Рассказы

Каменные вазы

 

Безветренная ночь казалась нарисованной на холсте. Бетонный пол под ногами Аси был тёплым и надежным, как деревянная доска над пропастью. Блики берёзовых стволов таяли в картонных тенях, листья замшевыми лоскутками шелестели у перил, много-много лоскутков. Ася перевела взгляд на фонарь, тусклый, как ночник в детской комнате. Мир изменился, как будто она прочитала заклинание. Но заклинаний Ася не читала.

На кухонном столе, липком от кофейных полумесяцев, лежали Асины тетради и книги: Сэлинджер, Достоевский, та книжка старца, который учил Фрэнни Гласс правильно молиться.

Ася держалась за перила, но перила сделались игрушечными, потеряли твёрдость и температуру. Хотелось, чтобы подул ветер, но природа молчала, ночные птицы онемели, баржа, которая вечно ходила, грохоча, по Москве-реке, не подавала голоса.

Курсовик полагалось сдать завтра — отнести в деканат сухой женщине, похожей на спичку с белой головой. Сдали почти все, и только Ася брала всё новые книги из библиотеки, а курсовик так и не был готов. На белом листке с линовкой молодой преподаватель с бутылочно-зелёными глазами напишет две-три строки: Ася ничем его не поразит.

Чёрная земля была на расстоянии прыжка с табурета. Пятый этаж стал нестрашным, деревья — фетровыми, и все смутно различимые крыши домов были так близко, что Ася могла бы на них облокотиться. Что-то сдвинулось в Асе, как будто она отсидела ногу; ощущение всё не исчезало, и, когда Ася потрогала свои шею и живот, поняла, что горло пустое, а к стенкам живота изнутри прилипли пух и перо. Ноги превратились в медвежьи лапы из свалявшегося плюша — и Ася отшагнула от перил.

Как бы она ни тужилась, мысли не комковались, не строились в вагонные составы, не связывались нитями смыслов. Улица сворачивалась тёмным одеялом; Ася толкнула дверь и вышла на кухню.

— Завтра будет, — тихо сказала Ася, но дальше ничего не выходило.

Оставив свет на кухне, она перешла в маленькую комнату, где уже спала мама. Легла в разобранную постель, съёжилась. Но не смогла уснуть, пока не сняла одну за другой вещи, что были на ней: футболку, домашние бриджи, бельё. Только ощутив, наконец, призрачный холод одеяла, додумала: «Завтра будет завтра». 

Завтра было завтра, и мир был прост и понятен, пока Ася не решила — из любопытства — вспомнить, что же так «сдвинуло» её ночью. Курсовая по зарубежке? Но не сама курсовая. Что-то, что было потом. Балкон и ночь, которая была… Какая? Не гуттаперчевая. Какая была ночь? — «Никакая». — Ночь была никакая, но почему? — «Ночь была ненастоящая». Ася пыталась вспомнить, какая в точности «ненастоящая» была ночь. Как декорация? Как реквизит?

И вещи снова перелицевались. Утренний свет был малиновый и плоский, багровый ковёр выставил комковатые дольки ворса, обеденный стол выдвинул к Асе ободранный жёсткий бок, и было удивительно, что в мире вообще есть стол. Что вот это — стена, а вот — шкаф, гранитный и невыносимый, как плиты Мавзолея. Ася поднесла к лицу и не узнала руки: две лопатки на костных сочленениях, приспособление, совершенно недостойное человека. Панцири коленок, тонкие волоски на пупырчатой коже — от этого зрелища подступала тошнота. Мир разваливался. Части Асиного тела, мебель и утренний свет существовали теперь противоестественно отдельно друг от друга, каждый предмет был громоздок, некрасив и ничем не мог оправдать своё существование.

К зеркалу Ася не пошла. Одевалась в холодные, негнущиеся джинсы, натягивала футболку — с таким же успехом могла бы натянуть шкуру крокодила. Зашнуровать кеды не смогла, так и трясло от смеха — ну что это за изделие! Сунула шнурки под пятку. Забрала сумку — чисто гроб на ремешке — и вышла из дома. Дверь закрыла, открыла, закрыла. Лестница была серая, вывернутая, марши гладких гребней под ногами — господи, какой позор передвигаться среди всего этого. Ася оступалась. Ничем не пахло: запахи совершенно исчезли из мира.

В институте тоже всё оказалось сдвинутым в какую-то дьявольски неправильную сторону. Слова из ртов однокурсников выходили каменными огрызками. Преподаватель со стеклянными глазами двигался у доски, широко, бутафорски шагая. Ася отворачивалась от людей и предметов, и они настигали и ранили её своей постыдной выпуклостью; всё было лишним.

Вечером, возвращаясь из института на автобусе, Ася потеряла сознание. Рядом с ней дремал усталый мужчина в помятом костюме, его голова качалась из стороны в сторону, иногда падала, он ловил её механически и возвращал на место. Ася смотрела в окно на несущийся мимо безвоздушный вечер и вдруг вспотела с головы до ног. Шум мотора автобуса превратился в рёв стартующей ракеты. Слёзы потекли из Асиных глаз. Её сосед дремал, ронял и ловил помятую голову, а она не могла разжать губ, чтобы попросить о помощи. Рёв усиливался, Ася различала его тона, шум складывался в музыку. Трясло. Сиденья и пейзаж за окном потеряли цвет, затем исчез звук, словно кто-то вытянул штекер из розетки. Ася поняла, что так выглядит смерть.

Сколько-то времени её не существовало на свете.

Первым, что вернулось, были голоса. Место Аси было третье от сиденья водителя, а сзади, рядов за десять, два мужских голоса дробно смешивались друг с другом. Когда автобусный рёв спал, Ася поняла, что голоса принадлежат ребятам, может, они тоже студенты, учатся в Москве. Они говорят о том, что бабушка будет продавать дом. Братья, значит. Она слушала их какое-то время, чтобы отвлечься от изнуряющей музыки мотора, чтобы не стошнило на юбку, а когда рёв спал и Ася смогла обернуться и посмотреть на ребят — что у них там с бабушкой? — оказалось, они сидят слишком далеко, чтобы она могла услышать хоть слово.

