Белка

Я смотрел на своё отражение в зеркальной витрине.

Я стоял и тупо смотрел на своё отражение в зеркальной витрине.

Возможно, это продолжалось достаточно долго, потому что ноги мои слегка онемели от холода.

Конечно, ничего странного в том, что человек стоит на тротуаре у витрины и глазеет на выставленные за стеклом товары, нет, но в целом ситуация была какой-то необычной. В чём была её необычность, я пока не понял, однако всем своим существом чувствовал: что-то не так.

Внезапно я догадался, в чём дело: когда я обнаружил себя у витрины, в моей голове не было ни одной мысли.  Мысли стали появляться позже, но коротенькие и обрывистые.

Это было не так, когда ты думаешь о работе или о девушке, или о том, что вечером пойдёшь пить пиво с друзьями и нужно зайти в магазин и купить рыбы, а попутно ещё и отметишь стройную фигурку обогнавшей тебя девчонки, смешного старика в шляпе, шикарный автомобиль на обочине — и на каждую такую картинку в голове образуются, помимо главной мысли, ещё сотни и тысячи маленьких побочных мыслишек.

Сейчас первые мои мысли появились в абсолютной пустоте.

Так, сперва в голове возникло слово «витрина», следом образовалась короткая фраза «это я в витрине», а дальше поток мыслей стал более интенсивным, как будто открыли шлюз, ранее течению этого потока препятствующий.

— Да-а-а-а-а, парень, видок у тебя не особо-то хорош, — сказал я себе, рассматривая отражение.

Чёрная шапочка с эмблемой в виде галочки, короткий пуховик цвета хаки, узкие джинсы с немного растянутыми коленками, рыжие ботинки из замши, длинная, поджарая фигура. Ничем не примечательное, бледное лицо. Абсолютно невыразительный, ординарный образ человека из уличной толпы.

Мне стало неприятно, и я отвернулся от витрины. Передо мной по тротуару в обе стороны шли люди — их было много. Картинка была типичной для центра города в обеденное время. Я знал, что это обеденное время, хотя не понимал, откуда я это знаю. 

«Надо поторопиться», — мысленно сказал я сам себе и влился в человеческое течение.

Шёл я быстро, но, остановившись на перекрёстке, понял, что не знаю, куда мне нужно идти.

— Так, со мной явно что-то не то, — сказал я себе. — Нужно сесть на скамейку и постараться прийти в себя.

Была ранняя весна, тротуары уже высохли, но на газонах ещё лежал ноздреватый серый снег.

Увидев вдалеке скопление деревьев, голые ветки которых уже приобрели зеленоватый оттенок из-за чуть выглядывающих из набухших почек носиков молодых листьев, я направился туда в надежде найти скамейку, передохнуть и привести в порядок свои мысли.

Действительно, деревья образовывали сквер, в котором стояли странного вида сиденья. Дизайн их отдавал чем-то кладбищенским, а на спинках были прикручены металлические пластины с именами и датами рождения и смерти, как на надгробных плитах. Удивившись, я сел на одну из них, вытянул ноги и подставил лицо весеннему солнцу. Свежие соки, бурлящие в недрах ещё голых стволов, наполняли воздух весенним ароматом, птицы яростно выпевали свои арии на ветках, небо было необычайно синим. Раздражающе синим.

Мысли опять разбежались, и какая-то удивительная лень разлилась по жилам.

Я уснул.

Проснулся я оттого, что меня бесцеремонно трясли за плечи.

Я открыл глаза и увидел рыжую растрёпанную девушку с веснушками на носу, которая пыталась разбудить меня и при этом явно злилась. На девушке был большой голубой крупной вязки свитер и джинсы-скинни.

— Послушай, тебе не стыдно? Сколько я могу тебя ждать?  Почему ты вообще здесь сидишь, когда я, как идиотка, торчу в «Синем пингвине»?

Девушка показалась мне симпатичной, и я с удовольствием смотрел, как она кипятится.

— Ну всё, всё. Я проснулся, — успокоил я её. — А вы кто?

— Не придуривайся. Я вижу, что ты проснулся, пошли скорее, нам нужно успеть пообедать, я уже заказала.

Девушка схватила меня за руку и потащила по направлению к стеклянному кафе, вывеска на котором гласила, что это и есть «Синий пингвин».

