Рассказы

Дом

 

Андрей в три прыжка слетел с лестницы. Деревянные ступени загрохотали. Опять соседка тётя Валя будет жаловаться матери на шум в подъезде. «Ничего, — успокоил он себя, — это в последний раз, потом меня ещё долго не услышат». Впереди — четыре года учёбы в другом городе, студенческая жизнь, а после — распределение, армия, взрослая жизнь.

Андрей уже простился со всеми друзьями. По поводу его отъезда родители устроили застолье на весь дом. Как всегда по праздникам вынесли во двор столы и табуреты, ели, пили, смеялись, вспоминая проделки неугомонного Андрейки.

Как же он любил этот дом, он полюбил его с первой минуты, когда семья переселилась из тесной комнаты барака в новостройку на окраине города. После пятнадцати квадратов на пятерых, деревянного сортира на улице и колонки за углом трёхкомнатная квартира с санузлом, тёплой водой, центральным отоплением, отдельной кухней и даже балконом казалась настоящим дворцом.

Дом, построенный на века пленными японцами, был небольшой — всего с одним подъездом, двумя этажами и восемью квартирами, двери которых всегда были открыты для соседского сорванца. Сколько там ещё было тайных мест для маленького новосёла: чердак, подвал, а позднее ещё пристроили сараи, где хранили картошку-морковку и всякий ценный хлам.

Сначала Андрея разместили в родительской спальне, а когда он подрос и пошёл в школу, его переселили в гостиную на диван. На большом обеденном столе можно было удобно расположиться с тетрадками, учебниками и поделками из листьев. Три года назад один за другим умерли дед и бабушка, их комната перешла внуку. На полках с дедовскими книгами завелись солдатики, модели самолётов, картинки с выжиганием, вымпелы и грамоты — важные трофеи мальчишеской жизни. Под кроватью с панцирной сеткой по привычке осталась стоять бабушкина ручная швейная машинка, старая, ещё со шпулькой-челноком — таких уже давно не выпускали. Бабушка обшивала всю семью, и в память о ней родители не захотели расставаться с этим старинным механизмом — пусть стоит, много места не занимает. И только Андрею была известна ещё одна особенность этого антиквариата. Под дубовой крышкой в тесноте да не в обиде с чугунным корпусом машинки обитал Гераська — друг и бессменный соучастник всех шалостей Андрейки.

Они познакомились, когда мальчику было года четыре, ещё в бараке. Андрейка увидел однажды, когда никого из взрослых не оказалось в комнате, как из-под крышки бабушкиной швейной машинки выбирается нечто маленькое и лохматое. На крысу это не походило — не встречаются в природе крысы в меховых шапках поверх всклокоченной шевелюры, да ещё жутко ворчащие на сырость.

— Я тебя не боюсь, — выпучив от страха глаза, заявил малыш.

— А я тебя и не пугаю, — ворчливо ответил ему лохматый коротышка.

— Зачем ты прячешься у бабушки в машинке? — Страх отступал, появилось любопытство.

— Это мой дом, а машинка так, для конспирации. — Собеседник подмигнул.

— Что такое коснп… эта рация? — запнулся на непонятном слове мальчик.

— Это когда притворяешься, чтобы тебя не замечали.

— У тебя хорошо получается притворяться. А зачем ты это делаешь?

— Меня нечистью считают, плюются, а некоторые так и вовсе не верят, что я есть. — Новый знакомец снял свою крошечную меховую шапку и смахнул ею пылинки с короба швейной машинки. — Так что, Ондрека, есть я?

— Ты знаешь, как меня зовут?

— А то, с пелёнок знаю. А меня Гераськой кличут в вашем мире.

— Как-то обидно кличут, словно дразнятся. Можно я тебя Герой буду звать?

— Ну Герой, так Герой, только не плюйся.

А потом уже Гера, ставший лучшим другом Андрейки, переименовывался в Геракла, Герасима, Горыныча и даже в Гертрудыча. Они пережили кучу приключений, стали виновниками множества смешных происшествий, но ни разу не повздорили, а мальчик стойко переносил наказания за каждый проступок, ни разу не выдав своего соучастника.

