Пока поют сиды

— Итак, вы утверждаете, что скрывались от призывной комиссии в некоем месте, которое называется «Тир-на-Ног»?

Врачу около тридцати пяти лет — возраст угасания. На нём поношенный белый халат, накинутый прямо поверх военной формы. В петлицах — знак военного медика: стилизованный жезл Асклепия, обвитый змеёй. Погоны я не вижу, но могу предположить, что звание не ниже майора. На столе перед врачом лежат деревянный самолётик и медная монета номиналом в один грош.

— Именно так, — легко соглашаюсь я. — Ещё они называли это место страной вечной молодости.

— Это поэтическое название или?..

— Не могу точно сказать. Но за время пребывания там я ни разу не видел взрослых.

Наша беседа длится уже второй час, и, если честно, это порядком утомляет. После того как меня сцапал военный патруль, я был уверен, что все медицинские формальности займут максимум двадцать минут, а потом меня прямо в наручниках отправят в Украину, и уже обдумывал варианты побега.

— Расскажите ещё раз, как вы попали в это место.

— Началось всё двадцать шестого мая двадцать шестого года. Нас не выпустили в Казахстан. Ну, знаете, федеральный закон сто четырнадцать с дополнениями от двадцать третьего года. Пришла повестка на госуслуги, и с этого момента ты пушечное мясо, обязанное сдохнуть ради чьих-то амбиций. Развернули прямо на границе, а вдобавок ещё и военкому позвонили. Я ещё уйти не успел, снаружи у двери стоял, поэтому услышал свою фамилию. Пограничник по телефону сообщал, что была попытка пересечь границу и номер моей машины. Дорога к пункту пропуска одна — мимо поста ДПС не проедешь. А у меня полноприводная «Нива», вот я и решил свернуть на холмы, стороной неприятности объехать.

— А спутники вас поддержали?

— Со мной ехали Дун и Лада. Дун — это сокращённо от Дункан, он всем говорит, что какой-то пра-пра-пра у него был родом из Шотландии, но я думаю, что его предки просто пересмотрели «Горца» и слегка сдвинулись на этой почве. Ему тоже пришла повестка, поэтому он меня полностью поддержал. Лада — девушка Дункана, у них большая, чистая любовь: куда он, туда и она.

— И что было дальше?

— Мы выключили телефоны, вынули из них батареи — это предложил Дун, — чтобы нас не нашли по геолокации, и поехали куда глаза глядят. Глаза глядели в сторону от Казахстана, чтобы не попасть в лапы к пограничникам. Сначала тянулись поля, которые мы объезжали по меже, потом начались холмы. Изначальный план заключался в том, чтобы выскочить на второстепенную дорогу и уже по ней выехать на трассу за постом, но то ли мы укатили не туда, то ли дороги в этой местности встречаются существенно реже, чем ожидалось, но к вечеру мы очутились в какой-то первозданной глуши. Остановились около небольшой рощицы с родником, Лада хотела включить смартфон, чтобы определить местоположение, но Дун её отговорил. Мы достали из багажника палатку: у нас нет в Казахстане родственников, и мы первое время рассчитывали ночевать в ней, если не удастся снять комнату. Дун с Ладой легли в палатке, а я остался спать в машине.

— В «Ниве»?

— Согласен, неудобно, но я в детстве часто выезжал с отцом на рыбалку, привык спать в машинах. У нас в семье был Opеl Insigniа, отец пригнал его из Германии ещё до санкций. По сравнению с «Нивой», — конечно, воплощённый комфорт.

— Итак, вы легли спать...

— А дальше я уснул. Срубило моментально, словно раз — и выключили свет. Проснулся под утро: захотелось отлить. Дун с Ладой сопели в палатке, холмы окутал туман. Такой тяжёлый, вязкий, в котором ничего не видно уже за несколько шагов. Я зашёл в рощу и заблудился.

— Вы говорили, она была небольшой.

— Да, вечером мы почти объехали её на машине. У меня возникло ощущение, что за ночь роща существенно выросла. Я имею в виду площадь, а не высоту деревьев. Когда я попытался вернуться к машине, то просто не смог её найти. Я блуждал самостоятельно, мне не хотелось будить ребят. Они опять стали бы смеяться, начни я кричать, находясь в десятке метров от них.

— Такое уже случалось раньше?

— Да, однажды я заблудился в общежитии института. Там сложные коридоры, и я выглядел, мягко говоря, странно. Я кричал имена друзей, а из комнат выглядывали незнакомые студенты. Потом меня всё-таки отвели к нужной двери, но это было крайне неловко.

— Вы были студентом? Какая специальность?