Вечерний свет был синий, ситцевый. Ася плавала в собственной одежде. Волосы были мокрые, дыхание прерывистое, как будто она на спор переплыла озеро. Мир успокоился на несколько автобусных остановок, но, когда Ася ступила на асфальт в Апрельске, асфальт поплыл под её кроссовками, как серая река. Мир снова съехал. Он никогда больше не будет прежним. 

На третий день Ася решила, что пора рассказать маме. Вернётся из института — и расскажет. 

Каждое утро мир отъезжал от неё на расстояние вытянутой руки плавно, неуклонно. Предметы не выстраивались в обыденный неяркий узор, а ранили Асю острым углом, шершавым боком, плоским цветом и в целом тем, что были слишком материальными, во много раз более материальными, чем Ася. Они были безветренны, бездушны, мертвы не угасающей красотой старости живых любимых вещей, а космической необъяснимой пустотой. Всё было пустым в себе самом, всё было неодушевлённым.

После занятий однокурсница с лакированным лицом деревянной индианки, с нутряной дрожью, с бесконечной сигаретой позвала Асю в книжный. Может быть, это последний раз, когда можно побывать в книжном, — Ася пошла.

Индианка выдвигала книжные кирпичи из стеллажей, обступивших канифольно-жёлтые стены, Ася пошла в центр магазина, где в круг встали шкафы, как бы возле жертвенного костра.

За шкафами стукались друг о друга слова посетителей. Ася присела на корточки. На нижней полке Паоло Коэльо шёл по плоскому берегу, волоча сломанное крыло; следом дон Хуан втягивал белый дым из глиняной трубки. Ася ткнула рукой наугад и поцарапала пальцы о табличку «Эзотерика». Толстые корешки, тонкие, Ася вцепилась в уголок, в тонкий томик, в стены красного храма: «Буддийские притчи». Внутри дрожало: «Надо рассказать маме».

Ася больше не вернётся в Москву, может, в Апрельске ей тоже нельзя будет остаться. Она поселится в сумасшедшем доме — такой есть недалеко от Апрельска, называется «Белые столбы». Мама будет её навещать. Бедная мама! Вот за что ей это? Вот что она сделала? Чтобы Ася ей так. Такой «подарок» подсунула. Да и как сказать маме? Что Ася вообще ей скажет? Что мир стал какой-то не такой? А какой «не такой»? Как она объяснит?

— Я стояла на балконе, и мир вывернулся, — тихо сказала Ася и дёрнула на себя кирпич из красной стены буддийского храма.

Было ясно, что, пока она переводила дух на балконе, мир рассыпался, превратился в стекляшки из разбитого калейдоскопа. Он пока ещё не сильно отставал от своих старых контуров — Ася всё ещё узнавала вещи и людей, и всё же перемена была достаточной, чтобы явления стали невыносимыми.

Что она сделала не так? Что было заклинанием, которое всё перевернуло? Может, надо перечитать курсовик? Что такого случилось, пока Ася печатала буквы на старом компьютере? Может, надо заново перечитать все книги, что она читала в ту ночь, вытащить из них то, что перевернуло её — оно и вернёт её обратно?

Тошнило при мысли о той ночи.

С обложки новой книжки на Асю смотрела изображённая на буддийской танке нагая белая богиня, изогнувшаяся в плоской раме. Ася встала. Пусть эта книжка будет последняя.

Заплатив на кассе, рассыпав купюры по глиняной тарелке, Ася вышла из магазина, сжимая в руке кирпич из стен буддийского храма. Однокурсницу она забыла внутри, но возвращаться не стала. Метро выстраивалось автоматическим рисунком, плюшевые ноги шли куда надо, но Ася знала: завтра будет хуже. Может быть, уже завтра она уставится на растопыренные пальцы собственных рук и просидит так весь день, и день за днём.  

Внутренняя дрожь усиливалась, Ася спотыкалась.

В салоне междугороднего Ася села у окна и раскрыла книгу.

Буддийские притчи говорили Асе, что все существа в мире равны. Богатые и бедные умирают равно, хоть и в разный срок. Умирают старые и совсем юные. Умирают младенцы в утробе матерей. Тело человека — это кувшин, создание четырёх стихий. Он разбивается, когда приходит время.

Автобус шёл ровно, из сосков кондиционера над головой Аси уверенно дуло, но она не чувствовала, как шевелятся волосы, ледяной поток воздуха будто не касался её.

Соседка пересела, и Ася осталась одна.

Два монаха шли по грязной дороге, шёл проливной дождь. И Ася чувствовала всё, что происходит в книге, тогда как автобус перестал существовать. Она видела, как у перекрёстка просёлочной дороги монахи встретили красивую девушку, и один из них, нарушая запрет прикасаться к женщине, перенёс девушку через грязевой поток. Уже у ворот храма тот, кто не коснулся женского тела, стал стыдить второго. Но второй сказал, что оставил её далеко-далеко, в то время как его друг, не коснувшийся даже её пояса, всё ещё несёт девушку на своих плечах.

Ася поёжилась. Её плюшевые ноги начали мёрзнуть, руки окаменели. За окном убегали вдаль тополя.

Притчи были рассованы по сборнику как вещи, собранные в последний момент перед последней поездкой.

«Будь наедине с собой таким же, как при гостях. Будь с гостями таким, каков ты наедине с собой».

Некоторые советы никак не задевали Асю, но сами слова и чёрные строчки что-то выравнивали в её душе. Если ей придётся переехать в «Белые столбы», по крайней мере, она сможет читать книги. Так и будет сидеть, уставившись в какую-нибудь книжку, до самой старости.

Иногда в беде виновата простая случайность. А иногда ты сам выбрал очень сложный путь, и нужно много трудиться, чтобы достичь того, чего ищешь. Например, когда монахиня Тёно училась дзен, она очень долго не могла постичь, что значит медитация. Случилось так, и ничто не предвещало этого, что раз она несла воду тёмной ночью, а вода плескалась в старом деревянном ведре, для крепости перевязанном бамбуком. В воде отражалась луна. Иссохший бамбук треснул, и дно ведра отвалилось. Монахиня остановилась. «Я тратила столько сил на то, чтобы спасти старое ведро. Вот на что я тратила силы. На то, чтобы спасти старое ведро». Она стояла там, ночью, до храма было идти ещё далеко. Она сказала: «Нет больше воды в ведре. Нет больше луны в воде». Она бросила ведёрко и станцевала короткий танец, кружась в темноте, чертя на холодной земле голыми пятками. Так Тёно стала свободной.