Андрей взрослел — Гераська не менялся. Пришло время уезжать на учёбу. Грустно было расставаться с родными и друзьями, оставлять любимый дом, но труднее всего далось прощание с Геркой-Гертрудычем. Родителям и соседским ребятам, даже Ленке из шестого дома можно хоть письма написать, а как быть Гераськой?

— Да не разводи сырость, не на века же отбываешь, — шмыгая носом, утешал Андрея закадычный дружок. — Для меня время здесь иначе тянется, я моргну — а ты уже дядя усатый вернёшься и женишься на своей Ленке.

— Откуда ты?.. — удивился парень, но понял, что от Гераськи и это не утаить: он всегда видел своего Ондрейку насквозь.

Для усиления эффекта расставания небо затянуло грозовыми тучами, хлынул дождь. Вот именно в этот момент приспичило Андрею побежать в соседний магазин купить лимонада в дорогу.

Осталось-то немного — перепрыгнуть арык, быстро наполнившийся дождевой водой, а там и рукой до дома подать, но именно в это мгновение сверкнула молния. Разряд оказался такой силы, что всё на миг побелело вокруг, парень поскользнулся и полетел прямиком в бурлящие волны, так и не выпустив бутылку из вытянутой руки. В голове вертелась только одна мысль: как он, такой большой и плечистый, поместился в узком арыке, да ещё погрузился в воду с головой. Потом всё исчезло.

Андрей очнулся и, ещё не открывая глаза, понял по лёгкому покачиванию, что находится на воде, рука, лежащая на груди, намертво сжимала бутылку с лимонадом. Он оказался посреди бесконечной водной глади. Что это? Где он? Сверху — ровный золотистый свет, под ним — синяя бездна. И никого вокруг. Здесь не было времени, крики Андрея не улетали в пространство, они кружились и растворялись в воздухе. Сколько прошло дней или лет? С Андреем ничего не происходило, не чувствовались ни усталость, ни голод, ни жажда. Он просто был. Или не был. Андрей посмотрел на руку, в которой он сжимал бутылку. Бутылки не оказалось. Это была просто мысль. Последняя мысль перед вспышкой молнии, когда он готовился к прыжку. Он стал напряжённо вспоминать эту бутылку, как взял её с полки в магазине, высыпал монеты на кассе, побежал под дождём домой. Чем больше всплывало в памяти деталей, тем ощутимей в руке становилось холодящее стекло. И да! Бутылка появилась. Она стала реальной в нереальном мире Андрея.

Если получилось вернуть бутылку, значит, надо вернуть себя в свой мир, где есть родители, Ленка из шестого дома, Гераська с бабушкиной швейной машинкой. И потекли воспоминания, мельчайшие подробности прожитой жизни. Андрей из каждой крупинки памяти воссоздавал картину своего мира в солнечном городе, утопающем в зелёных кронах деревьев под огромным безоблачным небом, которое подпирали снежные вершины синих гор. Через бесконечную череду попыток, отчаяния и новых попыток в памяти Андрея собралась полная картина его жизни, с каждой мелочью, с каждым звуком, запахом, ощущением.

Бескрайняя водяная гладь исчезла, пространство залил ослепительный свет. Андрея подняло вверх, и в следующий миг он приземлился на залитую дождём землю, но удержал равновесие и, не выпустив бутылку с лимонадом из руки, побежал к дому. 

Только дом был другой, не такой, каким жил в памяти. Деревья в палисаднике, что сажали с соседями на субботниках, выросли раза в три, нависая тяжёлыми кронами над крышей. Видно, что за растениями уже давно никто не ухаживал: было многих сухих и сломанных веток, заросли сухой травой, переплелись и с разросшимися кустами. Штукатурка на стенах дома выцвела и обвалилась во многих местах, окна нижнего этажа заколочены снаружи листами железа. Такой же лист железа перекрывал дверь в подъезд, но его уже кто-то отогнул с одной стороны, поэтому Андрей смог пробраться внутрь, только и там всё разорено. Он в три прыжка влетел по деревянной лестнице на второй этаж. Ветхие ступеньки жалобно заскрипели. Дверь родной квартиры держалась на одной петле, в его комнате висело несколько пустых книжных полок, стояла поржавевшая кровать с панцирной сеткой, под ней так и осталась стоять никому не нужная бабушкина швейная машинка.

