Лангольеры на аль-Фараби

Ксения Рогожникова. Almaty это almighty. — Алматы: UGAR.kz, 2026. — 52 c.

 

Четвёртая, после «Разницы температур», «Двух писем» и «Как если бы / Құдды бір», книга стихотворений поэта и детского писателя Ксении Рогожниковой, живущей в Казахстане и пишущей по-русски, — поэтический путеводитель по родному городу автора, по пространству, столь же физическому, сколь и символическому, в которое, как во всякое изначальное для человека пространство, умещается всё. Для Рогожниковой город — аккумулятор даже не смыслов в первую очередь (их, конечно, тоже, но смыслы, в конце концов, вторичны), а самого вещества жизни, её энергий.

Город становится средством чтения всего — даже если оно не имеет к городу никакого отношения. А оказывается, что имеет. И маленькая — всего-то полсотни страниц — книжечка оказывается тем самым путеводителем по всему. По крайней мере, по самым важным для автора пунктам, узлам этого всего. Его персональной картой.

В книге действительно очень много от карты: она буквально привязана к местности, полна алматинскими топонимами, с ней в руке можно обходить город, накладывая на него очередной из великого множества пласт ассоциаций, — что и делается, например, в стихотворении «экскурсия»: «из сокровищницы Горного Гиганта / вниз по Желтоксан/Мира/Иссык-кульской <…> дальше во двор / на Богенбай батыра/Кирова/Командирской»; населена гениями места — смыслообразующими фигурами, город состоит и из их опыта тоже: «за этими окнами жил Хранитель древностей / а в подворотне Цой дрался / с наркоманами в “Игле”»; но и в других стихотворениях: «а ты гуляешь где‑то на Космонавтов —  Байтурсынова» (только казахстанец поймёт, какие «исторические параллели» там «образовали перекрёсток»); «…жёлтый мурал / алматинского трамвая / на Шевченко».

Эти стихи Рогожниковой вообще очень местные во множестве отношений — не только в том очевидном смысле, что речь в них идёт о конкретном городе с его узнаваемыми особенностями. Пишет она по-русски, но время от времени переходит на особенный его вариант — на алматинский русский, полный казахских слов и выражений, как, например, в стихотворении «Көк базар» (ещё один насыщенный топос), посвящённом «Кафе под куполом центрального павильона», сочном, ярком, чувственном: «на выбор традиционные куырдак-палау-бешпармак», «вот ряды разноцветных / корейских салатов / шығыс салаттары / белые пластилиновые горы / брынзы и сулугуни / сүт қатары / красные ряды / сиыр еті». Понятно, что на чистом русском такого не скажешь — неминуемо будет упрощение и искажение. 

Во всех этих случаях всё-таки возникает некоторая эзотеричность: неказахстанский читатель тут лишён возможности следовать за поэтом, у него нет соответствующих ассоциативных линий. Иногда там, где нет перевода, просто не вполне понятно, что сказано: «скоро их прикроют / овечьей кошмой / с тёмно-зелёным орнаментом / пёстрыми корпешками / войлочными сырмаками / кок жайляу» (а тут ещё и местные, казахстанские реалии, тоже оставленные без перевода: корпешки, сырмаки), «подключают / к зум-обсуждению / проблем прав человека / адам құқықтары (хорошо не қоқыстары)» (впрочем, «Гугл»-переводчик нам в помощь). Но возможно же, по крайней мере, вообразить себе — и прочувствовать в воображении — звуковую фактуру этой неведомой нам речи, даже помимо значения её слов. Поэт же посвящает алматинскому языковому сознанию, внутренним языковым связям и перекличкам двуязычных алматинцев целое отдельное стихотворение — «казахско-русский разговорник» (билингвы знают, как прорастают друг в друга два родных языка, и тем интереснее видеть, как такое происходит в других головах, с другими языками):

 

кулак это ухо

ай-ай — луна-луна

мир-труд-масло

сan немесе

can't?

кровь или сахар?

философа нет

но есть мой восточный

жил-был жыл

 

(При этом для непосвящённых в сноске приходится пояснять, что құлақ по-казахски — это ухо, ай— месяц, луна, май — масло, немесе — союз «или», қан и қант — соответственно, кровь и сахар, жыл — год.)

Сознание автора скорее даже трёхязычно, по крайней мере, в нём есть значимая англоязычная компонента, проникшая, как видим, даже в название книги и время от времени возникающая внутри неё «all of a sudden / аяқ астында / меня разминают / как застывший пластилин / разгибают / как лошадиную подкову». Это языковое сознание казахстанского гражданина мира, — чувствующего притом свою (трудную и неотменимую «паспортом другой страны») причастность и к русской реальности: «…комментарий / на который я не отваживаюсь // как будто паспорт другой страны / вообще может быть / отговоркой». Нетрудно догадаться, на какую тему мог быть этот комментарий.

