На реке

Он бежал уже третий день. Потерял коня. Потерял меч. Потерял гордость. Но оставался воином.

К полудню он упал в сухие заросли и долго лежал, не сразу поняв, что давно не слышит за спиной криков преследователей. Только собственное дыхание — рваное, сиплое, чужое.

Над степью палил жаркий тамыз. Белое, раскалённое небо злилось, что скоро наступит осень. Высоко, почти неподвижно, кружила птица.

Солнце слепило. Сухие стебли кололи шею, лезли за ворот, цеплялись за бороду. Он попытался сглотнуть, но во рту было пусто и горько. Язык распух, губы растрескались. Пот давно высох на коже солью. Из-за пазухи тянуло кислым смрадом.

В сапогах горели ступни. Один сапог скоро развалится — каждый шаг последние полдня вдавливал в пальцы пыль и мелкие камни. Колени ныли до скрипа в зубах, словно их били палками. Голова гудела.

Он перевернулся на бок и сплюнул. Получился сухой кашель. Он полежал ещё немного, слушая, как в траве трещат кузнечики. Потом заставил себя поднять голову. Украдкой огляделся. Никого.

Он ненавидел это — лежать в душистой полыни, прятаться, как заяц под кустом. Ненавидел слабость в коленях, дрожь в руках. Ненавидел то, что третий день думал не о победе, не о чести, а только о воде, тени и том, чтобы его не нашли. Чтобы оставили в покое.

Впереди синели холмы. Если добраться до них, за холмами будет старая дорога. А по дороге можно уйти к своим. Домой.

Там у него были младшие сёстры, жена брата, старая мать. Одни женщины. Дом без мужской руки. Они будут смотреть ему в рот. Если он вернётся живым, рассказ станет таким, каким он сам его сложит.

Он не расскажет, что сбежал, оставив отряд. Мать усомнится. Но мать не судья. Она примет сына, как принимала всегда.

И разве у него был выбор?

Джунгары окружили их отряд на рассвете. Всё случилось быстро: крики, лошадиный храп, стрелы, злобные лица в пыли. Его конь упал сразу, меч выбили из руки. Кто-то крикнул ему встать в круг, кто-то уже хрипел кровью под копытами. А он замешкался — всего на миг, на один проклятый миг, — и вдруг увидел просвет между телегой и сухим оврагом. Он нырнул туда. 

Сначала думал: обойдёт с фланга, вернётся, ударит сбоку. Потом понял, что бежит.

Часть джунгар отделилась и гнала его до ночи. Он сумел оторваться в камышах, пролежал в топкой воде до рассвета, потом ушёл через сухие байраки. На второй день уже решил, что спасся. Откуда ему было знать, что эти твари пошлют за ним отдельный отряд?

Узнал он об этом к вечеру, когда встретил чабана. Он заставил его показать свои пожитки, а на отказ просто ударил наотмашь по беззубому рту. Потом выдернул коржын из его рук и посмотрел внутрь. Тряпьё, аркан, глиняная игрушка — верблюжонок. А вот на дне то, что искал — еда. Он швырнул всё ненужное наземь. Открыл кожаный торсык, понюхал — кислое молоко. В тряпицу был завёрнут кусок вяленого мяса. Забрал.

— Это детям, батыр, — сказал чабан, пытаясь вырвать торсык из его руки.

Воин ударил его тыльной стороной ладони так, что у чабана носом пошла кровь.

— Детям нужен живой отец, — прохрипел воин. — А мне нужно дойти.

Чабан упал на колени. Воин переступил через его вещи, наступил на игрушку, втоптав глиняные осколки в землю.

Чабан ещё долго кричал ему что-то вслед, но он даже не обернулся. Ел на ходу, давясь жиром, запивая из кожаного сосуда. Пока не увидел на закате всадников. Пятеро. Может, шестеро. Они шли не случайно. Искали его. Он бросил остатки еды, пригнулся и снова побежал — уже не выбирая дороги, не разбирая земли под ногами, сломя голову, прямо во тьму.

Это было вчера. И он никак не мог забыть брошенный торсык. Теперь каждый шаг напоминал ему об этом. 

Солнце пекло в самое темя. Пить хотелось так, что язык прилип к нёбу.

Он пошёл к холмам. Сначала медленно, почти шатаясь. Потом быстрее. Впереди поднимался невысокий увал. За ним могла быть старая дорога. Или тень. А может, ложбина, где ещё держалась влага.

На подъёме ноги стали ватными. Он остановился, согнулся, упёр ладони в колени. Сморщил лицо и оскалил зубы.

— Да чтоб тебя! — выдохнул он пересохшим ртом и пнул ногой степную пыль.