— Вернулся всё-таки. — Неожиданный голос из угла заставил вздрогнуть Андрея. — Я знал, что вернёшься, не зря я научил тебя собирать в памяти картины жизни, ты-то думал, что это игра в разведчиков.

Гераська сидел на колченогом табурете и обмахивался неизменной меховой шапкой.

— Гера, что здесь произошло? Где все? — Андрей пытался справиться с подступающим удушьем.

— Все умерли. Ну нет, не сразу, конечно, — успокоил Гераська, — своим чередом, прожив хорошую, долгую жизнь. И ты тоже.

Андрей опустился на панцирную сетку, но она не прогнулась — так и осталась ровной.

— Меня нет? — Вопрос у Андрея вышел как-то по-детски.

— Ты есть, и я есть, только мы есть в разных мирах — особенность у нас такая. Потому ты меня и видел сызмальства.

При вспышке молнии Андрея перенесло в другой мир, но и в своём мире он остался, правда, перепрыгивая через арык, поскользнулся и сломал ногу в двух местах. Так его и нашли друзья-приятели — с целой бутылкой лимонада в вытянутой руке. Нога восстанавливалась долго, почти год, поэтому пришлось перевестись на заочное обучение, а потом уже Андрей поступил на завод, женился на Ленке из шестого дома, вырастил детей, прожил хорошую жизнь и умер от обширного инфаркта в кругу любящей семьи.

Потом прошёл слух, что старые дома планируется сносить, сосед Венька Костлявый, а ныне уважаемый бизнесмен, выкупил все квартиры, да так и оставил заколоченный дом без жильцов.

— И что теперь делать? — втянув носом пыльный воздух, спросил растерянный Андрей.

— Своих искать. Я же тебя нашёл, — сказал Гераська, натянул по самые уши меховую шапку, решительно встал и пошёл к двери. 

 

Свои к…

 

Опять дождь зарядил на неопределённое время, а значит — снова сырость, лужи и хана новым ботинкам. По улице пробегают одинокие согнутые фигурки без зонтиков. Кто бы знал — с утра ещё так радостно светило солнце. 

Спасаясь от мелкой мокрой мороси, я забежал под козырёк автобусной остановки. На одной из подпорок моего временного укрытия, как это часто водится, среди прилепленных насмерть клочков бумаги болталось несколько объявлений. Одно из них уже почти отклеилось и развевалось на ветру маленьким флажком, помахивая обтрёпанным кончиком. 

Прикуривая сигарету, почти инстинктивно я потянулся к этому листку. Крупным чётким почерком зубрилы-отличницы там было выведено: «Отдам доброму человеку свои к…» — оторванный угол с остальными словами улетел в неизвестном направлении. Ниже дописан только адрес, без телефона: «Петрова, 28-3, спросить А…» — опять обрыв. 

— «Свои к…»?

Что-то у отличницы с согласованием не в порядке. Я в последний раз затянулся терпким дымом сигареты и бросил окурок в лужицу. 

«Свои к… — вертелось в голове. — Петрова, кажется, где-то в районе рынка…»

— Мда-а-а-а-а, — у самого уха загудела маршрутка. 

Открылась дверь автобуса, наружу высунулась сонная рожица кондукторши.

— «Детский мир» — рынок — парк, — привычной скороговоркой выпалила она. 

«Свои к…» — вертелось в голове, когда я заскочил на подножку тронувшегося автобуса. «Свои к…», «свои к…» — в такт повторяющимся словам покачивался колокольчик на зеркале у водителя. Странно, колокольчик был стеклянный, с маленьким ангелом на цепочке. Крылышки ангела слегка вздрагивали каждый раз, когда автобус резко притормаживал на светофорах. 