— Инженер AR-систем. С детства мечтал быть разработчиком дополненной реальности. Поступил в институт и даже окончил первый курс на отлично. А к концу второго до нас дотянулись загребущие лапы военкомата. Сначала, конечно, приезжали зазывалы, рассказывали про специальный контракт в войска беспилотных систем. Но среди айтишников дураков нет, никто на это не повёлся. Тогда институт отменил отсрочку для студентов, и всем пришли повестки.

— Как вы вышли из рощи?

— Огонёк. Дело в том, что я оставил в салоне «Нивы» включенный фонарик. Китайский, светодиодный, с мощным аккумулятором и несколькими режимами. Я заметил огонёк, подумал, что вижу машину, и побежал в ту сторону. Я осознал свою ошибку, когда отбежал уже на сотни метров. Думаю, я принял за фонарик светлячка. А потом начало светать, деревья расступились, и я вышел в город. Ничего особенного: белёные саманные дома, чистые улочки, фонарные столбы, люди. Но я понял, что уже не в России.

— Потому что на улицах не было взрослых?

— Потому что я не услышал мата. Знаете, в моём родном городе мат звучит на каждом шагу: от детей, от взрослых, от стариков, от мужчин, от женщин, даже от попугаев. Кажется, в России мат стал частью общественного сознания. В Тир-на-Ноге люди более вежливые, выругаться для них означает покрыть себя позором. Я слышал историю о сиде, который был изгнан за то, что в публичном месте неуважительно высказался о девушке.

— Там говорили на русском языке?

— Знаете, сейчас я не уверен. Будучи в Тир-на-Ноге, я даже не задавался этим вопросом. Я понимал все слова и мог говорить сам, но был это русский или какой другой язык, понимание которого было вложено волшебным образом мне в голову, сейчас я сказать не могу. Но даже если это и был русский, он был иной: чистый, высокий, без мата и вульгарностей. Порой мне казалось, что я слышу в нём украинские нотки.

— Итак, вы вошли в город...

 

***

 

Роща расступилась внезапно. Вниз по склону холма убегала едва заметная тропинка, огибая заросли орешника и большие серые валуны, почти целиком ушедшие в землю. По обе стороны росла высокая трава, украшенная белыми зонтиками дягиля и жёлтыми кляксами цветущего зверобоя. Стрекотали кузнечики. Воздух пах малиной и яблоками. Казалось, я перешагнул из весны в середину лета.

За поворотом показался первый дом. Небольшой, с белёными саманными стенами и горбатой черепичной крышей. К крыльцу была придвинута деревянная бочка для дождевой воды, рядом лежало опрокинутое ведро, под навесом сушились пучки каких-то трав. 

Чуть ниже по склону стоял ещё один дом. Его окружали разросшиеся кусты смородины и две старые груши. 

Потом тропинка снова петляла между кустами, и дома исчезли из виду. За следующим поворотом начался яблоневый сад. На нижних ветвях висели крупные зелёные яблоки, а выше, среди молодой листвы, белели свежие цветы. Я остановился и несколько секунд смотрел на деревья, пытаясь понять, что в них неправильного. Потом сообразил: яблони не могут одновременно цвести и плодоносить. 

Первого ребёнка я заметил возле каменной ограды. Мальчишка лет десяти сидел на плоском валуне и болтал ногами. Светлая рубашка была расстёгнута, на левом плече тянулась длинная царапина, уже затянувшаяся тонкой розовой коркой. Сандалии выглядели слишком большими, а один ремешок был вставлен не в то полукольцо. Он молча проводил меня взглядом. Через пару минут я увидел девочку. Она стояла под деревом с плетёной корзиной в руках. У её ног лежало несколько спелых груш. 

Потом детей стало больше. Чернокожий мальчик в красной футболке с почти стёршейся белой надписью «I♡NY». Рыжая девочка с двумя косами, перевязанными разными — красной и синей — ленточками. Подросток неопределённого пола с веснушками, в выцветшей джинсовой куртке с закатанными до локтей рукавами. Мальчик азиатской внешности с деревянным самолётиком, у которого не хватало одного крыла. Они просто стояли и молча смотрели. Это было страшно.

Краем глаза мне почудилось, будто над тропинкой быстро скользнула широкая тень. Я вскинул голову, ожидая увидеть птицу или облако, но небо над холмами было пустым. Ни единого облачка. Только густая весенняя синева. Когда я снова опустил взгляд, дети всё так же стояли вдоль тропинки. Но что-то неуловимо изменилось. Я не сразу понял, что именно. Они больше не смотрели на меня, их глаза помутнели. И только тогда я услышал песню. Тихий женский голос лился со всех сторон. Я не смог бы сказать, доносится он из-за холма, из рощи или с другого конца долины.

 

Люли, люли, дрёма бела,

Соне носи до зорела.

Мати кличе, лада тиха,

Верей, верей до домиха.

 

Спива, спива тиха мора,

Доме ближе, ночи скоро.

