Рассказы

Карагач с мёдом и полынью

 

На автобусной остановке девочка Аня, десяти лет, плачет. Плачет так, как плачут и могут плакать только дети из-за чего-то крайне важного, кажущегося взрослым пустяком.

Бестолковая сорока-трещётка сидит на ветке и болтает безудержно, рассказывая сплетни-новости всем соседкам. 

Двое выходят из клиники репродуктивной медицины. У него опущены плечи и вид немного пристыженный, как будто все смотрят. А она, наоборот, выглядит очень весело, цветуще и улыбается. 

Большая, мыслящая всё, понимающая собака смотрит вверх, на небо. В ухе у неё болтается зелёная бирка — маркер бездомности. Собака вскоре пойдёт за три квартала отсюда и будет сидеть дальше возле местной чайханы ToshKent, пока заботливый узбек-повар не вынесет ей мясные объедки. А сорока, как водится, разнесёт всем эту новость на хвосте. 

Я уберу прошлогодний мусор в саду, нагородив на входе гору огромных чёрных пакетов. Мы заготовим опилок из стволов и веток старого карагача, что были спилены коммунальщиками по соседству, смешаем их с мёдом и полынью — получатся чудесные аромапалочки. Мы будем жечь их, и я буду вспоминать всякое и писать новые тексты, разные. Про простуженные вагоны, укушенный пейзаж за окошком, про людскость, про бабье лето и обиженных баб, про бородатых таксистов-кыргызов на «Алтын-Орде» и про хлеб. Про то, какими мы приходим в этот мир и какими уходим из него. 

Карагач с мёдом, старый карагач, даже после смерти давший нам что-то новое, чадит потихоньку приятно и чуть саднит в горле. 

Когда в мире внезапно становится пусто, очень страшно понимать, как часто ты угадываешь будущее. 

Предрассветным часом на небе сидит звёздочка, с кем-то говорит и курит. Её собеседник — это, наверное, месяц май, подлец, лишь поводит перешибленной бровью. 

Так и скоро ночь пройдёт. 

Раковая опухоль войны досюда пока что не добралась.

 

Азан

 

В самом начале нашего трёхмесячного срока в маленькой комнатке, расположенной почти под куполом самой главной мечети города, ранним утром звучит азан. 

Акустика просто бешеная. Красиво. Веками тканая ткань текста. 

Это не потеря. Это избавление. Ломтик июльского неба в окошке. Жаркий сон яблони. 

 

Это кошка и её тень

Сохнет бельём на ветру.

 

Аллаху акбар, Аллаху акбар

Ашхаду алля иляха илля-Ллах

Ашхаду анна Мухаммадан расулю-Ллах

Хайя ’аля-с-саля

Хайя ’аля-ль-фалях

Ас-салату хайрун мина-н-наум

Аллаху акбар, Аллаху акбар

Ля иляха илля-Ллах

 

Мы зароемся в свои норы. А осенние нотки появятся только ближе к октябрю.

Молитва лучше сна.

 

 

***

На З, Ж, Ш, Ч, Ц и С. И немного на Х. 

Город пылает, чадит, изнывает сорокапятиградусной жарой на раскалённом асфальте. Азия жарится на солнечной сковородке. На благословенной земле Хорезма ночью, бывает, от дневной жары знобит. И это ещё до Узбекистана, до Хивы не добрался. Не доехал ещё. 

Самокаты, брошенные на стоянке, и выносливые курьеры. Корабли пустыни современности. Никто, кроме курьеров, кажется, этот зной не может перенести так, как полагается. Но они что-то обо всём знают тайное, почти сектантское. Как выжить. 

Аламединский рынок встречает цветастым шмотьём и мясом. 

Гостепреимно распахнутые кондиционеры в магазине.

— Ассаламалейкум, брат, возьми водички и хлеба. 

И постоянно стреляют сигареты. Иногда это похоже на призраков Цоя из финальной сцены «Иглы». 

Незазорно. Но чекушку не оплачу. Нечего в жару бухать. Здоровье ни у кого не железное. Лучше ещё пожить. 

Балмұздақ, квас. Айран не люблю: желудок занозит. Лучше чечил. И чёрный горячий чай. 