Я готов был поклясться, что и кафе, и девушку  вижу впервые.

Меня явно приняли за кого-то другого.

В кафе все столики были заняты, однако девушка уверено потащила меня за перегородку, к свободному маленькому столику, возле которого стояли два красных кресла. На одном из них валялся голубой рюкзак, а на другом змеился ярко-красный шарф.

Как только мы сели, официантка в фартуке с нарисованным на нём пингвином принесла закрытую круглой металлической крышкой огромную тарелку и два стакана с чем-то, по виду похожим на лимонад.

— Ну отлично, — девушка радостно потёрла ладони одна об другую, как бы очищая их перед едой. — Я готова проглотить всё это — такая я голодная. Ммм, какие запахи!

Я не почувствовал запаха еды, но меня рассмешили и её слова, и её какая-то первобытная радость при виде пищи, и я засмеялся.

— Ну наконец-то ты пришёл в себя! Что это тебя разморило средь бела дня? Да ещё и на скамейке! А если бы шёл дозор?

— Ночной? — шуткой ответил я.

— Почему «ночной»? Обеденный, — ответила моя собеседница совершённо серьёзно.

Я хотел было спросить, что она имеет в виду, но в этот момент, вооружившись вилкой, девушка подняла крышку с исходившего паром блюда.

Оно было наполнено вываренными до белизны, омерзительными, скользкими лягушками.

— О Боже! — воскликнул я и невольно закрыл глаза рукой.

— Да ладно, я знала, что ты будешь рад, — засмеялась девушка. — Они как раз сегодня получили партию. Давай, налетай. 

Я почувствовал спазмы, предвещающие приступ рвоты.

— Я сейчас, — выдавил я и бросился к выходу.

По дороге я успел заметить, что на всех столах стояли блюда с лягушками и посетители с аппетитом поедали их — кто вилкой, а кто просто руками. Видимо, кафе было французским.

Выскочив на улицу, я начал судорожно глотать свежий воздух, и понемногу рвотные позывы прекратились. Краем глаза я увидел, как мимо скамейки, на которой я недавно спал, проходит патруль из трёх здоровяков в камуфляжных костюмах. В руках у них были автоматы.

Я не мог заставить себя вернуться в кафе, но уйти, не попрощавшись с девушкой, было неловко, и я стоял на крыльце до тех пор, пока моя рыжая собеседница не вышла на улицу.

— Ну не захотел — и не надо. Я сама всё съела, — радостно объявила девушка, заматывая вокруг шеи красный шарф. — Пойдём, а то опоздаем.

Девушка схватила меня под руку и потащила куда-то, звонко рассказывая мне о том, каким вкусным был обед; как раньше, до санкций, лягушек привозили из Франции и их мало кто мог себе позволить, а сейчас местные фермы обеспечивают ими весь город; о том, как прекрасно готовят в этом кафе и как много я потерял, что не разделил с ней трапезу.

— Куда мы идём? — спросил я.

— Догадайся с трёх раз, — засмеялась она. 

Не смотря на то что девушка только что съела целое блюдо отвратительных землеводных, она мне нравилась, и я дал ей возможность вести меня туда, куда она хотела. Тем более что дел у меня не было никаких. По крайней мере, я о них не помнил.

Внезапно девушка остановилась возле стеклянных дверей небольшого офисного здания.

— Давай скорее, — сказала она.

— Скорее — что? — спросил я.

— Мне начинают надоедать твои шутки, — серьёзно сказала девушка. — Клади палец скорее!

Она махнула рукой в сторону маленького монитора слева от двери, и я машинально приложил к нему указательный палец. Дверь открылась, и я вошёл в здание. Девушка вошла следом за мной. 

В пустом фойе нас было двое.

— Ну, давай, дорогой, встретимся вечером, — сказала девушка, подставляя мне губы для поцелуя.

Я поцеловал её. Её губы были нежными и совсем не похожими на губы человека, поедавшего лягушек. Они были сладкими.

— Послушай, мне очень неудобно, — ответил я, — но я абсолютно не знаю, что я должен делать дальше и я не знаю, кто ты и как твоё имя!

Девушка внимательно посмотрела на меня. Её глаза были зелёными, как у кошки.

