В Цавтате дождь

***

 

ᅠᅠᅠᅠСчастливый как зеркало, отразившее пожар.

ᅠᅠᅠᅠЕгор Летов

 

В автобусе задремав в объятиях гор

В мареве вечера и сиянии синем

Прихожу в себя, неизвестного пассажира

От прикосновения запаха

 

Густой, душистый и сладкий

Говорит о вечере у камина в детстве

Шепчет о некой утраченной теплоте

Нежно трогает клавиши нот травянистых древесных

Так запекает воспоминания

Двигатель внутреннего цветения

 

Это дым в горной впадине, го́ре лесного пожара

Вздрогнув, сознание ищет обосноваться

Обратно в солнечном витраже реальности

Испугавшись себя самого

Оттого что успело на долю укачивающей секунды

Прийти в восторг, обнаружить месторождение

Красоты в смертоносном

 

Так в пригородных закоулках

Заповедного детства, канувшего в потёмки

Всей дачей однажды отправились

Глядеть на горящий дом

Отчего-то никто ничего не тушил

Было поздно, наверное

 

Всю дорогу смотрела сквозь взрослые спины и головы

На припадочные языки

В высоких окнах тёмно-зелёного дома

Полагая, что это и есть пожар

В то время как

Это было его отражением у соседей

 

Заворожённо тихо стояли

Большие и маленькие

Оно горело

Сказать было нечего

 

Десятилетия после сделалась очевидной

Сквозь пепельные лоскуты и шипящие искры

Ошибочная геометрия взгляда

 

Проваливаюсь опять, и музыка

Сопровождает дрожащим голосом:

 

It's a fire

It could be sweet

 

***

 

разбирала

завалы книг электронных

колоду карт с рубашкой адоб акробата

красный вензельᅠᅠфевраль

две тысячи двадцать второго

в первых числах

 

что-то скачано

безымянное

ДАКТИЛОСКОПИЧЕСКОЕ

И ДЕРМАТОГЛИФИЧЕCКОЕ

ИССЛЕДОВАНИЕ

ПАПИЛЛЯРНЫХ УЗОРОВ

СЕРИЙНЫХ УБИЙЦ

Монография

 

что она делает здесь

что я делаю здесь на границе балканских стран

в краю, у которого к

смыло проникновенными ливнями

и остался горячий шероховатый рай

 

стираю и вешаю

под окном грохочут ночные машины

где-то на северо- и

юго-востоке

разбирают завалы

 

образуется треугольник

его основание в Чёрном море и всё в мазуте

треугольник вздрагивает, звеня

 

стирают с лица земли

вешают электродыᅠпускают ток

из тюрьмы на войну выходят

 

у ней особенная стать: крушить насиловать пытать

 

«Характеристика

совершивших серийные убийства

по хулиганским или иным мотивам»

 

(отпечатки как отпечатки)

 

 

***

 

приложение думает: мы

в городе Ца́втат

Дубровницко-Неретванской жупании

 

на самом же деле мы

за остолбеневшим цунами

из каменистой и тёплой ничейной земли

за которую ежевечерне падает солнце

и всё становится черновиком

 

(вертикальный кустарник, лес/наискосок,

взъерошенные шакалята в цветущей ночи,

по вершине — незримо — граница и тень её)

 

мы в семидесяти километрах

в горе и в радости

в дураках смеющихся напролёт

 

верхушка горы обложена ватой на зиму

моргает медленно

 

близкие думают: мы

в эпицентре тропическом рая

лучше не говорить о погоде и о политике

говорить становится не о чем

 

тысячекилометровой верёвки молчания

тяжесть натянута. мокрым бельём слова

с треском, с усилием двигаются рывками:

«ты ещё здесь?», «алло»

 

становится слышно

как Федя внизу отвечает: Земля, Земля!

