Рассказы

Пока не поздно

 

Дверь кабинета бесшумно приоткрылась, и Ян увидел Милочку, вернее, её руку с разрывающимся от звонка телефоном и несчастное багровое лицо.

— Ян Романович, простите, опять она… Уже десятый раз за эту неделю. Может, ответите, а?

— Сколько раз повторять: просто отключайте звонок. Что сложного? — Ян еле сдержался, чтобы не долбануть кулаком по столу.

— Так она же опять позвонит… Ян Романович, может, ответите?..

Ян приподнялся.

— Мила, вы не видите, что я занят? Я работаю! Закройте дверь с той стороны!

Когда секретарша исчезла, он не выдержал: треснул изо всех сил ладонью по столешнице. В последнее время мать совершенно обнаглела — стареющий мозг, видимо, отказывается воспринимать реальность. Хотя, с другой стороны, её хоть сейчас в разведку: сообразила, что не достать его ни по мобиле, ни по офисным, так раздобыла номера сотрудников! Иногда, правда, его подмывало ответить или даже самому позвонить. Спросить просто и прямо: «Почему я столько лет тебе не был нужен? Как ты можешь даже надеяться, что я смогу тебя простить…» Но это было бы проявлением непозволительной слабости, и Ян держал номер матери заблокированным.

Ругаясь, он отодрал прилипший к потной ладони лист «Музыкального обозрения». Взгляд невольно мазанул по напечатанному: «Филармоническое сообщество Краснодарского края потеряло один из самых чистых голосов… с глубоким прискорбием сообщаем, что в возрасте шестидесяти лет скоропостижно скончалась…» Ян несколько раз перечитал некролог. Стоящие вдоль стен металлические стеллажи медленно закружились. Крепко держась за край стола, он зачем-то поднялся, обвёл слепым взглядом кабинет, тяжело опустился в кресло и нажал на кнопку селектора: «Меня сегодня больше ни для кого нет».

***

Когда мать ушла, Яну было восемь. Он мучительно пытался разлюбить её. Получалось плохо. Жалостливые взгляды соседей и учителей, издёвки одноклассников — всё это, словно прибой о волнорез, разбивалось о засевшие в голове слова матери: «Я устроюсь и заберу тебя». Он не понимал, что значит «устроюсь». Где? Когда? Но поначалу всем сердцем верил, что мать вернётся. Старался не слышать доносившиеся из кухни приглушённые голоса отца и бабки:

— Я скажу ему, что она умерла. Сдохла, под забором нашли…

— Что ты, сынок, грех это.

Постепенно отцовская пьяная брань вытеснила тихие разговоры:

— Найду и убью, суку!

— Стерпи, сынок, тебе ещё пацанёнка поднимать.

А Ян всё ещё верил. Мать часто приходила к нему во сне: садилась рядом, уютно пахла арбузом и шоколадом, целовала в нос, щекоча шею длинными волосами:

— Кто нам песенку споёт, Януш, Януш, Янушок, золотистый голосок…

Ян хорошо помнил день, когда понял, что ненавидит мать. Он засел в голове чередой не тускнеющих с годами картинок: отец — некогда мощный, подтянутый — с налившимися кровью глазами, выплёвывающий матерщину, вываливается из дома. Серое, как форменная рубашка, лицо участкового на пороге. Воющая на полу бабка: «Сжила-таки, сука, со свету кровиночку мою, в аду тебе гореть блядское отродье!..» Яну тогда показалось, что пьяный отец шагнул из опостылевшей ему жизни прямо под колёса гружённого щебнем КамАЗа, спускающегося к морю. 

Вместе с ненавистью где-то в груди поселилось ощущение, что от женщин одни беды. Особенно от красивых. Повторения отцовской судьбы Ян не хотел — у него были свои планы на эту жизнь. Учился он хорошо, особенно легко ему давалась математика. Но и про свой «золотистый голосок» не забывал, много занимался музыкой и вокалом. И всё-таки после первого года обучения в сочинском музучилище Ян окончательно решил, что пение останется приятным хобби, а поступать он всё же поедет в Москву на управление бизнесом, в Высшую школу экономики.

Девчонкам Ян нравился. Многие искали встреч вполне откровенно, но он, чтобы не обидеть, бубнил старомодно-вежливые слова и смотрел равнодушными глазами. Он хмуро молчал, когда друзья обсуждали длину девчоночьих ног. Его подташнивало, когда пацаны хвастались первыми амурными победами. Читая, он пролистывал страницы с любовными сценами. Друзья начали подкалывать: мол, давай мы тебе на совершеннолетие шлюху подарим.

Но шлюха не понадобилась.

Его первой любовью и первой женщиной стала Ольга Ивановна — новый педагог по вокалу, молодая вдова тридцати четырёх лет. Оленька.

Когда Ян вошёл в класс, Ольга Ивановна сидела за роялем и перебирала клавиши одной рукой. Она подняла печальный взгляд карих глаз, поправила очки в тонкой оправе. Яну показалось, будто на её веках сидят бабочки — такими густыми были ресницы. Поздоровавшись, она поднялась, и Ян увидел её всю: короткие, блестящие волосы, заправленные за уши, длинную шею, узкие бёдра, обтянутые чёрной юбкой, и девчоночьи щиколотки. Он мгновенно решил, что заниматься будет только с ней. Они представились друг другу, Ян попросил не мучить его подготовкой к консерватории.

