Грася

Великий тракт представлял собой жалкое зрелище. Узкая колея земли, утрамбованная колёсами повозок и копытами лошадей, прорезала Проклятую Пустошь, выжженную двумя светилами, с востока на запад.

Сначала на этом месте появилась хибара — обыкновенная, глинобитная, с соломенной крышей. Жители деревушек, разбросанных неподалёку от Великого тракта, прибывали сюда в надежде присоединиться к какому-нибудь каравану, идущему на восток или на запад, в зависимости от того, куда нужно было попасть путнику. Со временем эту хибару стали называть караван-сараем.

Грасе было шестнадцать лет, когда она впервые очутилась в этом месте. Нет, Грася никуда не ехала, хоть и мечтала сбежать из дома — подальше от опостылевшего отчима, от домашней скотины, от задиравшего её сводного младшего брата. Но, во-первых, Грася не могла оставить свою любимую матушку, а во-вторых, на дорогу нужны были деньги. Их у Граси не было. У неё был лишь мешок, набитый яблоками, которые она по наказу матери должна была продать путешественникам.

Два солнца — огромное оранжевое Инти и маленькое белое Кече — пекли нещадно. Мимо тянулись повозки с ослами и мулами, неспешно катили кареты и дилижансы, проносились одинокие всадники.

К тому времени, когда в караван-сарае появилась Грася, это место уже было достаточно обжито предприимчивыми сельчанами. Позади раскинулась небольшая торговая улочка, где путешественники могли купить себе еду, напитки в дорогу или гостинцы, залатать одежду, починить вышедшее из строя колесо или подковать лошадь.

Грасина деревня располагалась в десяти верстах от караван-сарая. Каждый день с первыми петухами девушка отправлялась в дорогу, а обратно возвращалась затемно.

Шло время. Торговая улочка позади караван-сарая раздобрела — стала шире и длиннее. Да и сам караван-сарай изменился — это было уже каменное двухэтажное здание. На втором этаже расположился трактир со спальными комнатами. Отчим Граси давно помер, наткнувшись в белой горячке на вилы. Сводный брат женился и зажил своим домом. Мать же нашла себе утешение в объятиях отставного обер-офицера и укатила с ним в столицу империи. В последнем письме Грасе она написала, что её обожаемый обер-офицер купил маленький домик с участком в двух верстах от столицы. Там и воздух свежее, и народу поменьше. А в конце письма мелким почерком — приглашение в гости.

Но Грася о поездке не думала. И дело было даже не в деньгах. Деньги у неё теперь всегда исправно водились. Просто на хозяйстве оставить некого.

Сама Грася, как и торговая улочка, тоже раздобрела. Её пышные формы, обтянутые в простое платье терракотового цвета, были видны издалека. Но жизнь её текла в прежнем русле.

Каждое утро с первыми петухами она отправлялась на своей бричке, запряжённой одной лошадью, в дорогу. В бричке лежали несколько мешков с яблоками, пара разделанных тушек молочных поросят, свежие куриные яйца и несколько бутылей столового вина. Львиная доля товара предназначалась трактирщику Свену. Остальное же, преимущественно яблоки, Грася отдавала товаркам на торговой площади. Товарки продавали её яблоки, а Грася весь день лежала в своей опустевшей бричке под самодельным навесом и смотрела на Великий тракт, на людей, которые проезжали мимо, на кареты и дилижансы. И мечтала, что однажды тоже уедет, туда, за горизонт, по этому Великому тракту. Над Грасей лениво плыли облака, ласковый ветерок обдувал её огрубевшую кожу, которую стали покрывать морщины.

Через год возле караван-сарая появились рабочие, которые привезли толстые чугунные брусья и такие же толстые доски. Они сказали, что у Великого тракта отныне появится спутник — Великий чугунный тракт. Торговые ряды позади караван-сарая тут же убрали. На причитания и крики товарок никто внимания не обращал. На освободившемся месте проложили чугунный путь. В задней стене караван-сарая пробили широкий вход, по бокам воздвигли пристройки, а над вторым этажом достроили третий и назвали караван-сарай караван-вокзалом. Теперь он издали напоминал огромный валун, стоящий между двумя реками: по одной плыли чудные паровые телеги, по другой — привычные экипажи.

Наконец Грася собралась навестить мать. Не хотела особо, но деваться было некуда. В последнем письме, полученном больше трёх месяцев назад, мать сообщила, что её любимый обер-офицер отдал Богу душу, а потому она очень нуждается в близком человеке рядом. А роднее Граси у неё никого нет. Кроме того, мать написала, что чувствует себя неважно и, не ровен час, может воссоединиться с усопшим обер-офицером. Кому тогда достанется их маленький, уютный домик с участком в двух верстах от столицы? А если Грася приедет, присмотрится, то, может, и решит остаться. Инти и Кече — свидетели, что рядом со столицей у Граси перспектив, да и завидных женихов будет гораздо больше, чем в их захудалом родном селении. Вот Грася и решилась. На хозяйстве оставила двух помощников — Мазену и Гавела.