— Ты вправду ничего не помнишь? — спросила она.

— Вправду.

— Пойдём со мной. — Она потащила меня через фойе, потом по коридору и, остановившись перед сверкающей стальной дверью, нажала кнопку звонка.

Дверь распахнулась, и мы оказались в медицинском кабинете, где остро пахло лекарствами. Сидящая за столом немолодая женщина в зелёном халате и в смешной шапочке на голове вопросительно смотрела на нас.

— Добрый день, — обратилась к ней моя спутница.  — Вот, он ничего не помнит.

— Имя? — лаконично спросила женщина.

— Алексей Сидоров, — ответила девушка.

«Алексей Сидоров — это, по-видимому, я», — отметил я про себя. Не скажу, что я пришёл в восторг от этого имени. Кроме того, я был уверен, что слышу его впервые.

— Алексей, ты уверен, что ничего не помнишь? Где твоё рабочее место? Каковы твои должностные обязанности? Как готовишься к третей мобилизации?

— Не могу ответить, — пробормотал я.

— Приляг на кушетку, Алексей, — распорядилась женщина. — А ты, Белка, присядь около стола.

Девушку звали Белка. Это имя ей было весьма к лицу.

Женщина ловко натянула мне на голову резиновую шапочку с прикреплёнными к ней проводами.

— Смотрю сюда! — приказала она. В её руке болталась на цепочке сверкающая круглая металлическая коробочка.

Я внимательно посмотрел на коробочку, потом в моей голове вспыхнул пожар, и я провалился в пустоту.

 

***

 

Я стоял и тупо смотрел на своё отражение в зеркальной витрине.

Возможно, я стоял возле этой витрины достаточно долго, потому что ноги мои слегка онемели от холода.

— Да-а-а-а-а, парень, видок у тебя не особо-то хорош, — сказал я себе, рассматривая своё отражение.

Чёрная шапочка, короткий пуховик цвета хаки, узкие джинсы с немного растянутыми коленками, на ногах — рыжие ботинки из замши. Длинная, поджарая фигура. Абсолютно невыразительный, ординарный образ человека из уличной толпы.

Я отвернулся от витрины. Передо мной по тротуару в обе стороны шли люди — их было много, картинка была типичной для центра города в обеденное время. Я знал, что это обеденное время, хотя не понимал, откуда я это знаю. 

«Надо торопиться», — мысленно сказал я сам себе и влился в человеческое течение.

Шёл я быстро, но, остановившись на перекрёстке,  понял, что не знаю, куда мне нужно идти.

— Так, со мной явно что-то не то, — сказал я себе. — Нужно сесть на скамейку и постараться прийти в себя.

Увидев вдалеке сквер, я пошёл туда и сел на странного вида скамейку, к спинке которой была прикручена металлическая пластина с чьим-то именем и датами рождения и смерти, как на надгробной плите. Усевшись на скамейку, я вытянул ноги и подставил лицо солнцу. Оно было по-осеннему холодным. Голые стволы деревьев были мрачны, птицы жалобно чирикали на ветках, небо было свинцово-серым. Подавляюще серым.

Мысли опять разбежались, и какая-то удивительная лень разлилась по жилам.

Я уснул.

Проснулся я оттого, что меня бесцеремонно трясли за плечи.

Я открыл глаза и увидел троих здоровяков в камуфляжных костюмах. В руках у них были автоматы.

— Эй, ты! А ну, вставай! Ты чего здесь разлёгся?

— Я отдыхаю! — ответил я.

— От чего ты отдыхаешь, если сейчас обеденное время? Встать, тебе говорят.

Интонации приказывающего не оставляли сомнений в том, что он не шутит.

Я встал. Внезапно я осознал, в чём состоит необычность ситуации — в моей голове не было ни одной мысли. 

— Отвечай! Имя? Место работы? Должностные обязанности?

— Вы знаете, мне очень неловко об этом говорить, — ответил я, — но я абсолютно не знаю, кто я и как моё имя.

— Та-а-ак, — протянул один из здоровяков, — интере-е-е-есно. 