Мати вида, дити спита,

Свете хода до привита.  

 

Месец свети, серо око,

Зирки схованы высоко.

Ветре дует, тихо веет,

Мати дити лаской греет.

 

Шепче сида травен морок,

Сивы туман йде из мора.

Широ холмы, вечна шина,

Верей, верей, злата сина.

 

Вала, вала, морска пена,

Спива, лада, в ночи тена.

Ясен, тёрн и дуб старина,

Храни, храни, злата сина.

 

Широ холмы, вечны свети,

Шепче огни стары вети.

Ветре дует до рассвета,

Лада спива, песна спета.

 

Последние слова ещё плыли в воздухе, когда дети начали расходиться.

Первой ушла рыжая девочка. Красная и синяя ленточки тихо качались в такт её шагам, и она, не глядя по сторонам, зашагала к ближайшему дому. Следом двинулся чернокожий мальчик. Потом один за другим потянулись остальные дети. Маленький азиат всё ещё держал в руке деревянный самолётик. Сделав несколько шагов, он разжал пальцы. Игрушка упала в траву, сухо хрустнуло дерево. Второе крыло отломилось и откатилось в сторону. Мальчик даже не повернул голову. Идущая следом девочка уронила корзину. Та опрокинулась, груши покатились по склону, подпрыгивая на кочках. Она продолжала идти, будто ничего не произошло. Я хотел её окликнуть, но слова застряли в горле.

— Привет. —  Голос прозвучал совсем рядом.

Я обернулся.

Невысокий парень в синей панаме стоял прямо посреди тропинки. Через плечо у него была переброшена небольшая кожаная сумка с металлическими кольцами. Ремень был коротковат, и сумка смешно топорщилась. Из-под панамы выглядывала копна золотистых волос. 

— Салам, — почему-то ответил я, хотя он совсем не походил на казаха.

Первая мысль была простой: мы каким-то образом проскочили границу. Пожалуй, только этим я ещё мог объяснить и незнакомую песню, и пёструю детвору, и всё усиливающееся ощущение, что привычный мир остался где-то позади. 

Я оглянулся. Дети уже ушли. Только на траве лежал деревянный самолётик с обломанными крыльями, а чуть дальше, между кочками, желтели рассыпанные груши.

— Простите, — спросил я, — что здесь происходит?

Он улыбнулся.

— День подходит к вечеру. Дети возвращаются домой.

— А песня?

— Какая песня?

Я прислушался, но услышал лишь шелест ветра.

— Женщина пела.

— Вечерняя колыбельная.

Он сказал это мимоходом, будто речь шла о звоне деревенского колокола или сигнале школьного звонка.

— Её поют каждый вечер?

— Конечно.

Он взглянул на меня с лёгким недоумением, не понимая, что именно кажется мне странным.

Я перевёл взгляд на небо.

— Но сейчас же утро?

Он проследил за моим взглядом, посмотрел на низко висящее солнце и слегка улыбнулся:

— На той стороне холмов — да. Но вы же прошли через рощу.

Пока я искал, что ответить, он слегка склонил голову:

— Если ваш путь не требует спешки, окажите честь стать моим гостем. Примите хлеб, очаг и кров, которые древний обычай велит предложить всякому путнику, пришедшему в Тир-на-Ног, страну вечной молодости и блаженства.

Я на мгновение задумался. Отказаться от такого приглашения было бы невежливым.

— Благодарю, — сказал я, слегка наклонив голову. — С радостью принимаю ваше гостеприимство.

Он ответил лёгкой улыбкой, словно именно этого и ожидал.

— Простите, — сказал я, — я даже не знаю, как к вам обращаться.

Он слегка склонил голову:

— Моё имя Айдан. Я из народа сидов.

— Сидов?

— Так нас называют люди.

Я представился в ответ.

Мы пошли по тропинке вверх. Мысли всё время возвращались к одному вопросу: где же я оказался? Может быть, какой-нибудь закрытый этнографический посёлок? Люди, сохранившие древний язык и обычаи? Но зачем тогда весь этот спектакль с вечерней колыбельной на рассвете? Какой-нибудь фестиваль исторической реконструкции или большой слёт ролевиков? Это хотя бы объясняло одежду, странные приветствия и незнакомый язык колыбельной. Наверняка его просто придумали для игры. Но мне эта версия не нравилась. Не хватало палаток, машин, электрических проводов. Пластиковых бутылок, без которых не обходится ни один подобный фестиваль. И главное — не было наигранности. На слётах ролевиков всегда чувствуется игра. Кто-то фальшивит, кто-то украдкой достаёт телефон, кто-то поправляет съехавший костюм. Здесь этого ощущения не было.

Тропа поднялась на пригорок, впереди показался холм, и сразу все реалистические версии происходящего исчезли. Вершину холма венчал дворец.