— А в остальном делайте со мной всё, что посчитаете нужным, — сказал он и увидел, как бабочки пришли в движение.

Улыбка образовала на щеках Ольги Ивановны очаровательные ямочки, когда Ян чистым баритоном взял «до» малой октавы и плавно поднялся до «фа» первой. Ян понял, что готов распеваться сутками. Каждое занятие с Оленькой, как он называл её про себя, было радостью и мукой одновременно. Стоя около фортепиано, он следил за полётом её рук: они казались ему хрупкими птицами, порхающими над клавиатурой. Когда Оленька поднималась, он не мог отвести взгляда от круглых коленей. Ему тут же хотелось защитить её от всего мира, закрыть собой от любого, кто захочет её обидеть. Он заметил, что в тёмных глазах всегда жила грусть, даже когда на щеках расцветали ямочки. Начал прислушиваться к сплетням, расползающимся по коридорам училища: «Ходит, зазнайка, нос кверху. То же ещё — Королева Снежная», «Сам Семён Маркович в ресторан приглашал, а она нос воротит!», «Да ладно вам, говорят, она мужа своего сильно любила…», «Бабий век недолог, отошьёт всех ухажёров, будет одна куковать…»

Ян мечтал растопить грустинку в её глазах и на занятиях старался изо всех сил. Иногда его взгляд нырял в вырез шёлковой блузы. В висках начинало стучать, становилось так жарко, что потели даже ладони. В какой-то момент у него перехватывало дыхание.

— Ян, вы опять неправильно дышите! — Оленька делала вид, что сердится. — Сосредоточьтесь, чем занята ваша голова?

Яну очень хотелось объяснить, чем, но он боялся обидеть или напугать Оленьку, поэтому лишь краснел и обещал исправиться. Оленька качала головой, но однажды он заметил: глаза за очками улыбнулись. Она стала надевать на занятия разноцветные платья и, не стесняясь, перекусывала шоколадными конфетами, которые он подарил ей на Восьмое марта.

Весной, когда воздух апрельского Сочи наливался ароматами магнолии, уже пахло тёплой корой платанов, а солнце ещё было ласковым, Яну исполнилось девятнадцать.

Солнечный свет заливал классную комнату и плескался в чёрных волосах Оленьки. На этот раз за роялем сидел Ян. Они решили позволить себе шалость и придумать блюзовую аранжировку песни «Районы-кварталы» группы «Звери», которая нравилась им обоим. Ян никак не мог уловить подходящий ритм для нескольких нот. Оленька хмурилась, задумчиво пыталась догнать тонким пальцем солнечный блик на крышке рояля и, наконец, не выдержав, подошла к Яну. Присев на край банкетки рядом, начала наигрывать мелодию. Ян вдохнул фиалковую свежесть её духов.

— Да, вот так, пожалуй, — кивнула она, отошла и облокотилась о крышку инструмента. — Уловили, Ян? В каких облаках вы опять витаете?

И тогда, не сводя с неё пристального взгляда, он поднялся, подошёл вплотную и сделал то, о чём мечтал с первой их встречи: двумя пальцами, осторожно, словно они были хрустальными, снял с неё очки и отложил их в сторону. Глаза без очков казались растерянными. Ян вздохнул и прижался к ней всем телом. Оленька слегка дрожала. Она задержала дыхание и просунула руки между ними, но не оттолкнула его.

— Нельзя нам, — выдохнула она.

— Я знаю, — коснулся он губами её уха. — Я не сделаю ничего, что ты не захочешь. А если захочешь… помоги мне. Я… я никогда…

Она не оттолкнула его, когда он приник к её губам и когда легко поднял и усадил на тёплую крышку инструмента. Они стали близки прямо на пропитанном солнцем рояле. И уже тогда, в тот миг, когда всё в мире стало неважным, осколком исчезающего сознания Ян осознал: никогда больше не будет такого. Его беременное любовью тело родило ноту недосягаемой чистоты.

Их отношения продлились до отъезда Яна в Москву. Это было время высокого неба, пьянящих ароматов акации и жасмина, арбузного запаха моря. Оленька много смеялась, Ян написал ей песню. Любовь к Оленьке прошлась по его душе, как морская волна по покрытой экземой коже.

Когда он вернулся домой после поступления, Оленька, смущённо улыбаясь, сказала, что начала встречаться с солидным человеком и думает о скором замужестве. Проглотив комок в горле, онемевшими губами Ян пожелал ей счастья и с тех пор больше Оленьку никогда не видел.

***

Строчки расплывались: «… скоропостижно скончалась Ольга Ивановна Ланская…» Ян плакал горько и безутешно, как не плакал уже вечность, как плакал когда-то давно, в детстве, когда понял, что остался в этом мире один.

За окном повисла жёлтая насмешка луны. Ян распахнул створки, впустил в кабинет прохладу позднего вечера. За все эти годы он трижды побывал в Сочи. Приезжая, хотел позвонить Оленьке. Ещё хоть раз услышать её голос, рассказать, каким большим счастьем была для него первая любовь. Может быть, она и не вспомнила бы его, а может, вспомнила бы и ямочки расцвели бы на её щеках. Так и не решился. За все эти годы.

Ян вернулся в рабочее кресло. Достал телефон, долго смотрел на него, нашёл номер, снял блокировку. Надломленный голос ответил сразу, после первого звонка. Ян сказал на выдохе:

— Привет, мама. Это я.