Он  посмотрел мне в глаза,  поднёс к моему зрачку что-то похожее на электрический фонарик, потом посмотрел на монитор своего телефона и что-то прошептал на ухо своим приятелям. Они покачали головами, немного постояли в раздумье. Затем один из них — самый высокий — вновь внимательно посмотрел мне в глаза и скомандовал:

— Пошли с нами. Поторопись!

В сопровождении здоровяков я дошёл до чёрного здания без окон и с металлическими дверями.

Высокий приложил палец к маленькому монитору рядом с дверью — и мы вчетвером вошли в фойе здания. Оно было совершенно пустым, только  серая плитка пола, чёрная плитка стен и потолок с мелкими пластиковыми кессонами.

— Вперёд! — толкнул меня в спину высокий. — Вы — ждите! — бросил он своим спутникам.

Чувствуя за спиной его дыхание, я шёл, как арестант, по пустому коридору, в который мы вышли из фойе.

Перед сверкающей стальной дверью мы остановились, и высокий нажал кнопку звонка. Дверь уехала влево, и мы зашли в большую комнату, обстановкой которой служил лишь большой, гладкий, с несколькими кнопками на поверхности, серый стол, за которым сидел мужичина в сером костюме с галстуком. Стол был пуст, но на стене перед ним размещался огромный монитор. Человек в костюме мгновенно выключил изображение, нажав одну из кнопок.

— Зачем ты его приволок? — нервно спросил он моего конвоира. — Я всё видел. Вези в изолятор. Раз он так любит в обед сидеть на скамейке, там ему самое место.

— Да, шеф, я хотел в изолятор, но он говорит, что ничего не помнит. Амнезия, видимо. Это, думаю, после того взрыва во время прорыва обороны.

— Не притворяется?

— Нет, по глазам видно, что нет.

— Хорошо, двести пятьдесят граммов на первый раз, и пусть сегодня будет по месту жительства. Далее  — всё в порядке третей мобилизации.

— Так точно, шеф!

Высокий взял меня за плечо и повёл по коридору в фойе, где молча стояли два других дозорных, потом в другой коридор, позвонил в звонок — и мы оказались в медицинском кабинете, где остро  пахло лекарствами.

Сидящая за столом немолодая женщина в зелёном халате и в смешной шапочке вопросительно смотрела на нас.

— Добрый день, — обратился к ней конвоир. — Вот, он ничего не помнит, шеф сказал: двести пятьдесят — и по месту жительства.

— Имя? — лаконично спросила женщина.

— Алексей Сидоров, — ответил конвоир.

«Алексей Сидоров — это я», — отметил я про себя. Я был уверен, что слышу это имя впервые.

— Алексей, ты уверен, что ничего не помнишь? Где твоё рабочее место? Каковы твои должностные обязанности?

— Не могу ответить, — пробормотал я.

— Снимай куртку и приляг на кушетку, Алексей, — распорядилась женщина. — А ты, Дозорный, можешь подождать за дверью.

Женщина ловко перетянула мне руку резиновым жгутом и большим шприцом для забора крови прицелилась мне в вену.

— Смотрю сюда! — приказала она. Над кушеткой с потолка свешивалась на цепочке сверкающая круглая металлическая коробочка.

Я внимательно посмотрел на коробочку, в голове вспыхнул пожар, и я провалился в пустоту.

 

***

 

Я стоял и смотрел на своё отражение в зеркальной витрине.

Возможно, я стоял возле этой витрины достаточно долго, потому что ноги мои слегка онемели от холода.

— Да-а-а-а-а, парень, видок у тебя не особо-то хорош, — сказал я себе, рассматривая своё отражение.

Абсолютно невыразительный, ординарный образ человека из уличной толпы.

Я отвернулся от витрины. Передо мной по тротуару в обе стороны шли люди — их было много, картинка была типичной для центра города в обеденное время зимой. Я знал, что это обеденное время, хотя не понимал, откуда я это знаю. Было очень холодно, под ногами прохожих скрипел грязный снег. «Надо торопиться», — мысленно сказал я сам себе и влился в человеческое течение. Шёл я быстро, но, остановившись на перекрёстке, я понял, что не знаю, куда мне нужно идти.

Внезапно меня схватила за руку тщедушная пожилая женщина в стёганом пальто из прорезиненной ткани. Её седые волосы были пострижены «а-ля гарсон», сверху была нахлобучена такая же, как у меня, чёрная шапка,  на морщинистом лице не было ни грамма косметики. В руках у неё была помятая сумка с известным лейблом, а на ногах — точно такие же, как у меня, замшевые ботинки.