Ася клацала зубами от холода, три дула-соска обдували её сверху тремя ледяными струями.

— Давным давно, — она читала вслух, — жил-был в старой Японии известный борец О-нами, что значит «Огромные волны». Он был сильный, ловкий, и, когда схватка происходила один на один, О-нами побеждал даже своего учителя. Но на публике он так смущался, что одержать победу над ним мог даже самый младший из учеников.

Однажды в маленьком старом храме по соседству остановился странствующий учитель дзен, его звали Хакудзи. О-нами отправился к нему и рассказал учителю о своей беде.

Ася забралась на сиденье с ногами и читала вслух и с выражением, как будто осталась в автобусе совсем одна.

— Твоё имя — «Огромные волны», — сказала Ася ворчливым голосом старого учителя. — Останься на ночь в этом храме. Представь, что огромные волны — это ты сам. Ты больше не борец, который боится и трусит. Ты — огромные холодные волны, сносящие всё на своём пути. Оставайся здесь на ночь. Утром всё будет совсем по-другому.

Ася видела, как учитель ушёл: его тихую походку, маленькую стать. И видела громадного О-нами, неуклюжего и робкого, он скромно сел на каменный пол и огляделся, словно боялся, что кто-то увидит его и посмеётся над ним: «Такой большой, а боишься!»

Ася вытерла нос, вдохнула ледяной воздух и снова уставилась в книгу.

— Сидел О-нами, и всё старался вообразить себя волной, старался представить себя большими, гигантскими волнами.

Он думал о разных вещах. Вспоминал о случаях, которые были. Но постепенно его живот стал мягче, плечи поникли, и как-то само собой его громоздкое тело расправилось в обычную позу для медитации. Вдохи и выдохи О-нами всё больше походили на дыхание и откат прибоя. Он смотрел вдаль, и ночь шла, шла и шла. Ночь шла, а волны становились всё больше и выше. Волны ворвались в храм и залили всё кругом. Они унесли все цветы, опрокинули тяжёлые каменные вазы. Даже Будда на святыне был затоплен.

Перед рассветом в храме не осталось ничего, только шумящее и опадающее дыхание безбрежного моря. Утром учитель нашёл О-нами в медитации: борец тихо улыбался. Учитель похлопал О-нами по плечу и сказал: «Теперь ничто не сможет сбить тебя с пути. Ты — огромные волны. Ты сметёшь всё перед собою».

И так и было.

Ася перечитала концовку на свой лад:

— Волны затопили храм. Они унесли все цветы, опрокинули тяжёлые каменные вазы, и даже сам Будда был опрокинут.

Тополя за окном выросли до неба и шумели, показывая светлую изнанку листьев, как будто на деревья напал ливень. Огромные волны поднялись в Асе, они смыли пух и перья, которыми был выстлан её желудок. Они оживили её руки и ноги, протекли внутри вен и маленьких капилляров; подняли тонкие светлые волоски на её руках и шее. Вода лилась из её глаз, ветер холодил мокрые волосы. Она смотрела в окно автобуса и видела, что контейнеры вдали взгромоздились друг на друга — пёстрые, высокие горы, под ними снуют крошечные люди; на горизонте у края города встали подъёмные краны, похожие на жирафов, и мир больше не был пуст, и не был безвоздушен — везде и везде его проницала маленькая тонкая жизнь.

Стволы ближнего ряда придорожных тополей были срублены до середины. «Они маленькие», — сказала себе Ася, и нежность затопила её сердце, а дальний ряд шелестел гривастыми кронами. «А эти — большие», — сказала Ася, и всё было живым, всё было стройно расставлено, как на большой карте, и Ася видела больше, чем могла назвать. 

Автобус ехал вперёд и вперёд, и вазы опрокидывались, и у Аси больше не было вопросов к миру.

 

Чувство Вали

 

Кому я всё это рассказываю? Кому-то, кто придёт вместо нас и, хорошо бы, сможет читать наши буквы и понимать слова.

Мы уже три года так живём, и дома стареют быстро. Всё зарастает травой. Сейчас весна, и улицы похожи на первобытный лес. Опоры колеса обозрения поросли вьюном. На крышах гаражей растёт кустарник. Бабочек — море. Ведь бабочки — молчаливые существа. Наверное, после нас придут бабочки, и вообще всякие насекомые, и они будут ползать по моей тетрадке, которую я взяла в отделе канцтоваров, ползать по синим буквам. И ничего не поймут.

Я так любила лето раньше, но сейчас всё уже по-другому. Два лета подряд мы селились в домах на берегу Волги, держались ближе к воде. А ещё раньше жили — где кого застало, и только когда закончилась вода в магазинах, — а нас было мало, магазинов много, — мы потянулись к реке. Про зиму даже рассказывать не хочу, как мы тут выживали. Про лето расскажу. Лето уже скоро; сейчас середина мая, и мы с Зайкой ждём, когда на улице появятся люди. Зайка — это моя как бы младшая сестра. Наверное, её звали Зоя, но она назвала себя «зайка», ей года четыре было, когда мы встретились. Я её так и зову. Она очень осторожная, очень хорошо соблюдает правила. Другие дети, обычные, шебутные, не выжили. Шебутные взрослые не выжили тоже.

Дело в том, что Серые не выносят шума. Серые — это пришельцы. Мы точно не знаем, кто они такие, но мне один парень рассказывал, что видел их ковчег на Волге в тот день, тринадцатого июня. Серые, в общем, не выносят шума. И если ты им попадёшься на улице, если они даже просто увидят тебя, — а сначала они обычно тебя слышат, — сразу затрубят. Их трубы находятся у них внутри, трубят длинно, как пароход, и от этого звука у человека внутри всё переворачивается, и он как-то перебалтывается в воздухе, растворяется. Я раз видела такое. Не знаю, больно ли это, но выглядит тошнотворно. Обычно серые трубят по вечерам, это даже немного похоже на песни китов — вы, может, видели по телеку в передачах про животных. Такой тоскующий далёкий звук.

