Руки флейтиста

Икс давно не играл на флейте. Он с трудом нашёл потёртый кофр на антресоли и собрал свой ученический инструмент. Открыв окно, Икс высунул жало флейты на улицу и, запинаясь, извлёк первые звуки.

Его было слышно во всех четырёх домах, окружавших старый двор.

Катя проснулась в воскресенье в восемь двадцать четыре утра под звуки флейты. Чавкающий мусоровоз методично проехал по всем подъездам, шумно фыркая на каждой остановке, но упражнения Икса всё равно были отчётливо слышны сквозь утреннюю песню спецтехники. Двадцать лет назад у Катиной подруги был роман с флейтистом, правда, влюблённые скоро расстались. Ничего другого в Катиной памяти за этим инструментом не значилось. 

Вслед за окрепшей мелодией флейты в пустом дворе перекликнулись бегуны и переругнулись галки. Ровно в девять пятнадцать Икс втянул флейту в комнату и разобрал инструмент, потому что другого уговора не было: сто без одного дублонов ждали его в мусорном баке в обмен на то, что 18 августа 2218 года с восьми ноль-ноль до девяти пятнадцати он будет играть на флейте из окна своего дома. 

Икс знал Катю, потому что они жили в соседних домах. Он всегда видел её по утрам, когда она шла на работу. Катя не знала Икса, потому что никогда не интересовалась людьми, которые в семь десять утра копаются в мусорных баках. В глубине души она даже не считала их за людей: галки, например, так же беззастенчиво ковырялись в мусорках.

Сегодня было воскресенье, и к мусорному баку можно было подойти позже обычного, даже если бы не было никакого уговора. В девять двадцать утра девяносто девять дублонов, сложенные в жестяную коробку из-под печенья, оказались в руках Икса. Теперь можно купить немного слов и, если правильно ими распорядиться, рассказ будет закончен. Икс чувствовал, что рассказ уже порядочно зачерствел. В глубине души он боялся, что даже доброй сотни дублонов не хватит, чтобы прирастить рассказу недостающий хвост, которым можно будет вилять от радости, наконец завершив начатое. Однако Икс будет пытаться до конца. Сжимая в руке жестянку с дублонами, Икс решительно отправился на рынок.

По старой легенде, рынок срисовали с императорского веера, который уставшая двенадцатилетняя Анна бросила на гобан, взмолившись о нескольких каплях прохлады после двадцати часов игры. В действительности всё так и было, кроме мольбы: гордая Анна скорее проглотила бы язык. Императорская партия явно была проиграна ещё тринадцать часов назад, но игроки не могли договориться об исходе битвы, а значит, согласно правилам, партия продолжалась, хотя по этикету, расходящемуся с официальными правилами, чёрные не имели права отнимать время у соперников в такой безнадёжной для себя ситуации. Подсчитав очки, белые камни захохотали, за что были тут же казнены: почерневшая императрица молча сняла их один за другим с доски и положила в чашу, где уже лежали их мёртвые союзники. После этого Анна бросила веер на опустевший гобан и приказала построить рынок в подарок победителю, чтобы тот навсегда оставил игру, победой в которой он опорочил императорский двор. Корпус строителей немедленно возвёл у порта торговые ряды, расходящиеся веером к городу. Анна первая пришла на рынок и с убийственной серьёзностью расплатилась за сонную рыбу бездыханными белыми камнями, чтобы навсегда избавиться от молчаливых свидетелей своего поражения. Торговки безропотно принимали камни и готовы были провалиться сквозь землю, лишь бы не привлечь к себе лишнее внимание жадной до чужого дыхания Анны. 

Юная императрица, наморщив нежный носик, с брезгливостью наблюдала за своими подданными, суетящимися на рынке. Большинство из них были грязными и молчаливыми. Те же, кто хоть что-то говорил, однообразно и малословно переругивались из-за курева, выпивки или монеты. Даже удивительно, как с этими оборванцами удалось создать великую Империю, которая распоряжалась не только душами людей, как любая другая Империя, но и дыханием камней, подумала Анна, и больше не появлялась на рынке.

Грузчики посмеялись над девочкой (в сущности, грозная императрица всё ещё была ребёнком), не выносившей крепких слов. Куда такой соплячке справиться с Империей, думали они. Однако Империя, свалившаяся на плечи Анны после смерти её дяди, не могла сломить маленького Тирана, как втихую прозвала её тётушка, всегда подозревавшая племянницу в смерти императора, отравившегося невинным подгруздком. Анна с малых лет ходила на Тихую охоту, и, в отличие от остальных императоров правящего дома, якшалась со всеми ядовивцами в округе. Дядя, опрометчиво выругавший племянницу за недостаточно глубокий поклон действующему императору, был жестоко наказан. Не только камней Анна умела лишить дыхания.