— Сынок, мне сказали, что ты заболел и сегодня должен быть дома, я пошла тебе навстречу, думаю, мало ли что может случиться, вдруг дозор.

— Ночной? — пошутил я.

— Почему «ночной»? Дневной, конечно. — Женщина недоумённо посмотрела на меня. Её лицо было довольно миловидным и добрым. 

Но я мог поклясться, что вижу её впервые.

Женщина схватила меня за руку и потащила за собой. Я безропотно подчинился. Вероятно потому, что дел у меня не было никаких. По крайней мере, я о них не помнил.

Женщина привела меня к старому трёхэтажному дому, когда-то давно покрашенному жёлтой краской, ныне выцветшему и облупившемуся. Местами штукатурка на стене осыпалась, обнажив косую дранку из полусгнивших реек — остов умирающего от старости здания. Облезлая, старая входная дверь висела на одной петле и, покачиваясь, самостоятельно издавала жалобный скрип, похожий на стон. В подъезде пахло кислой капустой, керосином и кошачьей мочой.

Мы поднялись по заплёванной цементной лестнице на второй этаж, и женщина большим смешным ключом открыла облезлую дощатую дверь. Мы оказались в тесной прихожей. Старая разносезонная одежда ворохом висела на стене, занимая половину пространства.

Сняв ботинки, я прошёл в комнату, где на окне висела грязная тюлевая шторка, а занимающий почти всю комнату разложенный диван с мятым выцветшим постельным бельём выглядел пугающе. Пахло грязными носками и несвежим человеческим телом.

— Сними куртку, приляг, сыночка, — нежно сказала мне женщина, притворявшаяся моей матерью. — Я измерю тебе давление, а потом дам поесть. Сегодня у меня замечательный обед, тебе понравится. На работе угостили вкусненьким. Мила за сына получила целый ящик продуктов, там у неё чего только нет. Мила молодец, сама как мать героя устроена отлично и с другими делится, не жадничает.

Между тем запахи из кухни говорили об обратном. Меня подташнивало.

— Послушайте, мне очень неудобно, — ответил я, — но я абсолютно не знаю, кто вы и как ваше имя. Я вас вижу впервые.

— Они меня предупредили, — с горечью ответила старая притвора. — Это после того взрыва при прорыве. Ты должен быть здоровым, сыночка, ведь уже через месяц третья мобилизация. Смотри мне, — засмеялась она, — будь умницей и помни, что твоя мама тоже хочет норковую шубку, как у Милы. Ну-ка, дай-ка мне руку.

Она ловко надела мне на руку манжет тонометра и начала нагнетать воздух резиновой грушей. Внезапно почувствовав головокружение, я откинулся на диван и увидел, что с потолка на цепочке свешивается круглая металлическая коробочка, раскачивающаяся, как маятник. Я внимательно посмотрел на коробочку, в голове что-то взорвалось, и я провалился в пустоту.

 

***

 

Я открыл глаза и понял, что нахожусь дома. Точнее, я чувствовал, что нахожусь дома, ещё до того, как я открыл глаза — по особому родному запаху, по тому спокойствию на душе, с которым я проснулся. Я лежал в своей широкой, удобной кровати, среди подушек в вышитых атласных наволочках цвета старого кружева, а рядом со мной, на атласной простыне, лежала абсолютно голая, гладкая, длинная рыжая Белка. Она лежала на боку, повернувшись ко мне, и ласково смотрела на меня, смешно сморщив веснушчатый носик.

— Проснулся, наконец, солнце моё! — нежно сказала Белка и протянула ко мне свою изящную, длинную руку.

Белка была прекрасна, она вся светилась в лучах утреннего солнца, проникающих через чисто промытые стёкла огромного окна. Ажурный рисунок тюля, сквозь который проходили свет, отпечатался на её гладкой коже.

Чувство нежности  охватило  меня, я обнял Белку, начал целовать её всю, такую любимую и такую красивую, золотисто-бархатную, ароматную, свежую, весеннюю. Её рыжие волосы рассыпались по подушкам, лицо стало отрешённым. Белка со стоном вцепилась в меня своими золотистыми руками, обвила меня длинными ногами — кто бы мог подумать, что после пяти лет брака можно так любить.