Ну вот. Раньше на улицах днём попадались люди. Мы рассказывали друг другу, где видели Серых, держали друг друга в курсе про их перемещения. В самом начале те, кто выжил, вовремя успели заткнуть уши и спуститься на нижние этажи. Всех, кто не успел, покосили трубы Серых. Я хорошо помню момент, когда они впервые загудели. Я тогда была дома, меня ещё не отправили в деревню, и я просто сидела себе тихо, рисовала, даже телек не работал. И тут по городу потянулся этот звук. Низкий, всё уничтожающий. И он множился. Я упала на пол и заткнула уши руками, задавила. Я всё ждала, что гудение кончится, думала, это реактивный самолёт или война началась, но оно не кончалось. Моя собака лаяла, и я видела, как её растормошило, растерзало звуком прямо в воздухе. На меня даже кровь не попала. И я заплакала, молча, конечно: испуг был какой-то нечеловеческий, я ничего не соображала. Но надо было что-то делать — я поползла к двери. Не помню, как я её открыла. Спустилась на первый этаж, потом в подвал, он у нас всегда открыт. Ну и душно там было... Сидела там, пока трубы не утихли. Я потом ещё два дня была глухая. Мама и папа с работы не пришли.

Сначала те, кто выжил, селились группами, жили в подвалах. Мы со временем поняли, что Серые воют больше по вечерам, днём они тише, как бы сонные. Но скоро люди стали отделяться и селиться семьями — если у кого-то оставались семьи — или поодиночке. Потому что большому скопищу людей трудно быть тихими всё время, а Серые реагируют на звук. То у кого-то лаяла собака. То ребёнок плакал. Даже могли выгнать на улицу, если возникала ссора и люди начинали кричать. Или вот если собака чья-то выла. Но скоро в городе остались только осторожные, молчаливые животные. А маленьких детей совсем не осталось.

В этот раз я решила записать хоть что-то, потому что, кажется, скоро всё переменится.

Пару дней назад я ушла из убежища в панельке на берегу в город за продуктами; продуктов много — нас мало, хватить должно бы надолго, но многое портится, а для всякой там лапши нужна вода и электричество. Жечь костры мы не рисковали. В общем, поход в город — это очень опасно; надо найти хорошие продукты — дня два обычно занимает всё дело. Зайку я в этот раз с собой не взяла, надеюсь, она очень меня ждёт и с ней всё хорошо. Нас ещё очень — как это сказать? упорядочивает? — жизнь Серых. Нам приходится все свои дела, всю свою жизнь подстраивать под их расписание. Оно, в общем, несложное. Я пережидаю сейчас вечер, потому что вечером они воют, я уже говорила, к тому же тучи такие ветер пригнал от Самары, и всё небо тёмное. Грозовое. Они грозы боятся и трубят.

Утром, скорее всего, гроза уже закончится, я двину к берегу, уже отсюда видны наши дома. Можно было бы и сейчас дёрнуть, но рисковать я хочу меньше всего. В этот раз мы с Зайкой укрылись в высотке на первом этаже, недалеко от пляжа на Татищева. Двери в городе почти всегда закрыты, взломщик из меня плохой, поэтому я обычно долго ищу нормальный дом, а в нём — открытую дверь на первом этаже; это целая проблема.

Сейчас уже смеркается, я на ночь укрылась на первом этаже универмага, иногда показывается — я смотрю сквозь витрину — длиннющая фигура Серого, он бродит по району, его торс и плечи плавают над панельками. Вообще Серые очень большие. Как шестнадцатиэтажки. Длинные руки, длинные ноги, голова как у рыбы-молота. И длинные глаза, похожие на человеческие. Мы точно не знаем, зачем они здесь. Один мужик — он рыбак, привык сидеть тихо — рассказывал, что как-то Серый посмотрел на него. Рыбак этот забрался в самое высокое здание Тольятти, то синее здание «Автоваза», — посмотреть, что да как. Он это сделал на третий или четвёртый день после того, как Серые приземлились. Что он ожидал увидеть? Прям людей, гуляющих по улицам? Или посмотреть на самих Серых?

Мы скоро разгадали: Серые перемещаются без цели, бродят как потерянные. Никогда не общаются друг с другом. Не уверена, что они знают, где оказались. Бродят и убивают людей своим трубным голосом. Или собак, если те лают. Рыбак сказал, что людей он в тот раз не видел. Ну конечно. Люди, те, кто остался, первое время прятались. Все, кого я видела в первый год, в итоге приходили к подвальной жизни. После уже те, кто посмелее, стали селиться на первых этажах. Вроде как трубы больше действуют на высоте — звук книзу рассеивается. Я не знаю точно. У меня была тройка по физике. Мы, в общем, научились жить тихо. Хочется сказать: учитесь и вы.

Когда Серые появились, мне было четырнадцать. Теперь, значит, семнадцать. За эти три года я в общей сложности видела человек тридцать, если считать ту женщину, которая умерла на моих глазах. Не знаю, жив ли рыбак. Этим летом я рассчитываю увидеть на берегу хоть кого-то из знакомых. Хотя бы одного человека.

Мы с Зайкой вдвоём живём, наверное, она самая мелкая из всех, кто остался. Говорят, была ещё группа из детсада, настоящая детская группа, их видел один мужик, с которым я как-то встретилась в магазине. У детей был главный мальчишка — рыжий, лет восьми, присматривал за ними и всё такое. Их тоже уже больше нет.

Про рыбака самое интересное не рассказала! Пока он стоял на верхотуре, видел, как слоняются по городу одинокие Серые. Он смотрел, как они патрулируют город, и вдруг один Серый повернулся — над домами торчит его торс, плечи и башка — и посмотрел прямо на рыбака. Они натурально встретились глазами! И в глазах Серого, мол, был такой холод, одиночество и злость. Но злость не такая, как бывает у людей: ну сейчас я тебя уничтожу! А как будто в его взгляде было самоуничтожение. Рыбак испугался, стал тихо-тихо спускаться по пожарной лестнице, которая внутри здания. Затаивался, отдыхал, потом опять спускался. У него был кто-то, брат, что ли, рыбаку надо было бежать, и он вышел на улицу. Небо было серое, грозовое, как сегодня. Он вышел — никого нет. И тут, говорит, перехожу дорогу, обхожу автобус, а этот, ну Серый, значит, стоит через улицу и смотрит на меня. Рыбак почему-то залез в автобус и лёг там на пол. Он, говорит, чувствовал, как Серый идёт к нему через квартал. Перешагивает через дома. Но почему-то не тронул рыбака тот Серый. Почему? Не представляю, почему он не затрубил. Рыбак вышел только на следующий день из автобуса, и брат его, к которому он шёл, — его уже не было в той каморке, где рыбак его оставил. Он всё ещё его искал, когда мы встретились в магазине. Не хотел верить, что брат умер.