Сначала я увидел только одну башню — тонкую, уходящую высоко в небо. Потом из-за крон появились ещё две, потом ещё. Они были такими светлыми, что казались серебряными. Солнечный свет ложился ровно, без ослепительных бликов, казалось, что башни сотканы из холодного сияния. Сам дворец выглядел воздушным: высокие арки, открытые галереи, узкие мостики между башнями. Я попытался представить, сколько людей может жить в таком месте. Десятки? Сотни?

Тропа вывела нас на вершину холма. Отсюда город казался ещё меньше. Несколько домов тонули в зелени садов, а за ними до самого горизонта тянулись холмы, словно море, покрытое рябью.

Айдан поднялся по широким каменным ступеням и взялся за массивное бронзовое кольцо. Тяжёлая дубовая дверь открылась без скрипа. Внутри оказался просторный зал, залитый тёплым светом. Высокие окна выходили на запад, и солнце, которое всего несколько минут назад я видел совсем в другой части неба, теперь медленно опускалось к горизонту, окрашивая стены закатным серебром. Стены были украшены гобеленами, на каждом из которых была изображена битва. В дальней части зала, напротив входа, в каменной нише горел очаг. Перед ним оставалось свободное место, а по обе стороны тянулись длинные столы, за которыми сидело не больше дюжины сидов. Кто-то разговаривал вполголоса, кто-то смеялся, кто-то слушал музыку.

Моё появление не осталось незамеченным. Разговоры стихли. Все взгляды обратились к нам. 

Музыка продолжала течь. Девушка с небольшой арфой легко перебирала струны. Рядом высокий юноша вёл мелодию на странном инструменте, похожем одновременно на домбру и лютню, а третий играл на вполне узнаваемой виолончели. Мелодия казалась удивительно знакомой. Если бы Иоганн Себастьян Бах однажды оказался в подобном месте, наверное, он написал бы что-то похожее.

Айдан сделал несколько шагов вперёд. Разговоры смолкли окончательно.

— Друзья, — произнёс он негромко, — сегодня древний обычай привёл к нашему очагу путника. До тех пор, пока он делит с нами хлеб, очаг и кров, никто не вправе причинить ему вред словом, делом или помыслом.

По залу пронёсся едва ощутимый ветерок. Он скользнул между столами, коснулся гобеленов и исчез так же внезапно, как и появился. В то же мгновение пламя в очаге вспыхнуло чистым серебром, словно огонь на миг стал лунным светом.

Айдан слегка склонил голову:

— Клятва принесена и услышана.

Айдан указал мне место за столом у очага. Передо мной поставили деревянную тарелку с ломтем свежего хлеба, кусок запечённого мяса и чашу с тёмным напитком.

Мясо, приготовленное безо всяких соусов и специй, оказалось на удивление нежным. После первого же куска рот наполнило сливочно-ореховое послевкусие. Хлеб был тёплым, с хрустящей золотистой корочкой, а эль порадовал ароматом лесных ягод. 

Я окончательно потерял счёт времени. Сиды говорили негромко, вспоминая события, похожие на легенды. Порой кто-то смеялся, иногда над столом сгущалась тишина.

Музыка менялась незаметно. Арфа вела мелодию, к ней присоединялись глубокие голоса других струнных инструментов, а домбра вплетала в общее звучание лёгкий, почти незаметный голос степи.

Передо мной появлялись новые блюда, менялись чаши, звучали имена, которые я не запоминал. Я слушал рассказы сидов, смотрел на лица людей, казавшихся молодыми, но помнивших ушедшие века, и постепенно странность происходящего перестала удивлять меня.

Проснулся я от падающего в высокое окно солнечного света. Несколько секунд я лежал неподвижно, не понимая, где нахожусь. В памяти ещё звучала вечерняя музыка: казалось, будто я слышу далёкий перебор струн. Но стоило открыть глаза, как мелодия пропала.

Комната не походила на спальню, скорее это была библиотека. Вдоль стен тянулись высокие, почти до самого потолка книжные полки. В центре стояли несколько глубоких кресел, низкий столик и длинная кушетка, на которой я и лежал. Окно было распахнуто, из него тянуло свежестью трав, где-то на холмах перекликались птицы. Я встал, подошёл к шкафу и пробежался пальцами по книжным корешкам: ткань, кожа, пропитанное лаком дерево, пергамент. Наугад вытянув один из томов, я попытался прочитать название. Сперва мне казалось, что ещё чуть-чуть, и буквы вот-вот сложатся в понятное слово, но стоило задержать взгляд, как это ощущение исчезало. Символы дрожали и теряли очертания. Я потёр глаза и попробовал ещё раз. Ничего не изменилось. Мелькнула мысль, что я ещё не совсем пришёл в себя после вчерашнего вечера. Похоже, напиток оказался крепче, чем казалось.