 

где мой эса́йлем

проникновенным паролем

Иерусалимом

 

в Цавтате дождь

 

 

Црногорски снови. Четврти сан

 

в городке оплаканном ливнем

в ночи узнаю деталь: мы будем летать

вместе с ангелами в раю

 

засыпающий разум

отдёргивает занавески всех детских снов

или это кошка спрыгнула с подоконника

нализавшись текущих по раме струек

внутреннего дождя (назовём его так)

что впадают в открытое чёрное море плесени

 

сны, где паришь в вышине, потому что сердце

теплее и легче всего, что вокруг него

 

каждый пробовал этот полёт

неуклюжий поиск опоры в воздухе

наконец удавалось нерасторопным чудом

немного проплыть по солнечной пустоте

над шиферной рябью дачного моря крыш

серо-северного

 

после мы выросли словно плесень /

самомнение / новообразование /

энтропия / какие-то акции курсы валют

 

сердце стало тяжёлым, холодным

и мы встали на самый край сердца

накраj срца

эта сербская идиома значит «сердиться»

 

я лежу и слушаю радостный голос мёртвого

священника, льющийся из телефонной льдинки

 

он говорит о гневе, гордости, зависти

смеётся над ними, складывая оригами

между мной и ночью дрожащее на светлых крыльях

 

«а кто победил уныние — будет

искусен во всём»

 

кошка прыгает на кровать, мы вместе

навзничь рушимся в непрекращаемые анемоны

с любопытными любящими глазами

иные растения рая

не смогла удержать сырая земля головы

 

вспышка молнии, и наконец вылетает птица

Божьего милосердия над кромкой моря

где мы рука об руку по колено в шторме

прошли как проходит всё

 

море сглаживает потерянные детали

до обтекаемой и летучей формы

накренив корону, птица свивает гнездо

 

по одним источникам на глубине

по другим на поверхности

 

как бы то ни было

только с лёгким сердцем са анђелима лететь

 

 

***

Горы, которые

мы даже не представляли, с полотен Рериха, в дымке сиреневеют — из «Чёрной Мадонны» слово всё длится в южной прибрежной коме, сне бесконечном душистом по эту сторону. Снимем ботинки, пойдём по бетонной кромке.

 

Горы, которые

весь окоём занимающие декорации, древние величины, устроившие привал, многоголовые смирные первозвери, между лопаток которых ты открывал паспорт неоднократный, промокший и жалкий. Заросли покрывали их до поясницы по крайней мере; в огр́лице серпантина, блестящей после дождя на горной груди, ударение падало на слоговой согласный.

 

Горы, которые

мы раньше на картинках, теперь — вплотную: жилище моё карабкается в отвесную скалу, в перспективу ночных хорватских небес: так дети что-то пристраивают во мглу, сооружая домик, шалаш, навес, многоярусное «наверное», «не вернусь», за стеной душевой уже в общем евросоюз. Перебежчик-геккон перламутровый семечко рая, он умирает.

 

Горы, которые

скрывают свои намерения, политзек задаёт мне вопрос в письме: а как их зовут? А они такие сплошные, что нет имён, как и нет языка, на котором писать в тюрьму. О политике и о войне ничего нельзя, можно как водомерки и ящерицы скользя. О безымянности гор, о божественной милости или стих. Потом с головой проглатывает суета, в спешке давится перекладинами креста.

 

Горы, которые

разделяют нас: угораздило заселять эту сумрачную планету, дрожащую в мареве непосильных жары и влажности. Не велят нам хозяева съёмных углов [дико вскрикивать, руки разметав в смертельном сне] ставить пепельницы, пепељаре, საფერფლე, մոխրաման. О какие у вас красивые языки, и наверное выросли новые позвонки, перепонки на пальцах, крылья, вершинный снег. У друзей в Армении прям в квартире бассейн, приноровили его для склада вещей. Свои горы в окне.

 

Горы, которые

во множественном будут «гóре», и так и есть; закрывают рассвет и закат — увижу ли вновь, как и ровную линию — горизонт вдали, необъятное поле экспериментов, ментов. В синей складке реальности от всего чистого сердца происходят тихие призрачные корабли. Колючей проволоки не знавшие, плавучие и летучие. Держат путь от земли.