Долго думала, на чём добираться. На дилижансе — долго, на поезде — страшно. Грасе поезда напоминали железную змею, поглощающую людей безвозвратно. Но на поезде было быстрее. Да и трактирщик Свен в последнюю их встречу на сеновале слёзно просил не задерживаться. И вообще, сказал он, пора бы им уже зажить одним домом, а не встречаться время от времени тайком, словно прыщавые юнцы.

Грася стояла на перроне с небольшой котомкой в руках, в которую были завёрнуты пара платьев и нехитрая снедь в дорогу. Ждала поезд. К ней подошла старуха, клянчащая милостыню. Грася ответила отказом — особа она была прижимистая! Да и денег с собой взяла самую малость.

— Зачем тебе деньги? — спросила её карга. — Всё равно твой поезд не придёт.

Грася вспыхнула. Наклонилась, приложила ладонь к земле, почувствовала, как та дрожит, и гневно посмотрела на старую лгунью.

— Обманула я тебя, злыдня, — показала ей язык старуха, глядя, как Грася обтирает пыль с ладони о платье.

Наконец поезд пришёл. Грася, помолившись, вошла в лоно железной змеи и притулилась на единственном свободном месте возле грязного окна.

 

***

 

Грася стояла перед тем, что мать называла «уютным домиком». Вместо него чернели кости стропил, присыпанные серым снегом пепла. Воздух пах гарью и жжёной шерстью. Мать сидела на земле, перебирая пальцами чёрные угли. Волосы седые — торчком. При виде матери сердце Граси сжалось в комочек, подступили слёзы.

Оказалось, усадьба сгорела через несколько дней после похорон обер-офицера. С тех пор мать бродяжничала, питаясь чем Бог пошлёт.

В этот момент внутри Граси что-то лопнуло. С сухим, почти слышным треском. Она наконец поняла, что на самом деле в глубине души мечтала вырваться из своей деревни. И страстно хотела жить в маленьком, уютном домике в двух верстах от столицы вместе с любимой матушкой и Свеном. Или без него. Это уже неважно. Поняла, что ей до смерти надоело вставать каждый день затемно, снаряжать повозку, возить яблоки, вино и поросят в караван-сарай, откладывать каждый медяк, терпеть сальные шутки путешественников. Она поняла, что ненавидела свою жизнь. Но другой у неё теперь не будет.

 

***

 

Грася молча закинула за плечо матушкин узелок — всё, что та чудом успела спасти из пекла, взяла мать под руку и пошла с ней обратно к вокзалу.

Денег хватило ровно на два билета. Дала бы Грася той нищенке милостыню — пришлось бы матери пешком добираться. Грася похвалила себя за бережливость.

Дорога домой оказалась куда мучительней. Еды не было ни крошки. Мать слабела с каждым часом. Грася, наплевав на гордость, прошлась по вагону с протянутой рукой. Но люди прогоняли её прочь. Только в самом конце вагона один добрый господин, судя по сюртуку — писарь, брезгливо протянул ей два чёрствых, заплесневевших сухарика. Но Грася была рада и этой подачке. Она повернула обратно, закинув оба сухаря в рот. К тому моменту, когда дошла до матери, сухари немного размякли. Грася разжала матушке челюсти и впихнула ей один из сухарей. Второй сухарь долго сосала сама, никак не решаясь проглотить.

Вечером в вагоне стало холодно — верный признак, что Проклятая Пустошь уже близко. Мать спала на жёсткой скамейке, свернувшись калачиком. Грася сидела напротив, смотрела на её умиротворённое лицо, освещаемое тусклым светом ночной лампадки, и слушала её прерывистое дыхание.

Внезапно из темноты возник проводник. От него разило потом, луком и дешёвым табаком. Не говоря ни слова, он плюхнулся рядом, придавив Грасю к стенке своим тяжёлым бедром.

— Ну что, бродяжка, — его голос был обыденным, почти скучающим, — мать-то совсем плоха. Довезёшь ли?

Грася молчала.

Проводник полез в карман, достал кусок чёрствого хлеба и положил на своё колено. Хлеб пах так, что у неё помутилось в глазах. Его левая рука, огромная и заскорузлая, легла ей на шею, пальцы грубо схватили Грасю за волосы.

— Хочешь есть? — осклабился он. — Вижу, что хочешь. Я накормлю, если отработаешь.