Он поднялся на вершину холма — и замер. Вдали зыбким серебром дрожала вода. Он решил, что это марево. Степь играла с ним. Он моргнул. Зажмурился. Открыл глаза снова. Серебро осталось. Дыхание участилось. Он сделал шаг. Потом другой. Потом уже понёсся вниз, спотыкаясь, размахивая руками, не веря глазам. И тогда услышал переливы воды. Журчание, чистое и живое. Невозможное среди этой мёртвой жары. Он едва не захрипел от радости. Река. Она выбегала из холмов — мелкая, быстрая, прозрачная. Вода дробилась о камни, вспыхивала на солнце, уходила в траву и снова показывалась между корнями.

Не снимая одежды, не развязывая пояса, он с разбегу бросился в неглубокий поток. Вода оказалась холодной. Он рухнул на колени и начал пить. Пил жадно, шумно, захлёбываясь, пока холод не заломил зубы и не свело живот. Потом зачерпнул воду обеими руками, плеснул себе в лицо, в бороду, за ворот. Засмеялся. Нога скользнула по илу, он сел прямо в поток, вода поднялась ему до шеи, а он всё смеялся. Отклонился назад, затылком ушёл в воду, и волна накрыла лицо. Задержал дыхание, позволяя течению омыть ему веки. Почти захлебнулся и снова рассмеялся.

Да. Это была река.

Теперь он знал: ушёл далеко. Слишком далеко. Его не догонят.

Он лёг спиной на мелководье и посмотрел в синее небо. Солнце уже не жгло. Сквозь капли на ресницах оно казалось ласковым.

Прикрыв глаза, он отдался потоку. И вдруг услышал смех. Звонкий. Девичий.

— Уйт, шайтан… 

Он открыл глаза и огляделся. У другого берега, там, где вода бежала по белым камням, плескалась дева. Юная, зыбкая, словно сама река на миг собрала себе тело. Вода на мгновение показала гладкое плечо, тонкую шею, светлую грудь — и тут же закрыла её небольшой волной. У девы были длинные, вьющиеся волосы. Она казалась живой. Но в ней было слишком много воды, солнца и движения.

Его она не видела.

Он поднялся и двинулся к середине реки, помогая себе руками. Вода дошла до груди. Но он всё равно шёл к ней.

Дева кружилась, ныряла и тут же выскальзывала из потока. Холодные струи ложились на её плечи, стекали по гладкой коже, отражали солнечный свет.

Воин приближался со спины.

Дева беспечно играла в воде, не замечая человека.

Он сплюнул сквозь жёлтые зубы.

— Хм. Ну, давай поиграем.

Рука легла на кинжал, притороченный к поясу. Негоже ей показывать норов, когда мужчина устал.

Он бросился к ней, как медведь, вздымая вокруг себя брызги.

Яркий блик солнца полоснул по глазам. Накативший бурун сбил с равновесия. Он споткнулся о подводный камень. Рухнул в воду — течение накрыло его с головой. Вынырнул, откинул назад мокрые волосы и прокашлялся, стоя на четвереньках.

Девы не было. Только вода, солнце и перекаты.

Потом боль дошла до него. Острая, жгучая, ниже живота, под поясом. Он посмотрел вниз и ничего не понял. Чистая речная вода вокруг него покраснела. Между камнями тянулись бурые нити крови. Он судорожно провёл рукой по поясу. Ножны были пусты. Кинжал. Вот он — катился по мелкому дну, переворачиваясь между цветными голышами. Лезвие мелькало в воде то белым, то чёрным. За ним клубилась красная вода.

Опустил руку ниже пояса. Он сам себя вспорол.

Воин застонал сквозь зубы, но тут же потянулся вперёд. Разве она сама не хотела?

Кинжал был последней надеждой. Его нельзя было потерять.

Клинок уносило потоком. Воин бросился следом. Он нырял, хватал воду руками, скрёб пальцами по илу. Река была неглубокой, прозрачной. Он видел подпрыгивающее лезвие и снова терял его в бликах. Поток будто нарочно показывал ему оружие и тут же прятал в камнях.

Руки слабели, дыхание сбилось. Закружилась голова.

Река сносила кинжал всё ниже. Воин шёл, падал, снова поднимался. Кровь тянулась за ним бурой мутью. Вода, ещё недавно чистая, становилась тёплой и вязкой вокруг его ног.

За поворотом течение успокоилось. Дно стало ровнее, берега разошлись. Поток больше не бился о камни, а тёк широко и полого, подёрнутый солнцем.

Воин выпрямился не сразу. Мокрая одежда тянула вниз, взгляд помутнел. Он тяжело дышал, отжимая рубаху, и вглядывался в воду. Кинжала не было.

Он повернулся. В гладкой поверхности реки за его плечом стояла тень. Воин поднял голову. Копьё вошло ему в грудь.

Он не сразу понял, что это уже конец. Только посмотрел на древко, на чужие руки, державшие его, потом — на лицо джунгара перед собой.

Поодаль, у берега, стояли ещё несколько спешившихся всадников. Один из них держал его кинжал.