Большой Чуйский канал: если найти укромное место, то можно и искупаться. Но главное — глубоко не лезть: затянет. Всё-таки гидросооружение. Небезопасно. Течёт быстро.

Карагачовая роща встречает свежестью. Железные ворота домов на солнце такие горячие, что к ним невозможно прикоснуться. 

Ночью город и окрестности просыпаются. И все вокруг ждут и жаждут исцеляющей грозы.

О господи-боже, как же здесь жарко. О Аллах! О мама! О святая мысык.

 

***

В детстве мы верили в приметы.

Если потревожить паучка, то будет дождь.

Паучки-косиножки жили в стенах нашей пятиэтажки. Мы вытаскивали их из щелей, забитых строительной паклей, собирали в спичечные коробки, а потом устраивали с ними забеги и ставили на этот тотализатор по две копейки. 

А потом шёл дождь. Летняя гроза с ливнем. 

По радио тогда передавали песню «Ядерному миру — нет, нет, нет!». И радио тогда ещё слушали. Оно было одно, и выбора не было. 

Впрочем, выбор всё-таки был. Если поймать шмеля на кусте шиповника, его тоже можно было посадить ненадолго в спичечный коробок, и это было природное радио. 

Я люблю субботы: по субботам меньше дёргают. Можно настроить агента, который соберёт для тебя все радио в мире, какие ты хочешь, а не одно. На выбор. 

Если сделать двенадцать тысяч шагов вокруг Сайрана, то можно вспоминать людей. И это тоже как радио, только в голове. По нескольку шагов на каждого человека. 

Сегодня будет дождь.

 

***

В тринадцатую ночь месяца Сафар звучат Фаджр, Зухр, Аср, Магриб и Иша. На западном горизонте исчезают сумерки, наступает настоящая ночь и длится до рассвета под звуки сверчка, затаившегося где-то в щелях кирпичной стены. 

Белая, почти снежная по окрасу кошка-мультяшка вышагивает по кромке крыши. 

На бывшей для нас когда-то изнанке мира заканчиваются прежние нарративы, и я ловлю себя на том, что не хочу, чтобы эта красота исчезала. 

Внезапно оказывается, что сквозь твои тёмные стёкла небо не того цвета. Стоит лишь остановиться. 

Раббана атина фид-дунья хасанатан ва филь-ахирати хасанатан ва кина азабан-нар. Господь наш, даруй нам благо в этом мире и благо в мире вечном и защити нас от мучений Огня. 

Сунна и Нафиль. Просто спаси меня от меня. 

 

***

Когда ты доедешь до Еревана, обязательно нужно обнять всех тамошних котяток и котятесс. 

Заласканная кошка сидит на руках: ну как же ей повезло! С кошками такое иногда бывает: кто-нибудь (о, какой же это счастливый случай!) внезапно вытаскивает тебя, ободранного и голодного, из подворотни и даёт тебе сытую жизнь, наполненную теплом, смыслом и любовью. 

Так бывает иногда. 

Вот и наши принцессы с планеты Мэо: кошачьи мысли в глазах светятся. Теплота человеческая мысли зажигает.

Нужно выйти за хлебом. Лень переодеваться,

 

весь в кошачьих волосах

с рваными карманами

кошкины улыбки

счастье на глазах 

 

Когда-нибудь мы состаримся, мы и наши кошки. Надеюсь, они не будут болеть, и мы не будем болеть. 

Дядя ветер заходил в гости. Сказочная радуга над городом,

 

ветер тёплый

повреждение, смерть,

на рабочем столе иконка,

философская суета

гладить кошку,

трепать понарошку,

шукать за ухом кота

 

Обязательно нужно обнять всех тамошних котяток и котятесс, когда ты доедешь до Еревана.

 

***

Я не люблю нейтральные слова. Если погружаться в воспоминания, во всё, с тобой произошедшее, то начинает не хватать воздуха. Лучше не перелистывать эти страницы бесконечно. 

Мне приснилась собственная смерть. Крайне неприятный был сон. Под утро такое иногда бывает.

Не дождётесь!