Темнеет очень быстро. Уже стало крапать, мою витрину зачёркивает дождь, я сейчас прячусь у дальней стены в отделе игрушек. Если кто-то из Серых подойдёт близко и я услышу их трубы, залягу на пол, все эти деревянные лошадки и огромные медведи спрячут меня. Если трубы станут слишком громкими, спущусь в подвал, я проверила, он тут есть.

Я уже оставляла Зайку одну, но сегодня мне особенно нехорошо на душе. Такие мысли приходят в голову: я плохая мать. Конечно, я не мать ей, и даже не сестра, но мысли приходят. Мы с ней как будто стали даже как одно целое: когда ей больно, мне тоже больно. В этот раз я не взяла её в поход потому, что Зайка стала непоседливая. Ей уже семь лет, и, хотя правила она знает, энергия бьёт ключом, ей охота покачаться на качелях, как она делала в саду, когда была маленькая. А я ей всё: нельзя, нельзя, нельзя.

Ну и оставила её дома с игрушками. В одном из наших пристанищ. Там тоже квартира на первом этаже. Игрушек и книг — навалом, я в каждый наш дом таскаю такое, а в некоторых квартирах и так навалом добра. Всё было бы не так плохо, если бы не зимы. И если бы не Серые.

Только однажды я подумала о том, что Зайка для меня обуза. Ну и как подумала: на несколько минут мне эта дурь запала. А потом так же и выпала.

В тот раз у нас выдался странный день и странная ночь. Год назад. Тоже было лето. Мы тогда уже жили на берегу, но в тот день пришлось ночевать не в наших обычных знакомых квартирах-тайниках, а в подвале одной высотки: внизу была прачечная. Ветер был штормовой, Зайка замёрзла, и я не хотела тащить её до дома: мы были увешаны мешками с едой. В общем, спустились в подвал, там всякие огромные стиральные машины, и в одном сухом углу были башнями составлены книжки. Ух, мы с Зайкой повеселились! Читали, рассматривали картинки, думали, что можно взять с собой в нашу любимую однушку на Лесопарковом шоссе. Темнело, ветер наверху выл и стучал отваливающимися карнизами, Серые тоже уже вовсю гудели. Мы шуршали страницами тихо-тихо, почти и не перешептывались, и всё было тихо, почти спокойно и даже уютно. И вдруг распахнулась дверь подвала, и к нам по лестнице скатились двое. Парень лет двадцати и тётка — довольно старая, лет пятидесяти. Оба были жутко напуганы. Я вскочила — я живых людей на тот момент несколько месяцев не видела. Но я им не обрадовалась. Из-за тётки. Она ввалилась к нам, как в прошлом вваливались наглые тётки в автобус, — всех расталкивая, орудуя локтями и сумчищами или входя в переполненный магазин, заталкивая тех, кто хотел выйти, обратно внутрь — такого типа женщина. Она была вся всклокоченная, пышущая потом, и сразу всё вокруг поменялось, как будто она к себе домой пришла. Но я была с Зайкой, так что я встала и загородила собой Зайку и книжный уголок. Обычно, когда видишь кого-то, радуешься. А тут я ноги растопырила и руки в боки, как охранник.

— Что вам надо?

Наверное, я была чересчур груба. Мне сразу стало стыдно, но отступать было поздно. На самом деле, если бы тётка не шумела так, я бы и не взвилась.

— Дождь, — выдохнула тётка. — Гроза идёт.

У нас с Зайкой стоял на верхних книжках фонарь большой, на батарейках, и в его свете я не видела, чтоб эти двое были какие-то чересчур мокрые. Но тут парень, который пришёл с тёткой, кивнул и сказал тихо, обречённо:

— Гроза будет очень сильная.

Как будто: «Извините, но сегодня мы все умрём».

Я села рядом с Зайкой. Не то чтобы дожди редкость в Тольятти. И от такого ветра и чернющего неба чего ждать, кроме грозы? Мы ведь и сами спрятались, потому что думали, что будет что-то штормовое. Но в последние три лета, да и весной тоже, дожди шли нечасто. И мы, может, поэтому так долго и оставались в живых. Дело в том, что во время дождя завывания Серых становятся слишком громкими, невыносимыми, и убивают нас. Вот почему парень и тётка искали убежище в случайном подвале. Как и мы.

— Ладно. Оставайтесь.

Я потом уже поняла, что не только из-за дождя им уступила — могла бы и прогнать. Но тот парень, он был похож на мою собаку, которая погибла в день прилёта пришельцев. Немецкая легавая лонгхаар, чуток похожая на спаниэля с длинными ногами. Я от парня глаз оторвать не могла. Он был выше тётки головы на две, такой нескладный, ему было так неловко, он стоял у самой лестницы и осматривал подвал. Но не нагло, как она. Он смотрел на книжки. А когда он поднял глаза, посмотрел на меня, оказалось, они чистые, карие, прозрачные — как были у нашего Икса.

Тётка уже спустилась и, утирая рот, лоб и шею большим носовым платком, села на бетонный порожек. Я махнула Иксу, чтоб он шёл к нам. Когда ты в подвале, что происходит снаружи, не очень слышно. Мы поймём, что дождь разошёлся по-настоящему, когда Серые завоют. У меня уже сейчас нехорошо трепыхалось сердце, прямо как рыба, если её бросить на песок. Тут лонгхаар Икс опять посмотрел на меня и улыбнулся. У него были очень тонкие губы, и поэтому очень острая улыбка, а губы он не разжимал. Меня прямо прокатило жаром с головы до ног. Мне же было шестнадцать, я ещё ничего такого тогда не знала и с парнями не особо пересекалась.