Так вот о причастности к русскому. Она, конечно, есть, но, что ли, с дистанцией. В стихах Рогожниковой — редко! — случаются переклички с русской литературной традицией, как в написанном явно по цветаевской модели верлибре «попытка лёгкости» («я бы хотела жить с вами / в вашем невзгляде / чтобы вы ходили по вернисажу / полукартина-получеловек / лёгкий ищущий / и всматривались / во всполохи света…»), но в целом она обходится без диалога с этой традицией, без литературных реминисценций вообще, предпочитая делать свои стихи из повседневного, будничного опыта, из бытовых действий (как, например, в стихотворении, где чайный пакетик погружается в кипяток, и тот «присваивает вкусы / пытаясь удержать ликование / избавиться от печали»), из впечатлений от городской жизни, окружающей её природы, да хоть из погоды:

 

ясная погода

устраивает пасмурным дням

мастер-класс

как радоваться и брызгать светом

 

те завидуют

тщательно записывают инструкции

пробуют

ничего не получается

счастливо рыдают

друг у друга

в объятиях

 

(И вот в этом-то стихотворении — и не в нём одном, в стихотворении о чайном пакетике в кипятке ведь тоже — слышится мне, между прочим, перекличка с русским алматинцем Андреем Сен-Сеньковым. Воспроизводство характерных для него, парадоксальных, очеловечивающих, психологизирующих внечеловеческое поэтических движений; слышатся даже его интонации; здесь явно не обошлось без влияния. Русская ли это литературная традиция? Да, это она — веющая, где хочет, поверх барьеров, разделяющих страны и культуры.)

Что до природы, то она вообще только и делает, что обнаруживает свою принадлежность к литературе: как сказано в стихотворении об алматинском феврале, «по берегу реки / хаотично выглядывают / из-под снега камни / это верлибр». Город же на каждом шагу подбрасывает поводы и стимулы для стихотворений — как не воспользоваться?

 

на алматинской

автобусной остановке

баннер зовёт лететь на Фукуок

под ним — дедушка с тележкой

его загорелое лицо —

тень на белоснежном песке

а ночью жителям Фукуока

снятся Заилийские пики

утром они спрашивают AI

где такие большие

белые Будды

 

Конечно, у Рогожниковой неминуемо есть — как говорит в предисловии ещё один русский алматинец Владимир Коркунов — «культурные коды, которые способны считать в первую очередь жители Алматы», в какой-то мере это разговор со своими, с людьми ближнего — алматинского — круга, который не очень мыслим без известной герметичности, заведомо неполной проницаемости. И было бы странно, если бы такого не было, поскольку город — это ещё и общее тело живуших в нём. Но это только один слой — и не такой уж большой (не будем, однако, торопиться утверждать, что он здесь не главный, — здесь в каком-то смысле всё главное).

Ещё один слой происходящего в алматинских стихах Рогожниковой, родственный первому, — городская мифология со своими героями и мотивами (тоже вполне неминуемая во всяком городе, а уж в большом и значительном — особенно), известная местным жителям, но вполне понятная и за пределами города, как, например, тот же Цой, дравшийся в фильме с наркоманами в определённой подворотне.

Разумеется, всё это совершенно общечеловеческое, которое способно осуществиться, быть вполне самим собой и прочувствоваться по-настоящему, не иначе как слившись с локальными и биографическими смыслами, выговориться их языками. Может быть, и до неразличимости. Именно это здесь и происходит.

(Кстати, в книге есть стихи и неалматинские — а совсем о других городах, местах и странах: «монастырь Суан Моккх» в Таиланде, «синкретичный Непал», Чиралы в Турции… Что делают эти дальние экзотичные пространства в алматинской книге? Может быть, благодаря им чувство родного, исходного города становится ещё более острым.)

Коркунов в предисловии говорит, что книга — «в первую очередь <…> о любви». Никаких сомнений, но какова эта любовь, как она устроена? Уж чего точно не делает Рогожникова с родным городом — это не идеализирует его. Она им даже не то чтобы любуется (красота тут вообще не становится темой) — она проживает его интенсивно и пристально, как возможно проживать только любимое. Она прекрасно видит и чувствует, что город трудный, — в нём бывает нелегко дышать: «стараюсь дышать через раз / попадая под выхлопы», характерный для Алматы смог, например, появляется уже в первом стихотворении (первая строчка которого стала названием всей книги); он не отпускает город «даже на рассвете», «и птицы летают в противогазах», — что он может быть попросту смертельно опасен из-за землетрясений: «лучше уж степная зима / чем жизнь в алматинской многоэтажке».

Сюда, кажется, неспроста включёны стихи о любви как таковой, в её узком (на самом деле всеохватывающем), межчеловеческом смысле — о том, например, как «моё ребро пришло к твоему / вернулось домой / удобно легло в лунку / в следующий раз — ни за какие коврижки», — о телесном родстве и глубокой сопричастности, которой, кроме любви, ничто и не даёт, — они ведь тоже алматинские: сделаны из алматинского воздуха. Вот и с городом то же самое: телесное родство и глубокая сопричастность.

Хотя без «блаженства-благоговения-благодарности» — этого, по словам поэта, вечного сердечного «бла-бла-бла» в ответ городу — всё-таки тоже не обойтись.

Из этого воздуха, из его запахов и звуков, из движений, характерных для здешних жителей, диктуемых самим пространством — окружающими город горами, создан в Алматы даже сон — об этом свидетельствует, например, стихотворение «засыпание»:

 

клейкая кедровая

шишка сна

сладковатые маленькие образы

сидят в крепких скорлупках

выстреливают при

наступлении нежности

ломтик месяца сочно разламывается

и вершина горы

на которую поднимаюсь

начинает загибаться

как носок восточной туфли

 

И, конечно, только очень внутренний для города человек может почувствовать фантастичность его повседневной реальности — такую естественную и глубокую, что даже не удивляющую. Догадаться, например, что «дедушка с тележкой» на автобусной остановке — посредник между мирами, транслирующий алматинские сны жителям далёкой страны. Или увидеть, как по проспекту аль-Фараби несутся, пожирая дорожное полотно, «рычащие лангольеры».