Во дворце было тихо и пустынно. Только в глубине здания едва слышно звучали струны: кто-то перебирал их, настраивая инструмент. Я вышел наружу.

Утро выдалось ясным. С вершины холма открывался изумительный вид на долину. Среди фруктовых садов стояли небольшие саманные дома с горбатыми крышами. Сушилось выстиранное бельё, копошились куры. Если бы не серебристые башни дворца за моей спиной, всё это можно было принять за обычный южный посёлок. Я облокотился на невысокую каменную ограду. Странное место. Дворец, достойный короля, в котором всего несколько обитателей. И живущие у подножия холма дети.

Любопытство пересилило. Я спустился по узкой тропинке, петляющей между валунами и кустами шиповника. С каждым десятком шагов голоса, доносившиеся снизу, становились всё отчётливее. Теперь уже можно было различить детский смех, скрип калитки.

Рыжая девочка сидела под грушей, положив на колени большое зелёное яблоко. Кончиком короткого ножа она длинной лентой снимала с него кожуру. Чуть поодаль чернокожий мальчик в красной футболке мастерил что-то из тонких прутьев. Остальные устроились прямо на траве. Перед ними лежало расстеленное льняное полотенце, на котором горкой были сложены лепёшки, груши и несколько яблок.

Первой меня заметила рыжая. Она подняла голову, улыбнулась и подвинулась, освобождая место рядом с собой:

— Садись.

Я присел на траву.

Мальчик азиатской внешности, не выпуская из рук деревянного самолётика, крылья которого сегодня выглядели почти целыми, молча выбрал самое большое яблоко и протянул его мне.

— Спасибо.

Он кивнул, положил яблоко мне на ладонь и тут же снова занялся самолётиком. Провёл пальцем по крылу, слегка подогнул кончик, прищурился, словно примериваясь к следующему запуску.

Я впился зубами в сочную мякоть яблока.

— Вчера мы так и не познакомились, — сказал я, когда яблоко было съедено. Потом представился.

— Белка. — Рыжая девочка лукаво прищурилась и грациозно склонила голову.

— Уголёк, — улыбнулся негритёнок, сверкнув белоснежными зубами.

— Ками, — произнёс азиат, приподняв самолётик над головой.

— Воробей.

— Кнопка.

— Заноза.

Я невольно улыбнулся.

— Похоже, настоящих имён не будет?

Белка пожала плечами:

— Мы их не помним.

Я перевёл взгляд на остальных, ожидая, что кто-нибудь засмеётся или скажет, что это шутка. Но Уголёк только молча откусил яблоко, Ками продолжал что-то сосредоточенно подправлять в своём самолётике, а Воробей неторопливо разламывал лепёшку.

— Никто? — спросил я.

— Никто, — ответила Белка. 

— А самолётик ты сам вырезал? — спросил я.

Ками просиял.

— Конечно, сам. Айдан сначала не разрешал нож брать, говорил, палец отрежу. А я не отрезал. Только один раз. Совсем чуть-чуть. Потом научился.

— Врёт, — сказала Белка. — Он до сих пор режется.

— Это потому, что дерево твёрдое.

— Потому что ты торопишься.

— Зато летает дальше всех!

— Потому что ветер был.

— Никакой не ветер!

Он уже собирался снова доказывать своё, но Белка вдруг махнула рукой:

— Всё равно скоро некогда будет самолётики запускать.

— Почему? — спросил я.

Она пожала плечами:

— Ну... Вдруг нас опять призовут.

Ками сразу перестал улыбаться.

Уголёк молча ковырнул палочкой землю.

— Куда призовут? — спросил я.

Белка посмотрела на меня с лёгким удивлением.

— На охоту.

— А что это?

— Не знаю.

Она ответила так быстро, что я даже не сразу осознал смысл.

— Как «не знаешь»?

— Ну не знаю. Никто не знает.

— Почему?

— Мы не помним, — ответил Уголёк. — Возвращаемся, а помнить нечего.

— Совсем?

Белка нахмурилась, почесала затылок.

— Помню, что уходила. Потом будто спала. А потом проснулась здесь. И всё.

— Я тоже, — сказал Ками. — Только самолётик тогда потерял.

— Не самолётик, — поправила Белка. — У тебя тогда ещё самолётика не было.

— Ну что-то потерял.

— Не что-то, а шапку.

Ками смутился:

— Точно.

Уголёк тихо добавил:

— Иногда возвращаются не все.

Никто ему не ответил. Белка опустила голову и стала вертеть в пальцах яблочный хвостик. Молчание нарушил Ками. Он поднялся, сбегал к тому месту, куда упал самолётик, и вернулся обратно.

— Всё-таки дальше всех летает, — сказал он, тщательно стряхивая с крыла сухие травинки.