Мы были очень счастливы друг с другом. Наш брак был задуман на небесах.

— Белка, моя дорогая Белка! — сказал я, немного придя в себя. — Мне было так плохо, мне снились кошмары, то тебя не было со мной, а то я и вовсе не узнавал тебя — видел и не узнавал. Подумать только — я во сне не мог узнать свою Белку! Думал, мол, какая хорошенькая девушка, но не узнавал.  Ты веришь, что мне такое могло присниться, а, Белка?

— Милый мой, дорогой, любимый, у тебя был жар, лихорадка, мало ли что приснится человеку во время болезни. Я всегда рядом с тобой, моя любовь, ты должен знать, помнишь же: в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас, я буду с тобой, мой любимый.

— Белка, Белка! Какое счастье, что ты есть у меня! Я именно сегодня утром понял, какое это счастье! То есть я всегда знал, что это счастье. Но после этого страшного сна мне стало понятно, что наша встреча с тобой была счастьем особым! Белка! Я никогда не расстанусь с тобой, я не смогу жить без тебя, ты знаешь это.

Знаешь, Белка, мне ещё никогда не снились такие сны, когда ощущаешь и запахи, и звуки, и встречаешь каких-то людей, которые не могут существовать на самом деле. Какая-то  облезлая старушка говорила мне «сыночка» и притворялась моей матерью, какие-то здоровяки не разрешали сидеть на уличной лавке, какие-то медики выкачивали из меня кровь… Бр-р-р-р, Белка, как хорошо проснуться в своей кровати, рядом со своей любимой и понять, что весь этот бред тебе только приснился.

— Да, счастье моё, всё позади, ты прекрасно выглядишь, ты почти здоров, это всё вирусы, они тоже живые, они любят весну и размножаются на весеннем солнце. Поспи ещё, дорогой, укройся тёплым одеялом и отоспись хорошенько. В кои века есть возможность поваляться в постели. А потом поешь —я оставила тебе еду на столе, ммм, сколько там вкусненького, — попей горяченького и опять в постель. А там и я вернусь. Не скучай, любимый!

Белка, совершенно голая и золотая, крутится по комнате, достаёт белоснежное пушистое полотенце из ароматных недр огромного гардероба, уходит ненадолго, и я слышу, как она поёт под душем нашу любимую песню «Обними меня» — и вдруг меня бросает в жар: я отчётливо понимаю, что петь эту старую песню опасно даже в душе. Но я удерживаю себя от желания вскочить и заставить Белку замолчать, ведь мы дома и нам здесь ничего не грозит.

Позже Белка появляется уже в своём большом крупной вязки голубом свитере и в джинсах-скинни, заматывая на шее огромный ярко-красный шарф, наклоняется надо мной, обдаёт меня запахом своих любимых духов, целует меня своими сладкими губами, ворошит мои волосы и убегает. Я слышу, как щёлкает дверь и, сладостно потянувшись, заворачиваюсь в одеяло и засыпаю.

Просыпаюсь я от звонка. Я накидываю пахнущий лавандой махровый халат, в полусне подхожу к двери и открываю её.

— Здравствуй, сыночка, — ласково говорит мне стриженная «а-ля гарсон» седая женщина в стёганом пальто из прорезиненной ткани, стягивая с головы чёрную шапчонку. — Сейчас мы с тобой вместе пообедаем!

Она целует меня, и я ощущаю исходящий от неё гадкий запах старого, давно не мытого тела. Сняв рыжие ботинки из замши, старуха проходит на кухню. Я плетусь следом, соображая, как потактичнее сказать ей, что я не знаю, кто она такая.

В кухне на столе на большом блюде лежат омерзительные, вываренные добела лягушки в зелёном колышущемся желе.

Содрогнувшись и сдерживая рвотный позыв, я отворачиваюсь к окну и вижу, как по двору размеренным шагом, сжимая в руках автоматы, в костюмах с маскировочным узором проходит дневной дозор.

А на подоконнике я замечаю бланк повестки на имя Алексея Сидорова с требованием явиться в призывной пункт в связи с началом третей мобилизации.