«"Доброму человеку свои к…"?», — не переставая задавать бестолковый вопрос, я вышел, когда кондукторша скомандовала: «Остановка — "Рынок"».

Ноги сами понесли меня в сторону маленькой улочки, ориентиром как всегда служил рекламный плакат: несмотря на непогоду, он просто сиял солнечным настроением. В этот раз на стенде была помещена афиша заезжего театра. На жёлтом фоне с красными разводами непривычно радостно улыбался белый мим-пьеро, обнимая за талию почти обнажённую диву с голубыми волосами. Надпись под парочкой довершала композицию: «Премьера спектакля "Падший ангел", только одно выступление». 

«И что только народ не придумает ради сборов». Я опустил голову, поднял повыше воротник, пытаясь укрыться от колкой мороси, которая опять начала свою нудную песенку. «Свои к…, свои к…», — опять завертелось в такт ходьбе.

— Привет, что новенького? 

Как всегда, на том же месте, в любую погоду знакомая девочка Лена продавала книжки под скудным самодельным навесиком. Она прикрыла бумажный товар от мелкого дождика старым, давно потерявшим прозрачность куском полиэтилена.

— Привет. — Она протянула книжку в мягком переплёте. — Классная вещь, только вчера завезли,  «Срезанные крылья» Аристарха Метёлкина. 

На обложке нарисован плечистый молодец в позе уже почти поднявшегося мыслителя, по спине его струились тонкие тёмные струйки, а у ног возвышалась порядочная гора перьев.

Я засунул руку в карман, вынул последнюю бумажку, в обмен получил предложенное чтиво и сдачу.

«Свои к…, свои к…, спросить А…». В кармане позвякивали монетки, аккомпанируя моей бесконечной речёвке.

Улица Петрова. Дом 28 с большой табличкой я нашёл сразу, первый подъезд, старая дверь без домофона. Поднимаясь по лестнице, я заметил на стене неумело нарисованного херувима с раскинутыми крыльями. 

«Свои к…, отдам доброму человеку…, спросить А…». 

Квартира с позолоченной тройкой на двери, маленький звонок, лёгкий шелест за стеной. Мне открыл маленький старичок в вязаной безрукавке.

— Здравствуйте, по объявлению, мне нужен А… — начал я. 

Хозяин жестом пригласил войти, по узкому коридору я стал протискиваться за тонкой согнутой спиной.

— Да, недавно перебирал вещи в шкафу и наткнулся на них, знаете ли, уже не тот возраст… а мне они столько радости принесли… я так летал на них когда-то… — Старичок наконец добрёл до маленькой комнаты. 

Он дошлёпал до стола, на котором разместился разный хлам: баночки из-под лекарств, немытая посуда, засохший кактус, растрёпанная стопка бесплатных газет, сломанные очки. Старичок поднял и развернул небольшой свёрток.

— Как я их любил в детстве, может, и вашим ребятишкам пригодятся, — сказал он, протягивая старые коньки с завязочками.

 

Шиповник

 

Как всегда, расправившись со всеми накопившимися делами и делишками за трудовую пятидневку (а что осталось, так осталось, смету в уголочек веничком), я уже ждал новой встречи с выходными. До зуда в ладонях скорее хотелось прогнать остатки пятницы, которая к вечеру стала стекать тягучими, ртутными минутами. Как изощрённая пытка инквизиторов, пятый (самый долгий!) день недели томил меня ожиданием субботнего утра.

Вот уже сложен, вывернут на изнанку и снова уложен весь скарб в мой походный рюкзак. Я даже перетряхнул палатку, чтобы ещё немного убить черепаху-время, посмел и на каремат замахнуться — погладить его, что ли? — больно обветшал он за мои прогулки. Походный коврик от неминуемого позора спас телефонный звонок. Кто-то ошибся номером и сбил меня с намеченной было цели.