— Дай посмотреть, — попросил я.

Мальчишка без колебаний протянул самолётик.

Дерево оказалось тёплым от солнца. Ками долго шлифовал его мелким песком: крылья были гладкими, без единой занозы. Только на самом носу темнела тонкая полоска смолы, которой была замазана трещина.

— Красивый.

Ками расплылся в улыбке:

— Правда?

Я кивнул и уже хотел вернуть игрушку, но он неожиданно убрал руки за спину.

— Нет.

— Что «нет»?

— Оставь себе.

— Зачем?

Он посмотрел так, словно ответ был очевиден.

— Я ещё сделаю.

Белка улыбнулась.

— Он всем обещает, что сделает ещё лучше.

— И сделаю.

Я ещё раз посмотрел на самолётик.

— Спасибо.

Ками просиял так, будто подарок получил он сам.

Рядом тихо шевельнулся Воробей. Он долго молчал, потом снял с левой ноги носок и осторожно вытряхнул на ладонь единственную монету. Она была совсем не похожа на те деньги, к которым я привык. На одной стороне был отчеканен пацифик. На другой — крупная единица, слово «грош» и под ним — маленький силуэт расколотого танка. Из трещины, разделившей корпус, в стороны тянулись два молодых побега. Металл потемнел от времени, а самые выступающие места были отполированы так, будто монету бесчисленное количество раз перебирали пальцами.

— Это тоже возьми. Он счастливый.

Я удивлённо поднял голову.

— Папа положил его мне в карман, когда меня нашли сиды. — Он снова посмотрел на грош. — Я всё время ношу его с собой. Белка говорит, что это обычная монета. А я думаю, грош меня защищает, чтобы я однажды смог попасть домой. — Он протянул ладонь ещё ближе. — Ты ведь пришёл из-за рощи.

Я кивнул.

— Значит, грош поможет тебе вернуться.

Воробей ещё несколько секунд смотрел на меня, словно хотел сказать что-то ещё, но передумал.

Я осторожно убрал монету в карман, взял у Ками деревянный самолётик и поднялся.

— Ты ещё придёшь? — спросила Белка.

— Приду.

Она улыбнулась так, будто другого ответа и не ожидала.

Дети ещё долго махали мне вслед.

Потом тропинка свернула между кустами шиповника, и фруктовый сад скрылся за деревьями.

— А вот и наш гость!

Я поднял голову. Навстречу по тропинке спускался Айдан.

— Я уже начал опасаться, что дети окончательно переманили вас к себе, — сказал он с улыбкой. — Мы как раз собираемся к дневной трапезе. Не хотелось бы начинать её без виновника сегодняшнего праздника.

Он жестом пригласил меня следовать за собой.

— Дети. Кто они? — спросил я.

— Подменыши, — спокойно ответил Айдан. — Иногда мы приводим человеческих детей в Тир-на-Ног. Таков древний обычай. За рощей человеческая жизнь коротка. Дети едва успевают вырасти, как становятся взрослыми, потом стариками, а затем исчезают, уступая место следующим поколениям. Здесь всё иначе. Пока там сменяются десятилетия, среди холмов проходят недели. Время почти не касается тех, кто живёт под этим небом. — Айдан на мгновение замолчал. — Поэтому подменыши удостаиваются долгой жизни. Очень долгой по человеческим меркам. Они успевают увидеть множество поколений, хотя сами почти не меняются. Для смертного это редкая удача.

В этот момент в глубине дворца зазвенел колокольчик, возвещая начало трапезы.

— Пойдёмте. Нас уже ждут.

Столы были накрыты. В центре зала, на длинных дубовых досках, теснились серебряные блюда с жареной птицей, копчёной рыбой, орехами, сыром, фруктами и ещё какими-то кушаньями, названий которых я не знал. Между ними возвышались тяжёлые кувшины с тёмным элем. От горячего хлеба пахло мёдом и пряными травами.

Музыканты расчехлили инструменты. Девушка с арфой вела знакомую мелодию, Ками наверняка назвал бы её слишком медленной, но сейчас она удивительно подходила к этому вечеру. Сиды разговаривали вполголоса, смеялись, передавали друг другу блюда. Если бы не разговор у подножия холма, я бы, наверное, решил, что попал на обычный семейный праздник.

Айдан подвёл меня к почётному месту. Кто-то наполнил мой кубок элем. Напиток оказался неожиданно лёгким — сладковатым, с едва заметной горечью лесных ягод.

Айдан поднял кубок:

— Вчера роща привела к нам гостя. Мы не можем отпустить его, не показав величайшего из наших зрелищ. Посему я объявляю новый Сезон Великой Охоты открытым.