В общем, тётка села на банкетку у стены, где стояли железные полки с пластиковыми коробками, Икс к нам не пошёл — сел на ступеньку лестницы. Зайка забилась ещё дальше в угол, опять книгу на ноги уложила. В свете фонаря ей картинки и буквы видны было хорошо. Она не очень тревожилась из-за людей, за неё я не переживала. Меня бесило присутствие тётки. Такое странное ощущение... Будто ты хочешь пописать, прямо невтерпёж, а на тебя кто-то смотрит в упор. Такое гадкое ощущение. А писать мне хотелось всё сильнее. То есть не писать, конечно, а чтобы она ушла. А Икс чтоб остался. Пусть бы Серые наконец-то развылись по полной — чего вы стесняетесь, придурки? — а тётка переболталась бы в воздухе, уж как-нибудь мы переживём этот момент. Но она никуда не исчезала. Пыхтела, обтиралась платком, потела. Воздух в подвале становился всё гуще, значит, дождь уже начался. Мне казалось, наверху барабанит уже по карнизам. Потом отчётливо потянуло дождевой сыростью от входа, и Зайка бросила книгу, потянулась ко мне руки. Она не плакала, но лицо её дрожало. Сейчас начнётся. Я подползла к ней, посадила к себе на колени. Мы закрыли уши друг другу, сжались в один тёплый комок. Я больше не следила за Иксом и тёткой. Серые начали свой трубный зов или молитву. Их голоса перекрещивались. Мы с Зайкой завалились на пол, просто как пришлось, и давили друг другу на уши. Она дёргалась, надрывно, но молча плакала. Но я уже знала, что она не от страха плачет, а просто от того, что на нас навалилось. Что родителей нет. В дождь она всегда вспоминает и тоскует по родителям. Я целовала её волосы, её детскую макушку, чтобы она дополнительно знала, что она не одна. Её сестра-мать Валя здесь, с ней, и скорее переболтается с ней вместе, чем перестанет обнимать.

Трубный гул лился по городу. Раньше ярусов-голосов было больше. Вой был глубокий, хор целый. Сейчас по району ходило около пяти труб. Мы, конечно, давно научились различать голоса, и сейчас их было совсем мало. В нечеловеческих руладах, в вопросительно-зовущих голосах мне мерещился плач. Песни Серых перелопачивали слои воздуха, дождевое дыхание трещащего по швам Тольятти, и я чувствовала, какую боль причиняют пришельцам раскаты грома. Дело в том, что грозы в Тольятти совсем ошеломительные. В детстве я часто просыпалась от них с криком: мне снилось, что началась война и на нас сбрасывают бомбы — такой был грохот. Или снилось ещё, что дамба взорвалась и город затапливает Волга, мы никуда не успеем убежать. Это из-за грома такие были сны: он звучал как раскатистые взрывы, железо-бетонные, кувалдовые.

В общем, Серые звали друг друга, кричали от боли, которую вызывал звук грома, а мы зажимали уши, и сердца у нас внутри трепыхались. До какого тона Серые должны развыться, чтобы сердца растворились у нас прямо в теле? Я не знала, но было ощущение, что уже близко.

Только к середине ночи это прекратилось. И когда мы с Зайкой разлепились, — а она уснула от измотанности, — я увидела, что тётка спит. Она сползла с банкетки, сидела, привалившись к ней спиной и спала. Если бы не шум дождя и гром, её храп собрал бы у нашего убежища всех Серых города. Я выползла из-под спящей Зайки, накинула на неё свою куртку и подошла к тётке. Икс сидел на лестнице, длинные руки висели между острых, как у кузнечика, коленок, волосы занавешивали лицо. Я его шёпотом позвала: «Эй!» Он весь вздёрнулся и поднял голову.

— Я что, отрубился? Гроза уже ушла?

— Надо её подвинуть, — сказала я, — она тарахтит, как газонокосилка.

Он заулыбался, спустился, помог мне перевернуть тётку. Мы оставили тётку и Зайку спать, тётка сопела уже приёмлемо. Мы с Иксом спрятались под лестницей, сели на полу, и я его спросила, кто ему эта тётка и сам он откуда вообще.

— Из Автозаводского района. Мы были на берегу, когда это случилось.

И он рассказал такое, чего я вообще не ожидала. Он был на берегу в тот день, тринадцатого июня!

Икс окончил школу и выпускной праздновал на Татищева. Со своим классом. Я так и видела тот день. Лето, жара! Он был со своими друзьями, ветер, тёплый воздух, сосны, Волга пахнет рыбой, вечностью, смертью. Противоположного берега не видно, но горы видны. Пока ребята смеются и фотографируются, а классная читает поздравления и пацаны передают друг другу кока-колу, смешанную с коньяком, одна из Жигулевских гор, одна тёмная гора, клином приближается и становится всё больше. И делается ясно, что это не гора, а чёрный ковчег размером с небоскрёб, угловатый, монолитный. Из странного чёрного камня.

— Я был там с друзьями. — Икс смотрит мне в глаза, и кажется, ему по-прежнему семнадцать или даже меньше. — Мы не видели, пропустили тот момент, когда Серые вышли из ковчега. Они же огромные. Но мы не видели, как они выходят.

— Вы испугались?

Он убрал волосы с лица, и у меня в груди защемило, захотелось его защитить непонятно от кого.

— Мы ждали. Стояли там и ждали. Молча. И тут сзади, — он опустил голову, — кто-то из девчонок закричал. Так тонко: «А-а-а-а-а-а!» И мы обернулись и уже увидели, как Машку Савину разбалтывает. Как она кувыркается в воздухе и становится одной точкой. И потом точка пропадает. И все стали кричать. И их тоже переболтало.

Как всегда, когда я думала о таком или представляла себе, к горлу подступила тошнота. Дыхание как-то сгустилось внутри, я глубоко вздохнула, чтобы пробить ком.

— Ты не кричал?

— Да я там и грохнулся. Потерял сознание. Антонина меня вытащила, отволокла в «Небо», знаешь ресторан на берегу?

Я не знала такого ресторана, ну и понятно, они же были на Итальянском пляже, в Автозаводском районе. А мы с Зайкой обретались на другом пляже, не таком шикарном, тут, в Комсе. Другой район. Так это у нас, значит, Антонина... Так она, значит, его спасла.

— Так она тебе никто?

Он пожал плечами, нервно откинул волосы, виновато улыбнулся.

— Учительница. Алгебру вела у нас. Она меня ненавидела, хотела, чтобы я ушёл после девятого.