Всё, больше мучить себя не стану — спать, а завтра первым прибегу на ранний автобус пятого маршрута, который, весело подскакивая на каждой кочке, унесёт меня в горы, поближе к моей заветной тропинке.

На эту едва незаметную для глаз дорожку, как будто её протоптали невесомые эльфы, я случайно набрёл прошлым летом. И теперь меня, матёрого горного топтаря, тянуло в это незатейливое место. Казалось бы, и маршрутик-то плёвый: минуешь приземистый дачные посёлок, поднимешься сквозь малинник на небольшой холмик, пробежишься по смешанному лесочку — и ты уже на месте. Даже бодрые бабульки — охотницы за модной нынче «энергией природы», и те без труда доберутся до этого места. Добежать-то, может быть, у них и получилось, но вот не каждый увидит крошечную лазейку в зарослях шиповника, которая сказочной дверцей пропускает избранных в удивительное место. Я и сам увидел эту щелочку случайно. Прошлым лето решил в одиночку штурмовать новые земли. Мне и надо было тогда пробежать с десяток километров вверх по этим холмикам. Почему-то развязался шнурок на ботинке — никогда такого раньше за ним не наблюдалось, и в самые суровые моменты он меня никогда не подводил, а тут… Остановился я поправить своё снаряжение как раз напротив кустов шиповника, и, не поверите, по щеке что-то скользнуло — тёплое, нежное. Краем глаза успел зацепить какое-то движение — лёгкий, тонкий контур нежной руки. В тот же миг наваждение рассеялось белыми лепестками цветущего шиповника. Лёгкая стайка шёлковых кружочков метнулась в центр густых зарослей, как будто указывая мне на что-то. Тогда-то я и заметил этот маленький проход, с которого и начались чудеса.

Тихое шуршание и плавное движение кустарника манило меня вглубь. Невероятно, но тонкие ветки как будто пытались мне что-то объяснить. Я понял это в тот момент, когда перед самым лицом вновь появилась тонкое очертание руки, — руки, сотканной из белых лепестков и листьев шиповника с крошечными солнечными крапинками.

Как ни странно, в глубине зарослей была довольно просторная площадка, на которой свободно могла поместиться даже моя палатка. Тут же появилось желание расположиться на гостеприимной полянке, мой новый друг — шиповник — одобрил эту идею. Как я его понял? Да кто его знает! Просто в сознании отложилось, что так оно и должно быть. А ветки, листья и белые свадебные цветы не переставая вычерчивали в воздухе вокруг меня чудесные образы, повели свой удивительный рассказ о красоте мира.

Заросли шиповника не были такими уж большими, но мир, скрывающийся в них, оказался необъятным. В это трудно поверить, но всё становилось другим, когда мой шиповник начинал новый танец — исчезали деревья, травы, горы и реки, их сменяли бездонные глубины малиновых океанов, золотые пропасти сказочных скал или цветущие луга, покрытые драгоценной россыпью росы. Как будто из воздуха тонкой нитью создавался невероятный гобелен другого мира — другого, но не чужого. Изгибы тонких веток, трепетные листочки и белые лепестки цветов дикой розы, сплетаясь в самые невероятные узоры, создавали безмолвную музыку, так легко нашедшую отклик в моём сердце. И это не моя фантазия. Движимое непонятной силой, растение на самом деле беседовало со мной, оно отвечало на мои вопросы и рассказывало свои истории.

Новый друг завладел всеми моими мыслями. Всю неделю я отдувался на работе и наспех решал все бытовые неурядицы, чтобы в выходные как можно скорее вновь оказаться на заветной тропинке. Уже и речи не могло идти о том, что я отправлюсь в какое-нибудь другое место. Все безуспешные попытки моих приятелей кончались всегда одинаково: я бросал весёлые компании, пикники и шашлыки и со всех ног нёсся к своему шиповнику.

Не знаю, что это было: сказочный дух, лесные наваждения или та самая «энергия природы», за которой бегают с сачками бодрые бабульки, — только сам того не замечая, я стал обращаться к ней, да-да именно к НЕЙ! Это была ОНА — женственность витала во всём: тонкие, нежные линии кустарника, взмах листочков с солнечными крапинками, как ресницами, кокетливость, игривость, любовь к украшениям. Как она любила украшения! 