По залу прокатился одобрительный гул. Несколько человек подняли кубки, кто-то негромко рассмеялся, словно услышал особенно приятную новость. Я тоже улыбнулся, хотя и не понимал, что именно сейчас должно произойти. Слово «охота» рисовало в воображении оленей, кабанов, может быть, огромных белых птиц, которых я ещё не видел в этих холмах.

Музыканты снова взялись за инструменты. Мелодия была на удивление простой. Её ритм медленно раскачивал сознание, как речная вода качает привязанную у берега лодку.

 

Крочи, соклы, крочи, мали,

Правы ступ, на правы стали!

Долг вас зове в чорну далю,

Тамо праотцы стояли.

Земля кляне, кровь пылае,

Путь вас во небо пущае.

 

Ойре, ойре, долга света,

Доля свята до завета.

Честа, честа, ветре тиха,

Верей, верей до огниха!

 

Смерт примите, чест храните,

Землю кровью окропите.

Ако треба — тамо спали,

Долг священный довершали!

Падне тело — встане слава,

Марш на пред за наша права!

 

Ойре, ойре, долга света,

Доля свята до завета.

Честа, честа, ветре тиха,

Верей, верей до огниха!

 

Воздух в зале сгустился. Над столами поплыла серебристая дымка, похожая на подсвеченную солнечными лучами паутину. Секунда — марево дрогнуло, и прямо сквозь него проступили очертания холмов. Казалось, кусок стены просто испарился, открывая панораму долины. Я сразу узнал эти места: каменную ограду, фруктовый сад и знакомую тропинку, по которой только что спускался к детским домикам. 

Песня продолжалась. Калитка открылась. На тропинку вышла Белка. Я сразу узнал её по рыжим волосам, только теперь вместо лёгкого платья на ней была короткая кольчуга, за спиной висел круглый щит, вроде бы его называют баклер, в руке она несла длинное копьё. Следом появился Уголёк. Потом Ками. Я машинально поискал глазами его деревянный самолётик, но его не было. На поясе покачивался короткий меч. За ними один за другим выходили остальные дети. Воробей. Кнопка. Заноза. Они шли вперёд ровным, спокойным шагом в такт мелодии. Дети медленно поднимались к перевалу между холмами, а песня всё продолжала течь над городом — ласковая, спокойная, похожая на колыбельную.

Дети уже почти поднялись на перевал, когда на противоположном склоне я заметил движение. Сначала это были тёмные точки среди высокой травы. Потом они начали расти, приобретая человеческие очертания. Вскоре стало ясно, что навстречу движется такой же отряд. Такие же дети. Такие же кольчуги, круглые щиты и копья. Они шли тем же размеренным шагом, не разговаривая и не оглядываясь, словно слышали только песню, доносившуюся из дворца. Шеренги шли навстречу друг другу, и в этом движении крылось что-то настолько противоестественное, что мозг отказывался верить в дурное. Когда между ними осталось несколько десятков шагов, песня неожиданно словно стала громче. Мне показалось, что ритм заполнил всё пространство вокруг.

Белка первой подняла копьё. Девочка с другой стороны сделала то же самое. Несколько бесконечно долгих мгновений они просто смотрели друг на друга. А потом обе шеренги одновременно бросились вперёд.

Я ещё надеялся, что они остановятся. Не остановились.

Копья ударили в щиты с сухим деревянным треском. Где-то блеснул меч. Кто-то упал. Кто-то вскочил и снова кинулся в схватку. Белка отбила первый удар древком копья, развернулась и толкнула противницу щитом. Уголёк сцепился сразу с двумя мальчишками. Ками двигался так быстро, что я несколько раз потерял его среди остальных. Он уклонялся, пятился, снова бросался вперёд — почти так же легко, как утром запускал свой деревянный самолётик.

А Воробья я увидел неожиданно ясно. Наверное, потому, что только о нём сейчас и думал. Он оказался немного в стороне от общей свалки, словно на мгновение замешкался. Из-за плеча другого ребёнка к нему метнулся мальчик с коротким мечом. 

Белка увидела это сразу. Она бросила своего противника и кинулась наперерез, забыв обо всём. Ей оставалось всего несколько шагов. Она уже протягивала руку, уже заслоняла Воробья щитом, но опоздала. Всё произошло так быстро, что я даже не успел вскрикнуть. Узкое лезвие вошло Воробью под рёбра. Он вздрогнул, будто его просто сильно толкнули, сделал ещё один неуверенный шаг и медленно опустился на колени.

Я машинально сунул руку в карман. Под пальцами оказался холодный кружок. Монета. Та самая счастливая монета, которую Воробей всего час назад вложил мне в ладонь. «Грош меня защищает, чтобы я однажды смог попасть домой».

Музыка не смолкала. Она всё так же текла над столами — мягкая, ласковая, почти убаюкивающая. В зале звучали негромкие голоса. Сиды улыбались друг другу, словно перед ними разыгрывалось любимое праздничное представление, обменивались короткими замечаниями, одобрительно кивали после особенно удачных выпадов, поднимали кубки.

