Нуралы. Он казах, то есть человек, как мы уже поняли, не вполне знакомого Ирине мира. Он остался в Бурном и, как выясняется (или ему только кажется?), любил её всю жизнь. Когда она уедет, он будет всю ночь гнать на машине до Алматы (шестьсот километров!), чтобы встретиться с нею ещё раз.

История их встречи занимает две части романа, вторую и третью. Особенно третью, там, где безумный алматинский день: Ирина и Нуралы почти совсем уже соединились, остаётся, казалось бы, сделать самый решительный, самый последний, самый безумный шаг… только вот какой? ей — остаться? ему — уехать с ней? — от жены, от четверых детей, от маленького внука — в чужую страну? А ей действительно хочется именно этого?..

Тут и начинается самая интересная работа автора со своим материалом. Она показывает, как сквозь теперешнюю жизнь героев, которую оба они так рады были бы оставить ради чего-то, как им кажется, гораздо более настоящего и счастливого, просвечивает то, что в принципе могло бы и состояться. И оказывается не менее проблематичным.

Иллюзорность того, что несбывшееся было бы куда счастливее, показана не раз и во многих своих обликах. Сбывшееся, впрочем, ему в этом не уступает. Репатрианты Беккеры в своё время были разочарованы Германией: «пришло осознание», вспоминает Ирина, «что они обманулись, променяли естественное на искусственное, не приносящее никакой радости». «Как будто сказка закончилась там, где должна была начаться, как часто бывает с несчастливыми браками, только у истории семьи Ирины это была не свадьба, а переселение в Германию». Вернувшись на родину предков, они оказались, по собственному чувству, «в числе проигравших, обнулив полувековой опыт последних поколений».

Но что было бы, останься Ирина «на этой поцелованной Богом земле, крае тысячи родников и батыров», ей тоже было показано, и она, кажется, поняла. Из разговора с местным молодым человеком, который в Бурном вёз её на вокзал, яснее ясного, как узок кругозор местных обитателей. Всё, что Бахытжан хочет знать о её стране, это «за сколько в Германии машину можно взять?», «Вот "гольф" за сколько можно купить?», «А сколько в Германии получают на стройке?».

Это ещё ничего. Будь она внимательнее, ей было бы от чего встревожиться и в Нуралы. Хотя бы уже то, что он казахский националист: «…твоё место в Германии», — говорит он ей («Откуда ты знаешь, где моё место?» — удивляется Ирина). И дальше: «Казахстан — страна казахов, Германия — немцев, Россия — русских, — спокойно произнёс Нуралы. / Ирина посмотрела на него с изумлением…». Вообще она, кажется, не представляла себе, насколько он ограниченный: в ответ на вопрос «А у тебя есть мечта?», «Нуралы посмотрел так, как будто она спросила его об устройстве межгалактической ракеты. — Ну да, желание что-то сделать, планы какие-то? — А, машину хочу поменять, — с некоторым облегчением ответил Нуралы, — ещё грузовую купить. — Грузовую? Зачем? — Нужна по хозяйству, материалы, сено перевезти, в аренду буду сдавать…» Соединись они — несбывшееся было бы, пожалуй, куда более жгучим.

Мудрено ли, что из этой экстатики Ирина отправилась в свою мюнхенскую повседневность — «жёсткий ритм, ранние подъёмы, натянутые улыбки и формальность во всём» — в конечном счёте, с большим согласием.

И основная тема романа при ближайшем рассмотрении оказывается совсем другой (любовь — всего лишь традиционный способ сфокусировать на ней взгляд, прочувствовать её особенно остро). Это не просто несбывшееся (во всей его сложности), но потребность человека в самообольщении, в иллюзиях, в счастливой — пусть недолгой — слепоте (уж если и есть в показанной нам жизни что-то счастливое, так именно она). Конечно, обречённых на поражение.