Вот стерва! Ненавидела его, но вытащила с пляжа, спрятала, защитила, получается. И теперь он вынужден с ней везде таскаться? У меня внутри просто кипело. Она же невоспитанная, гадкая, злая — я ведь так и думала, что у неё мерзкий характер, я была права, я людей хорошо понимаю.

— А что она от тебя хочет? Она заставляет тебя ходить с ней или вы подружились?

Он молча засмеялся, и у меня в груди опять всё затряслось, как от воя Серых. Страшно, но и приятно.

— Подружились, ага. — И я поняла, что нет. Он сказал, кивнул на неё, как бы секретом: — Я её переворачиваю.

И я всё поняла, и оттого мне тоже стало смешно и как-то горько. Как большой бурый мишка, Антонина засыпает и рычит-храпит. Так, что стены дрожат. Чтобы к ней не приволоклись на звук Серые, её надо переворачивать. Такая работёнка в благодарность за спасение.

Тут Антонина застонала, забормотала во сне, и меня кольнула жалость, непонятная, острая. А Икс напрягся, готов был вскочить и в один прыжок оказаться рядом с Антониной. Их связь резала меня по живому. Лонгхаар Икс уже три года живёт на пороховой бочке. Поди и спит с ней в обнимку, чтобы вовремя её перевернуть. Да, не повезло. Не повезло. Зайка и забота о ней показались мне счастьем и благословением. Не хотела бы я быть привязанной к кому-то, кого я ненавижу.

За полками по каменной стене сбегали тонкие ручейки воды. Зайка уютно спала в книжном гнезде, Антонина спала тоже. Мы с Иксом до утра просидели под лестницей. Почему-то он казался мне давно родным человеком, одноклассником или старшим братом. Он пах ромашками и горячей пылью, говорил так тихо, что казалось, он говорит прямо тебе в душу. Если я про что-то шутила, он смотрел так, как будто я была единственным человеком на всей земле. Я сказала: пускай он поспит, я разбужу, если Антонина захрапит. Он дремал у меня на коленях, а я кидала в неё мелкие камешки, если её начинал пробирать храп.

Скоро Икс проснулся. Вышел наружу, вернулся и сказал, что должен мне кое-что показать. Я проверила Зайку — она спала крепко, и мы поднялись по лестнице на первый этаж.

— Надо повыше.

Мы поднялись по пожарной лестнице на девятый и вышли на внешний балкон. Там, на горизонте, светлело, небо было жёлтое и белое, но дождь ещё постукивал по улицам внизу, от тротуаров за три года остались тонкие светлые ниточки, по ним и по траве ручьями текла вода. Мы видели, как ходят-горбятся по району Серые, три штуки. Все остальные, должно быть, ушли от грозы в Шлюзовой или куда-то ещё.

— Как ты думаешь, они сели только сюда или в Самару тоже? Или ещё куда-нибудь?

— Наверное, везде. Иначе здесь появились бы люди в какой-нибудь звукоотражающей спецодежде или мы увидели бы стену, которой нас огородили от остального мира. Что-нибудь такое.

У Икса была фантазия, что Серые сбежали с родной планеты, потому что она погибла. Мы стояли, облокотившись на бетонные перила, сверху на нас капала прозрачная холодная вода. Но мне было жарко.

— Они прилетели сюда, но Земля им не подходит. Они не видят друг друга. Воют от одиночества. Ты же не думала, что они тут, чтоб всех убить?

Я понятия не имела, зачем они здесь.

— Они улетели со своей планеты, но здесь они медленно умирают. Бродят, воют, не слышат друг друга. И главное — их убивает гром. Нас убивают их трубы, а их убивает гром. Сколько их было сначала в городе? Очень много, да?

Он был прав: их было штук пятьдесят в первое лето. Когда они выли, это было как сумасшедший церковный орган, живые какались и писались от этого звука — кто что, а меня рвало. А теперь уже такого нет. Я думала, мы просто привыкли.

— Сейчас их меньше десяти в городе. Каждый раскат ранит их. Скоро мы от них избавимся.

Целый город и, наверное, целый мир умер просто от того, что прилетели какие-то неведомые гигантские штуки, выли, уничтожали наши тела. А потом они исчезнут — через сколько: через год, два? — а нам, тем, кто остался, жить дальше без родных, всё начинать заново.

Утренние тополя качались на ветру. Лицо Серого встало прямо перед нами из-за соседнего дома. Он что, полз? Таился? Мы с Иксом застыли. И я вспомнила рассказ рыбака о том, как он также случайно встретил Серого и что у того во взгляде было уничтожение. Мне бы сесть, пригнуться, как когда бросаешь с балкона пакеты с водой и тебя засекли взрослые, но я продолжала смотреть. У нашего Серого были длинные зелёные глаза. Он поставил руки на дом, будто на стол: ну что, мол, попались? И смотрел. Мне показалось, что я в его глаза падаю, тону в них. Внутри у меня задрожало, и я почувствовала, как тоска ополаскивает мои внутренности и впитывается в сердце. И оно от этого всё тяжелеет. Серый тихо засвистел, и мы с Иксом оказались на полу. Нас били судороги из-за свиста, а Серый всё не умолкал, и мы молча рыдали от всего страшного, что произошло с нами — и с Серыми. Этот его жалующийся свист вытягивал из нас жилы и всё рассказывал нам, всё, что было.

Они и правда не могли видеть и касаться друг друга. И да, гром их убивал. Они хотели домой, но у них больше не было дома. Земля оказалась не пересадочной базой, не райским садом, а тюрьмой, из которой они не могли выбраться. Всем им предстояло здесь умереть.

У меня кровь шла носом, Икс колотил пятками по бетону. И Серый бросил нас, слабых, не умеющих проникнуться чужой болью. Я не знаю, когда точно он ушёл. Мы оба с Иксом едва дышали, у нас всё тряслось. Икс плохо слышал, его лицо дёргал тик, а меня мутило. С девятого этажа мы спускались ползком. Я два раза теряла сознание. Когда мы добрались до подвала, был уже день. Зайка, конечно, проснулась и молча плакала, что меня нет. Антонина ей читала книжку про какого-то Генриха. Когда мы вползли, Антонина так на нас посмотрела, злостью обдала, как кипятком из таза.