Меня затошнило. Я вскочил так резко, что тяжёлая скамья с грохотом опрокинулась на каменный пол. Несколько сидов удивлённо посмотрели в мою сторону, но почти сразу снова повернулись к холмам. Никого не интересовало, почему я поднялся. Всё внимание было приковано к Великой Охоте.

Я больше не мог на это смотреть.

Я оказался у двери и со всей силы толкнул тяжёлые дубовые створки. Они распахнулись с глухим ударом, и я выбежал наружу, а за спиной всё ещё звучала песня, одновременно похожая на колыбельную и на марш.

Ноги сами понесли меня вниз, к посёлку. Я ещё не думал, что скажу Белке или Ками, если встречу их. Не надеялся увидеть кого-то живым. Мне просто хотелось уйти как можно дальше от сидов, от их невозмутимых лиц на фоне детских криков. Только подойдя к последнему повороту тропинки, за которым начинались домики, я вдруг остановился. Мне придётся смотреть им в глаза. Придётся встретиться с Белкой, если она останется жива, и она будет помнить, что именно в день моего появления началась Великая Охота. Неважно, что скажет Айдан, неважно, что таков их древний обычай. Если бы роща не привела меня в Тир-на-Ног, Воробей сейчас сидел бы на пороге своего дома, а не лежал лицом в траве. Эта мысль ударила сильнее всего, и я вдруг понял, что не смогу сделать ни одного шага дальше. Не смогу подойти к этим детям, потому что каждый их взгляд будет моим приговором.

Я резко свернул с тропинки и вошёл в рощу. Здесь было тихо, почти так же тихо, как вчера, когда я впервые оказался среди этих деревьев. Между высоких стволов струился солнечный свет, а под ногами мягко пружинил прошлогодний лист. Я шёл наугад, не выбирая дороги, лишь бы уйти подальше от холмов, но через некоторое время деревья начали редеть, и впереди снова показался знакомый склон. Я остановился, раздражённо выругался и повернул назад. На этот раз выбрал другую тропинку. Она долго петляла, пересекла неглубокий ручей, поднялась на невысокий пригорок, потом снова пошла вниз, и мне уже показалось, что теперь-то я окончательно заблудился, когда между стволами опять мелькнула та же самая долина. Холмы терпеливо ждали меня, похоже, я всё это время ходил по кругу. Я попытался ещё раз, потом ещё. Каждый новый путь неизменно приводил меня обратно. Роща не выпускала. 

Не знаю, сколько времени это продолжалось. Солнце почти исчезло за вершинами деревьев, воздух стал прохладнее, откуда-то выполз туман, а я всё брёл между стволами, машинально перекатывая в пальцах монету Воробья. Я даже не помнил, когда достал её из кармана. В какой-то момент ладонь вспотела, монета неожиданно выскользнула, ударилась о корень и, тихо звякнув, исчезла в сухой листве. Я вздрогнул, поспешно опустился на колени и стал шарить руками между листьями, боясь потерять единственную вещь, которая связывала меня с Воробьём. Наконец пальцы нащупали холодный металл. Я крепко сжал монету, медленно поднялся на ноги... и не сразу понял, что вокруг стало слишком светло. Деревья исчезли.

Я стоял на знакомой тропинке. В нескольких десятках метров журчал родник, около которого мы разбили лагерь. Я быстро пошёл вперёд, потом побежал, уже различая место, где должна стоять палатка, где возле кострища была припаркована машина.

Ни палатки, ни машины не было.

 

***

 

— Ваша история поражает воображение. — Врач встаёт со стола, вынимает из холодильника банку живчика и делает большой глоток. — Как вы думаете, какой сейчас год?

— Двадцать шестой.

— Тридцать первый, — поправляет меня врач. — Вы отсутствовали пять лет. Война уже закончилась. У вас есть паспорт?

— Он остался в машине, — растерянно отвечаю я.

— Ладно, всё равно просрочен. Обойдёмся без бумаг. Повернитесь к экрану.

Врач достаёт смартфон и включает фронтальную камеру. Послушно поднимаю взгляд. На экране моё измученное лицо с лёгким юношеским пушком над верхней губой. Камера захватывает фокус, и вокруг головы загорается зеленый овал.

— Покрутите головой, — говорит врач. — Мягко, влево-вправо. Чуть вперёд. Поморгайте.

Раздаётся короткий звуковой сигнал приложения, и бодрый женский голос из динамика чётко произносит: «Пользователь найден в Дие. Личность верифицирована».

— Ну вот и всё. Можете возвращаться домой, в Симбирск. По прибытии встанете на учёт в городской управе, в державной базе вы есть.