Солярный ветер

«Громадный подсолнух, больной слоновой болезнью, воздвигнувшись на могучем стебле, ждал в жёлтом трауре последние печальные дни жизни, сгибаясь от переизбытка чудовищной телесности. Однако наивные слободские колокольчики и скромные перкалевые цветочки беспомощно теснились в своих накрахмаленных рубашечках, безучастные к великой подсолнечной трагедии».

Бруно Шульц, «Август»

Август

мне не нравится август

позднеримский месяц гниения плодов,

зачахших опахал акации,

выжженых гневом трав,

начала конца

 

золотые венцы тонущего солнца,

подагра тирании, жажда невозможного,

безжалостность,

самая громкая музыка,

пьяный скандал на задах ночного клуба — понятный финал курортного романа

 

кувалда ожидания грома,

распущенность, как ниточка слюны,

уверения, что любовь жива, но жива только усталость

и обезвоживание

 

разъетые солью губы, нимфы клещей,

вальс кишечной палочки,

«live and let die» на экране караоке,

загар теряет обаяние и навевает мысли о меланомах

 

ковёр хрустящей листвы подражает звукам моря,

возьмёшь — крошится в руках, как человеческая судьба,

как черепки из-под ног золотой антилопы,

когда крикнешь «довольно!»

 

невоздержанность,

алчность,

избыточность,

слишком живая жизнь,

 

расплодившиеся черепашки в маленьком городском водоёме,

карпы, кишащие в декоративном пруду,

толстые цикады, прыгающие с сосны на сосну,

как инопланетные мухи,

а также обычные мухи

облепляют арбуз, притворяясь его детьми

 

места хватит не всем,

реки съёжились, лужи высохли,

собаки высунули языки,

натирают свои косы демоны-полудни́цы,

время отдавать стариков

и косить суховеи на кладбищах, лишённых тени

 

люди заперлись в прохладном кафе и тревожно глядят наружу —

цезари

цезари и апероли,

дубайский шоколад и розы гелиогабала,

в чём вина последних людей?

их дурная слава?

 

моя шея болит от короны

брови мои темны, а волосы — соломёны

 

ненавижу золото,

золото, из которого я отлита,

я родилась в августе,

родилась в пожаре, в мишени зенита,

пожар стелется по охранным лесам, гонит зверя и птицу,

лижет мне пятки

мускулистая гривастая кошка

 

любовники скользят в синяках до теплового удара

гремят корки в картонной коробке

если долго смеяться, становится жутко

если долго солнце, цвета исчезают

всё высвечивается в белую смерть,

как перманентная молния,

нас заливает щедростью,

переходящей в кару

 

мне раньше нравилось

изобилие увлечённости,

перехлёст,

открытость

раньше нравилось, а потом перестало

раньше весело, а потом испугало

 

лето должно заканчиваться,

Карфаген должен быть разрушен,

люди должны стареть,

стихи — забываться,

тайна вечного полдня, как родовое проклятье,

забирает первенцев,

отнимает ratio

 

я гордилась сколько могла, а теперь отрекаюсь,

отрекаюсь, не стану смотреть на зарю среди ночи,

не спущусь в подвал с конвоиром,

я завтра пойду гулять с утра до́ ‌ночи,

а вы — идите нахуй, ебала я ваш столбняк и судороги ампира

 

я пойду остужать собой лаву,

я пойду отстригать себе гриву,

не выделяться в толпе,

на скамейке с нулёвым пивом,

чтобы в синем воздухе раствориться

и по спуску тихо пылить

 

и, насколько это возможно,

не слишком стыдиться слэш злиться,

что я снова пишу о ненависти,

 

а ты — о любви.

 

Магнолия

 

в городе давно не бывает толп.

потеряно искусство скопления людей, радостное или тревожное единство.

я давно не видела людей — вместе.

 

но вот, прямо на Большой Морской, в маленьком междомном сквере, собранном вокруг бюста адмиралу Кузнецову, происходит столпотворение.

оно усиливается в выходные дни и хорошую погоду.

оно состоит из женщин.

они фотографируются с магнолией.

самой большой и цветущей магнолией в городе. новой достопримечательностью. о ней написали в новостях. написали, что это «нежный символ пробуждения природы».

женщины совершают паломничество. женщины вооружены жрической утварью — пластинами и палками. они рассредоточены в ожидании своей очереди. они прогуливаются. они молчат. они знакомятся и оживлённо разговаривают. они разделяются на шеренги. они подходят к божеству.

одновременно фотографируются три-четыре женщины с разных сторон. иногда совсем близко друг к другу, едва не задевая плечом. женщины прикладывают свои волосы к большим розовым соцветиям. светлые волосы, тёмные волосы, смоляные. даже розовые волосы.

они чуть наклоняют головы. они придают своему взгляду настроение. смотрят мечтательно и серьёзно. они вглядываются в себя на экранах, они смотрят поверх зрачка камеры вдаль. они замирают в медитативном наблюдении за собой. за красотой. за мгновением. за будущими мыслями смотрящих.