— Ребёнка бросили. — Не голос, а отрава. — Нелюди вы, ребёнок плачет, старая тётка не спала всю ночь, антихристы бродят у дома, а вы...

Она не видела, что мы еле-еле на ногах стоим. Было бы глупо рассказывать ей, что самый настоящий Серый пробовал с нами общаться.

— Мы на улицу смотрели, — сказала я.

Поблагодарить бы надо, что она Зайку не бросила, но я не смогла.

— Нам надо идти, Миша, — сказала она Иксу. — Они щас все на берег притащатся свои корабли высматривать. Надо выдвигаться. — Она бросила книжку. — Пойдём на Комзина. Там колодцы.

Точно! О колодцах я за все три года не подумала ни разу, дырявая голова! С завистью и ненавистью я уставилась на тётку и думала: как мы с Зайкой не догадались занимать частные дома?! Ну как, как? Всё, к реке, к реке! В частном секторе есть колодцы, там даже можно что-то выращивать. Там плодовые деревья и магазины, где есть еда, тоже рядом.

— Там много людей? — спросила я. — Вы в таких местах жили?

— Нет, — сказала Антонина, и я поняла, что она не хотела бы, чтоб мы с Зайкой были у неё в соседях.

— Там раньше было очень много Серых, — сказал Икс. — Они обходят высокие дома, но на маленький могут просто наступить. Надо посмотреть, что там осталось.

Я поняла: они считают, что Серых становится меньше с грозами — сейчас уже можно пробовать заселиться в частном доме.

Моя Зайка встала. Она ждала, когда чужаки уйдут, и мы сможем снова жить своей семьёй и строить планы.

Я не хотела спрашивать и вообще считать тётку умной, но спросила у неё, а не у Икса:

— Сколько нас осталось?

И она так самодовольно посмотрела на меня и заявила:

— Да никого не осталось! Мы да вы.

— Больше никого нет во всём городе, — сказал Икс.

Оказывается, как снег сошёл, они ходили по городу, искали людей. Обошли всё, даже звали, когда рядом не было Серых. И никого не встретили, никто не вышел к ним. Мне стало так жутко.

Мы с Зайкой вышли их проводить. Солнце уже подпекало, трепетали листочки тополей на ветру, показывая белую изнанку, Серых видно не было. Что такое Антонина говорила про корабли? Неужели Серые и правда ждали, что за ними придёт помощь? С другой стороны, а мы разве так не думали? Разве не ждали, особенно первое время?

Перед тем как уйти по солнечной, едва заметной дорожке к перекрёстку со светофорами, похожими на зелёные эскимо, Икс крепко обнял меня. И вот тогда-то я пожалела, что я с Зайкой, а не одна.

— Следующим летом приходите к кафе «Небо», — сказал Икс. — Ещё пара гроз — и Серых не останется ни одного. Мы сможем жить все вместе и поселиться где захотим. И если увидишь кого-нибудь, скажи, что следующим летом встречаемся в «Небе», хорошо?

Я обещала.

Много после, к августу уже, мы с Зайкой дошли до Комзина и нашли и целые дома, и растоптанные, а ещё обросшую вьюном церковь. Антонина и Икс нам там не встретились. Я знала, что мы договорились про «Небо», а про записки на Комзина речи не было. Но я представляла, как однажды ночью Антонина храпит, а Икс вырубился от усталости — привык уже к её храпу — и не успел её вовремя перевернуть. Приближается Серый, стонет-воет, и они разбалтываются одновременно, ни лоскутка не остаётся от них. Я была уверена, что если бы всё было в порядке, он нарисовал бы мне какой-то знак на стене одного из домов.

Я тогда так тосковала по нему. Уходила от Зайки, когда она засыпала, и под ночной вой Серых (от их отряда осталось только две трубы) представляла всякое про нас с ним. Так представляла, что, когда фантазия заканчивалась, мне хотелось реветь. И ещё было обидно, что он ушёл с Антониной, ушёл переворачивать её ночи напролёт. Вместо того чтобы ходить со мной за руку по заросшим зелёным улицам.

Даже и не знаю, как дальше рассказывать. Тетрадку эту я не открывала с мая. Сейчас сентябрь, середина сентября. Дорог уже не видно из-под травы, и я теперь одна.

Ну уж давайте всё сразу. Когда я добралась тогда до нашей однушки на Татищева, Зайки там не было. Её там не было, и нигде мне её теперь не найти. Она не вытерпела и всё-таки вышла на улицу — встречать. Она мне записку оставила: «Валя, я пошла к тебе по Лесопарковому». Она хотела поскорее увидеть, как я иду к ней. Может, отчаялась и даже звала меня? Я оставила мешок с едой в нашей комнате и вышла на улицу. Я искала Зайку и звала её в голос, мне уже было всё равно, я как с ума сошла. На пляже сидел Серый. Его голову-молот я всё время видела. Он не подошёл ко мне и не затрубил. Мне даже сейчас не верится, что он убил Зайку. Не верится. Главное, так тихо и тепло было, ветер дул с Волги, тополя такие пушистые стояли, и всё было такое зелёное вокруг, как будто Бог, если он есть, наконец-то простил нас, и теперь всё будет хорошо. Но Серый сидел на пляже, а Зайки нигде не было. Если бы она услышала мой голос, она вышла бы ко мне.

Деревья уже проросли сквозь крыши киосков. Зайка, Зайка, моя Зайка, Зайка.

Я ходила к «Небу» и видела записку. Её оставила тётка. «Миши больше нет». Самой тётки, наверное, тоже уже нет, ведь её некому было переворачивать. Как умер Икс? Что он сделал не так, что Серые убили его? Она не написала.

Я исходила весь город и никого не нашла. Я звала, кричала. Серый всё время был где-то поблизости. Он следит, ходит за мной, как собака. Мы вдвоём с ним остались — теперь это ясно. Я ходила к шоссе на Самару и не нашла никаких жёлтых лент или объявления о карантине. Я бы и шоссе не нашла, если не знала б, где искать: оно заросло травой.

Сейчас Серый сидит в воде у Итальянского пляжа. Я пойду к нему босиком, чтобы прочувствовать все камни, весь остывающий осенний песок, все запахи продышу. Пойду к нему и заставлю его трубить.