Довольно быстро менялись её вкусы. На смену пышным белым цветам пришли красные бусы ягод. Она долго уговаривала меня их попробовать, я боялся навредить чем-нибудь своему любимому шиповнику, а сорвать ягоду, мне казалось, — значит причинить ей боль. Как всегда, она меня смогла убедить. Плотные и невероятно крупные ягоды были на ощупь шероховатыми из-за маленьких ворсинок на красной кожуре. Почувствовав их щекотание на губах, я вдруг понял — это же поцелуй, ягодный поцелуй.

А она всё продолжала менять наряды, вот только ягодные бусы оставались и осенью, когда ей захотелось сбросить листву, и зимой, в горностаевой мантии снега, и весной, удачно соединив оттенки молодой зелени с красным украшением. Она оставила ягоды для меня, чтобы я вновь и вновь мог чувствовать лёгкое щекотание на губах от маленьких ворсинок на сочной кожуре. Я ел ягоды и хотел, чтобы это длилось и длилось без конца.

Сегодня всё было иначе, всё немного торжественней, праздничней — у нас намечалась маленькая годовщина. Ровно год назад я встретился со своим шиповником. И я нёсся на всех парусах, дабы отпраздновать эту замечательную дату и получить в подарок ещё одну сказочную историю о путешествиях по другим мирам…

Только что-то изменилось. Ещё на подходе к заветной тропинке мне показались странными рытвины от следов большой техники. Следы продолжались и дальше по моему любимому маршруту до зарослей шиповника. Вот только самого шиповника не было. Вместо моего сказочного мира я увидел наскоро выровненную площадку, огороженную громадным забором.

— Э! — меня окликнула помятая личность с бычком в зубах. — Э, тут нельзя, здеся, эта, частная собственность, — с трудом произнося непонятные слова, сторож преградил мне дорогу.

Когда только успели? Сейчас многие обладатели толстых кошельков рвутся на «свежий воздух». Оторвут какой-нибудь лакомый кусочек земли повыше в горах, воткнут туда некое подобие архитектурной мысли с камином, стеклопакетами и дорогой черепицей, обнесут всё это безобразие неприступны забором. Да ещё на израненную землю расстелят сочные коврики газонной травки — не ленятся же переть в гору такие рулоны, только бы от европейский стандартов не отстать. Так эти толстосумы выражают свою любовь к природе, уничтожая на корню саму ее суть.

В одной из небрежно сваленных бульдозером куч, среди комьев земли я увидел знакомые листики с солнечными крапинками и увядшую россыпь белых лепестков. Дальше всё вспоминается с трудом.

Очнулся я, сидя на своём рюкзаке, сброшенном прямо на пыльную дорогу. Время опять превратилось в ртутную пытку безжалостных инквизиторов. Стало так пусто. 

Кто-то шёл по дороге. Не было слышно шагов, лишь лёгкий перезвон колокольчиков, да краем глаза запел какое-то движение. В солнечном закате передо мной стали вычерчиваться тонкие контуры — шла девушка, легко, как будто не задевала ногами пыльной поверхности. А «колокольчиками» оказались карабины на её рюкзаке. Лица не видно из-за тени, которую отбрасывал козырёк. В такт шагам покачивалась рыжая грива, схваченная на затылке резинкой. Девушка была тонкой и лёгкой, просто удивительно, как на этих хрупких плечах мог поместиться увесистый рюкзак, у которого в боковом кармане примастился жёлтой трубочкой весёленький каремат. Она подошла ближе.

— Это ты? — то ли подумал, то ли выкрикнул я.

— Я. — Упругой веточкой поднялась бровь. — Я. — В растопленном шоколаде её зрачков закружилась метель из белых лепестков. — Я, — улыбнулись мне губы, от которых пахло ягодными поцелуями. — Я. — Тонкая белая рука с солнечными крапинками дотронулась до моего лица. — Я Света.