По утрам на цветы прилетают то ли птицы, то ли бабочки-бражники. Садятся на жимолость, и тогда можно их как следует разглядеть. В городе, который никогда не бомбили, ветер срывает с ветвей молодые, ещё неспелые яблоки. Я завариваю их в чай: если просто так есть, то ещё кислые. А через месяц уже поспеют, и мы будем делать из них вкуснейшие пироги и яблочный уксус. 

Этому городу две тысячи лет. 

Жизнь кричит: вороны где-то на ветках и коты в кустах. Облака плывут сверху вниз. Речка течёт. Жарко. 

Наверное, поэты — это почти как люди. И вся плоть — трава. 

 

***

Мы сегодня тащили с рынка цветок. Это был не мирт, как у Леона и Матильды, — другой. Но ситуация была несколько похожей и чуть комичной. 

Отягощённый мешком овощей, фруктов и тяжестью входящих сэмэсок с той стороны, я запутался в лабиринтах рядов со шмотками и никак не мог вывести нас на свет. Я был довольно сильно раздражён. Цветок иногда волочился листьями по земле и асфальту. Зелёный свет не давали. 

Да, это было чем-то похоже. Очень контрастно посадить цветок в горшке прямо в кирпичную стену — и он будет жить в окне твоей маленькой квартирки. Такое олицетворение нашей бессмысленности. 

Если кто-нибудь после нас его отсюда не выкинет, то это будет новая надежда. В старой кирпичной стене иногда прорастает то, что мы до этого вообще не видели.

Амаль. Как-то так это должно называться. 

 

Гранийа подъездного пути

 

Иногда подумаешь так: эх, уехать бы на родину Василия Макаровича! Писать книги, сценарии, пить самогон, париться в бане, ходить на ближайшие горки, сидеть на бережку и жить, жить, жить. 

Чувствовать, как пахнет можжевельником и яблоней после дождя. На горе Пикет искать сорочьи гнёзда. 

Гулять по старой железнодорожной ветке и долго стоять у знака границы подъездного пути. Изнанка мира. Стальной стрелочный профиль. Место для остановки. 

Во время великой воды в белой реке Катуни грязевой поток поднимается: на десять метров, на пятнадцать, сметая всё на своём пути, разнося в щепки ветви и стволы вековых сосен. Всё живое стремится подальше от этого месива, наверх, в горы. А всё, чему суждено умереть, погибает, растворяется. Серо-коричневая грязь смывает сама себя и уходит дальше, постепенно становясь новой природой и исчезая, сходя на нет. 

Горная вода мелькает, мельтешит, рябит, поднимается со дна. 

Придёт вода. Нужно просто знать, что это продлится всего две недели. А потом всегда наступает лето.

 

Духов день

 

Память детства — сильнейшая вещь. Чем дальше — тем ярче. Ничем не перебьёшь.

Если спросить: «Как человек умер?», то вам не всегда и не всякий ответит.

Не всякий ответит и кто были семь его предков.

Говорят, человек повинен перед собственной смертью: если забрали, значит, пора.

У арабов есть такая традиция: дарить друг другу молоко.

Млечный Путь.

Духов день.

В истинном исламе принято: когда человека хоронят, делают могилу из глины. И из глины же ставят звезду над. За три года звезда превращается в прах. Тело и память смешиваются в глину. Развеется. Человека глина отпускает. Человек вообще сделан из глины. 

И это великая просто вещь. 

 

***

Впрочем, я, наверное, всё-таки знаю, что со всем этим сделать. Я перееду ещё раз. И ещё, и ещё, если понадобится. И тогда моя эмиграция превратится в море. Я когда-нибудь состарюсь, напишу десяток книг, буду сидеть на веранде собственного дома с бутылкой мартини и смотреть на тёплое море. А позади будут прожитые годы, переживания, люди — как следы на песке. Нет, мне не будет всё равно! Но только ветер, море, чайки. 

О да! Я переселюсь в маленький городок у моря и буду писать. На Хемингуэйя я не замахиваюсь, а то скажут, что совсем зазнался. Я проживу ещё долгую жизнь, как каменщик Симон (не зря же он именно каменщик!) из одной хорошей книги, и на мои проводы в моём доме соберутся все женщины, которых я когда-то любил. Конечно, на это сложно надеяться, такого и не будет, но могу же я поиронизировать — так звучит красивее. И мне на самом деле плевать будет на то, какого цвета у меня уши. 