Правой рукой он неторопливо расстёгивал ширинку на своих форменных брюках с медными пуговицами.

— Только без зубов, — угрожающе прохрипел он. — Не то зубы все выбью. И тебе, и твоей матушке.

Грася застонала — не то от боли, не то от унижения.

В этот момент проснулась мать. Из последних сил она вцепилась в проводника, отчаянно пытаясь отодрать его руку от дочери, впиваясь ногтями в сукно мундира. Но проводник даже не посмотрел на неё, просто наотмашь двинул локтем. Мать отлетела как кукла. Раздался негромкий хруст. Грася будто в тумане наблюдала, как мать, ударившись затылком о железный крюк, на котором висел матушкин узелок, как-то странно обмякла и сползла по стенке, уставившись в одну точку остекленевшим взглядом. Из её полуоткрытого рта потекла струйка крови.

Проводник замер. Посмотрел на старуху, потом на хлеб, затем на Грасю.

— Инти всемогущий... дохлая она у тебя была, девка. Видела? Я её почти не тронул.

Он быстро сгрёб хлеб обратно в карман и ушёл, растворившись в темноте.

Грася смотрела на мать. Она не чувствовала горя. Она чувствовала только, как внутри закипает густая, тёмная злоба — на поезд, на проводника, на Великий чугунный тракт, на мать и на саму себя за то, что она всё ещё хочет есть.

Когда рассвело, к их скамейке подошёл проводник.

— Выкинуть надо, — сказал он. — Не положено покойников в общем вагоне везти. Засмердит же!

Грася медленно подняла взгляд. В её глазах, провалившихся в чёрные глазницы, вспыхнуло что-то первобытное.

— Только тронь её, — прошептала она сорванным, сухим голосом, — и я тебе горло перегрызу.

Проводник попятился, но быстро взял себя в руки:

— Либо её, либо вас обеих. Выбирай.

 

***

 

Проводник высадил их в нескольких верстах от караван-сарая. Грася, держа в левой руке матушкин узелок, глядела вслед уходящей железной змее. Тело матери лежало возле её ног.

До караван-сарая, если идти не останавливаясь, оставалось полдня пути. Была бы Грася без груза да полной сил, к вечеру бы добралась. Но не бросать же мать посреди Проклятой Пустоши.

Грася распотрошила узелок, выудила из него несколько платьев, завернула в них матушку, закинула её на плечи и пошла. По дороге Грася то и дело падала в голодный обморок. Затем приходила в себя, глядела на матушку и всерьёз раздумывала, а не отведать ли её тела. Но уже появившийся смрадный дух останавливал.

Наконец, незадолго до появления Инти, впереди показались огни караван-сарая. С большим трудом Грася доволокла матушку до перрона. Прислонила её к столбу, а сама отправилась к Свену — попросить еды и повозку, чтобы отвезти тело матери домой и там похоронить как подобает.

На ватных ногах она поднялась на третий этаж в комнату Свена и увидела, как тот обжимается с одной из товарок, которой Грася привозила яблоки на продажу. Парочка, предававшаяся утехам, её не заметила. Грася тихонечко вышла, притворив за собой дверь. Спустилась на первый этаж, где была кухня. Обшарила каждый уголок в поисках хоть чего-нибудь съестного. Но нашла только чёрствый ломоть хлеба да плесневелый кусочек сыра. И на том спасибо. Проглотила, практически не жуя.

Вернулась на перрон, взвалила матушку на плечи. И пошла пешком по дороге длиною в десять вёрст, где каждый кустик, каждый камень знаком.

К деревне пришла вечером, когда Кече в вечной погоне за Инти уже закатывалось за горизонт, — обессиленная, с пересохшим горлом, потрескавшимися губами.

Оставила матушку во дворе. Сама поднялась в светлицу, откинула крышку погреба, достала квас, напилась вдоволь. Откусила от окорока большой шмат, проглотила не жуя. Почувствовала себя лучше. Затем пошла в пристройку, где хранился садовый инвентарь, взяла лопату с потрескавшимся древком. Отогнала от тела матери собаку, которая успела откусить и сжевать ухо. Выкопала неглубокую яму, затащила в неё тело матери, забросала наспех землёй и, лишившись сил, упала без сознания.

На следующий день её нашли помощники и обрадовались: они уже давно зарились на крепкое хозяйство Граси. А тут такая удача. Огрели её лопатой по голове. Затем выкопали яму, уложили в неё Грасю, забросали пластами тяжёлого дёрна и отправились в дом праздновать это событие столовым вином последнего урожая.