женщины смущают адмирала Кузнецова. их так много. они не в форме, без знаков отличия. они мягко двигаются. они мягко причёсаны. они носят мягкие ткани. они что-то источают. как магнолия источает аромат. их так много в одном месте, что невольно ощущаешь возбуждение и тревогу.

возбуждение и тревогу. как будто у них какой-то план.

и только магнолия вызывающе спокойна. «нежный символ пробуждения природы». кричащее розовым цветом могучее дерево посреди белого камня, монументов, фонарей, вывесок и шелковистых женских голов.

магнолия гладит своих дочерей по волосам.

Произвольная

 

можно начать с чего угодно

в самый

любой

момент

 

вклиниться в хоровод

протанцевать три круга

выйти в случайном такте

отдышаться на травке

и уйти в свою жизнь

действующим лицом

песней, а не певцом

 

можно начать с чего угодно

в процессе варки яиц

или чистки ковра

запеть про желтки и ворс

про перчатки из шерсти

пони и штрудели

ниток моток

пролонгировать гимн

выйдя на переход

продолжить на спуске

споткнуться на остановке

на середине ноты

и ехать с другими инкогнито

и передать за проезд

 

можно начать с чего угодно

называя цветы

выдуманными именами

кубарем прокатить взгляд до воды

зацепив кочку и клок Алерьяны

 

что схватить можно с полок?

всё что угодно!

кривую горного хребта

бросить на полпути

и удариться в перистые

этот камень возьму и этот

шеренгу сосен

поворот к сапуну, колоски и тушки

счастливых птахов накатывающих

на неподвижных пташек

 

тарахтят травокоски

и можно — каждую вылетающую из них травину:

травина, травина, травина, травина, травина,

или чёрт с ними — можно осу

 

она здесь родилась, а долетит до пушек в закрытом историческом парке

опылит мортиру

потому что можно будущее

и прошлое

и колени в чёрных джинсах горят

на лучах как в аэрогриле

галлюцинации

трели

озонистые пары́

лиственные кумиры

 

можно начать с чего угодно

с этих столов и стульев

с грохочущей кофемашины

с проёмов, заглядывающих в аквариум улицы

с невидимых ласточек

росгвардии

цветочных лавочек

человеческого горя, строго говоря

точно прячущегося в каждом из соседних домов

с сыплющегося песчаника на недостроенной дороге

с морского горизонта

прощупанного вертушками радаров

и даже с подвески полуострова

видимой с небес и спутников (и рассекреченных, но так и не опознанных летающих объедков)

— и посаженной в шкаф сентиментальной копией

на память для тех кто уедет

 

можно начать с чего угодно

и закончить чем угодно

где душе угодно

сесть в карусель на любом повороте

впрыгнуть в вагон на любом полустанке

зайти в реку с любого песка

и нестись с этой больше-чем-силой

в безупречном потоке, безупречном мире

сколько душе угодно

 

пока не устанешь

пока не охрипнешь

не закружится голова

не собьётся дыхание

не засосёт под ложечкой

 

и выйдешь как ни в чём не бывало

обратно из центрифуги

обратно из стампиды

обратно из тавафа

обратно из всеобщего шествия внутри стиральной машины

обратно — в молчание.

 

оправить одежду

взъерошенные кудри

ладонями мокрыми остудится пара красных щёк

 

и пока продолжает выделяться пот

и внутри калибруется клад

и секунды смешались и сделали пару шагов назад

можно снова стать не более чем наблюдаемой природой

отделённой, но не оставленной частью

и пойти за овощами

и домой, в занавешенные покрова́

 

таковы единственные права

таково счастье

Бетельгейзе

как мы оказались внутри холодного лета?

вояджеры преодолевают солнечный ветер, Бетельгейзе готовится взорваться.

вместо одежды я покупаю постельное бельё, наблюдаю из кровати,

как качается мелкая слабая черешня.

ветер часто меняется, хлопают окна, я мёрзну и чувствую температуру — она крутится вокруг 37 дальше, чем простирается память.

ролики нейросетей опустошают интернет, над ними смеются люди, когда-то ходившие на советские дискотеки.

времена спрессовались.

но густая голубизна неизменна.

непрогретый морской горизонт встречает утром.

в полдень — ласточки и +25, на которых строились цивилизации, и нет разницы между внутри и снаружи.

величезные тучи напоминают об инопланетном вторжении.

жару заменяют беседами о ядерных грибах.

я сижу в пузыре холодного лета,

под покровом небес, как в страшном африканском фильме,

пытаюсь понять, нужно ли бороться за себя или сдаться, и что значит бороться, а что значит — сдаться.

лор говорит, заглядывая в ухо: надо найти себе смысл.

голые, бледно-мятные огурцы смотрят из миски.

я всё меньше ощущаю контроль,

меня несёт через бурю

молчаливого света.

почему-то так повелось, что летом острее

ощущаешь драму и глубже покой.

я размешиваю краплак между сеансами забытья в мокрых новых пододеяльниках,

пока Бетельгейзе готовится к взрыву,

а вояджеры уплывают прочь от последних солярных ветров.