О, как я буду писать до этого момента, пока я ещё не умер! Самозабвенно и с восторгом: с упоением зрелости, с пониманием бедности, с уважением к старости! Я буду писать, и сверху мне на голову, прямо с неба, упадут три яблока. Одно из них я тут же съем, второе съест жена, любимая, а третье я засушу в маленькой стеклянной банке с плотно закрытой крышкой. Оно будет стоять на полке на стеллаже, как мумия, как оракул, как скрученная сухая грудь мироздания. Будет стоять, пылиться и останется там стоять, даже когда нас уже не станет. 

Обязательно нужно, чтобы что-то такое осталось. Чтобы было кому показать потом эту банку. И чтобы кто-то заговорил боль: ш-ш-ш-ш-ш... 

«Ведь не бывает случайных встреч. Каждая чему-то нас учит.

Не бывает случайных расставаний.

Каждое забирает крупицу нашей души.

Всякая горесть делает нас сильнее. Иначе не бывает!

Всякая радость ничего не просит. Она остаётся с нами навсегда».

 

Рада (белый смех, собачий лай)

 

Я не нашёл фото, но нашёл чужое, похожее, практически один-в-один.

В детстве у меня была немецкая овчарка. Именно моя была, я за неё отвечал как бы. Настоящая, классическая, с чёрной шерстью. Не путайте с восточно-европейской: у восточников шерсть палевая, а чёрные были выведены в нацистской Германии и служили в частях СС. Крупная, быстрая, с реакциями как у волка: если зубами хватанёт — берегись!

Её звали Рада. На дворе были девяностые — самое опасное время. Стреляли. Мы только переехали в новую квартиру, и сами достраивали дом и занимались отделкой. Лифт не работал, в подъезде не было света, девятый этаж, на девятом заселились три квартиры, и до четвёртого — никого. Самые лихие времена, у всех железные двери в полпальца толщиной, и в каждой квартире — по крупной собаке. Тогда мы её и взяли, ещё щенком.

Выросла она быстро; мы переехали весной, и за лето она превратилась в довольно крупного волкодава. С ней было нестрашно: вокруг стройка, гаражи, а ещё дальше, за кладбищем, — военный полигон, любимое место для прогулок. 

Расточительные вояки тогда много стреляли на этом полигоне; военное училище было рядом, и мы, пацаны десяти-одиннадцати лет, перелазили через полигоновскую колючку, пробирались сквозь траву метра два ростом и собирали болванки от танковых снарядов, гильзы и неотстрелянные патроны от калашей. Болванки сдавали в металлолом, и это был настоящий бизнес. Из гильз делали всякие сувениры: брелки, подставки под кружки, кастеты… А целые патроны продавали заезжающим специально бандюжкам: те ценили товар высоко, платили долларами — по сотке за десяток, и продавцов никогда не трогали, зная, что если обидят кого, то больше ценный товар этот им никто никогда не продаст.

Я надрессировал Раду искать патроны. У меня до сих пор в ушах стоит собачий лай, когда она находила патрон, и белый наш детский смех: смотрите, уже двадцать штук насобирала! Двести баксов — можно жить.

В один из очередных походов на полигон она убежала, бегала где-то дня три, обожралась какой-то падали и вернулась домой нагулявшаяся и довольная. Мы думали, что щенков принесёт, но не случилось.

После этого она заболела: началась эпилепсия. Стала заваливаться в припадках: сначала раз в неделю, потом два, потом каждый день, а потом и в день по два раза. Ветеринары не помогли.

Так продолжалось где-то больше года, и в один весенний солнечный день — это было второе марта, помню, на следующий день после убийства Листьева, — я пришел домой из школы, а собаки нет.

Отец взял грех на душу.

Переживал я сильно: я мягкий в детстве был, домашний. И уже спустя тридцать лет внезапное было: брат приехал — мы сидели, воспоминания перебирали всякие — и спрашивает: ты, говорит, не знаешь, куда Рада делась? Убежала? 

Я говорю: нет, не убежала. Папа её…

И тут брат заплакал.