На второй день Грася пришла в себя. Открыла рот, чтобы закричать, но тяжёлый пласт сверху тут же осел, наполняя рот зернистой горечью. Грася закашлялась, содрогаясь всем телом. С ужасом подумала, что смерть уже совсем рядом. В этот миг разум Граси окончательно треснул. Она вспомнила, как берегла каждую копейку, как поджимала губы, глядя на нищих. Вся её прижимистость теперь лежала здесь, под слоем дерьма и корней, и не стоила ни черта. А потом она почувствовала, как на языке что-то шевелится. Тонкое тело извивалось, пытаясь протиснуться между её зубами, спасаясь от внезапной преграды. Червь. Он не боялся её. Для него она уже была трупом, частью ландшафта, кормом. Грася ощутила, как по её подбородку ползёт ещё один, и ещё — могила кишела ими. Они пришли за ней. Грася сомкнула челюсти, пока добыча не уползла. Холодная слизь брызнула на нёбо, горькая, как желчь, и едкая, как нашатырь. Она жевала медленно, смакуя хруст земли на зубах. Грася начала ловить ртом других червей. Она не видела их, но чувствовала их пульсацию кожей лица. Всасывала их в себя вместе с грязью, вместе с гнилыми щепками древка той самой лопаты. Она ела тех, кто должен был съесть её.

Почувствовав небольшой прилив сил, стала разгребать землю руками. Торопилась. Она прорывалась сквозь толщу не как человек, спасающий свою жизнь, а как паразит, выходящий из кокона. Ей больше не нужен был воздух. Ей нужна была кровь — тёплая, чистая, полная той жизни, которую у неё украли на этом проклятом Великом тракте.

Наконец, вырвалась из земляного плена. На карачках доползла до крыльца. С трудом поднялась на ноги. Возле крыльца стояла та самая лопата. Оперлась на неё, как на костыль. Вошла в дом. Увидела пьяных вусмерть помощников. Замахнулась и раскроила череп Гавелу. В это время Мазена открыла глаза и завопила от ужаса. Набросилась на Грасю. Мазена была маленькой и хрупкой. Грасе, хоть она и исхудала и обессилела, всё же удалось повалить соперницу на пол. Сил придушить не было. Она просто впилась в горло зубами. Прокусила артерию. Кровь забила фонтаном. Грася стала жадно глотать. Потом снова потеряла сознание.

Очнулась. На дворе — день. Инти стояло в зените. Добралась до погреба. Наелась, напилась. Уснула. Проспала сутки напролёт. Снова поела, попила. Опять уснула. В очередное пробуждение почувствовала себя полной сил.

В комнате стоял смрад от останков Гавела и Мазены. Вытащила их во двор. Увидела возле крыльца обглоданный собакой череп матери. В сердцах хватила псину лопатой, перебила ей хребет. Впилась зубами в горло. Высосала кровь этой паскудины до последней капли. Дотащила тела до раскопанной могилы матери, подобрав по дороге матушкины руки и ногу. Выкопала две ямы. Одну глубокую — для матери, другую поменьше — для помощников и псины. Первую хорошо закопала, вбила крест. Вторую забросала наспех.

 

***

 

С той поры прошло много лет. Грася постепенно дичала. Поначалу сторонилась людей из страха — боялась, что узнают про убийство Гавела и Мазены, потом из привычки. Односельчане обходили её дом стороной, прозвав ведьминым. Грася не возражала.

На вокзале она появилась лишь однажды — тайком, тёмной ночью. Проникла в спальню Свена и перегрызла горло ему и товарке. Больше туда не возвращалась.

После жила отшельницей. Годы шли — а она почти не менялась. Только морщин прибывало да взгляд становился всё более пустым.

Однажды утром Грася взглянула в зеркало. Увидела морщинистое лицо, окаймлённое космами седых волос, и взгляд безумных глаз. Вышла во двор. Пошла в сарай. Сначала перегрызла глотки курам, затем вспорола животы свиньям. Хохотала, глядя на предсмертные агонии зверей. Подожгла сарай и дом. И пошла в сторону караван-вокзала — перепачканная кровью и сажей.

Вокзал она не узнала. Это было высокое здание с большими стеклянными витринами. Оно сияло под лучами Инти и Кече. На перроне стояли люди, одетые в странную одежду. На дальнем конце Грася заприметила девушку, чем-то похожую на неё в молодости. Подошла.

— Подай на пропитание! — потребовала Грася.

Девушка взглянула на неё с презрением и отвернулась.

— Зачем тебе деньги? — спросила её Грася. — Всё равно твой поезд не придёт.

Девушка вспыхнула. Приложила ладонь к земле, почувствовала, как та дрожит, и гневно посмотрела на старуху.

— Обманула я тебя, злыдня, — показала ей язык Грася, глядя, как девушка обтирает ладони о платье.