На рынке Икс придирчиво присматривался к словам. За последние десять лет ему удалось насобирать дублонов на целый рассказ. Оставшуюся сумму воскресным утром ему выплатил мусорный бак в обмен на флейтовые позывные. Икс купил дюжину приличных слов, тщательно наблюдая за руками рыночного обдиралы, норовившего подсунуть ему залежавшуюся брань.

В империи процветали художники. Слова им были ни к чему. Впрочем, в империи процветало разное искусство. Малословные хокку наряду с яркими полотнами и затейливыми сонатами особенно ценились при дворе. Но крупные печатные формы навсегда ушли в прошлое вместе с Тихой революцией. Подданные императрицы в большинстве своём даже не заметили перемен. Они не читали книг и давно уже не разговаривали друг с другом, пересылая корчащиеся эмотиконы вместо приветствий и прощаний или смешные картинки в перерывах между началом и окончанием беседы. Смешные картинки, подписанные словами, не считались печатной формой: растиражировав их, люди перестали вникать в смысл надписей, и во время Тихой революции императорский двор безболезненно заменил слова на набор точек, имитирующих печатную строку.

Кроме того, удалось наладить выпуск зеркал самых разных размеров: от крошечных, умещавшихся в глаз пчелы, до огромных, которыми облицевали дворец. Новые революционеры, подходившие ко дворцу, видели себя и тут же забывали о предмете своего сокрушительного вожделения справедливости. Стараясь незаметно скосить глаза, чтобы оглядеть себя со всех сторон, повстанческий отряд терял строгость форм и ритм нападения. Анна, обычно стоявшая по ту сторону зеркал, даже не шелохнулась. Никто ещё в этом городе не прошёл дальше своего отражения. Она всегда стояла так близко к зеркальной стене, что первый же снаряд наверняка лишил бы её жизни. Однако занятые собственными фурункулами, жёлтыми зубами и играющими под кожей бицепсами, неверно подданные её величества теряли всякую боеспособность. Дыхание Анны расплывалось мутным облаком по внутренней стенке зеркал. Юная императрица, каждый мятеж остававшаяся в замешательстве от томивших её надменности и разочарования, неслышно отходила вглубь роскошных покоев.  

Однако Икс заметил революцию и ужаснулся. Рассказ, который не давал ему покоя в былые времена, теперь вовсе окаменел и стал совершенно не пригодным к употреблению. Он стоял у Икса поперёк горла. Икс давился им.

Рассказ навязчиво снился ему по ночам, и, наевшись кошмаров, проснувшийся в поту Икс просиживал до утра под раскрытым окном, чтобы ночная прохлада помогла переждать остаток ночи без сна. Тревога не покидала Икса: то, что не случалось наяву, казалось ему уже содеянным, и, глядя в лишённые меланина глаза своей супруги, Икс не мог знать наверняка, изменил ли он ей или ему это только приснилось, убивал ли он взаправду или это кошмарное сновидение определило его ненасытным маньяком, посмеявшись над тишайшим в жизни человеком. По доброй улыбке и бесцветным глазам супруги нельзя было ничего разобрать: то ли она ни о чём не догадывалась, то ли постыдных злодеяний и вправду не бывало.  

Можно было схитрить, подумал Икс. Не так давно он выбросил кучу черновиков, твёрдо решив вернуться к музыке. После Тихой революции литература была Иксу всё ещё по нутру, но уже решительно не по карману. Исписанные тетради упали в мусорный бак и прилипли к синему дну, вымазанному скисшим нутром скороварок. Икс купил с рук недорогую флейту и несколько месяцев с отвращением вспоминал гаммы. Со временем флейта собиралась всё реже, а кофр, в котором она лежала, задвигался всё дальше на антресоли, пока не стояло ясно, что день последней гаммы уже давно настал. Рассказ стальной лапой сжал Иксово горло. Можно было схитрить, если вернуть черновики: Икс готов был прикрутить старые слова к незаконченному рассказу. Скисшую на дне мусорных баков черновиковую вязь уже никому не разобрать, поэтому никто и не заподозрит Икса в краже. Тем более что крал он у самого себя. Хорошо бы самому понять, что там было написано, внезапно подумал Икс. Он записывал слова по ночам, не включая ночников, чтоб не будить супругу, и на следующее утро с трудом разбирал собственные каракули, перекрывающие друг друга. Часть записей удавалось восстановить мышечной памятью, но ведь с тех пор прошло уже больше года.

Икс инспектировал мусорники по утрам, пока на улицах не было никого, кроме той странной соседки, что вечно ходит в наушниках с отсутствующим взглядом. Её можно было не опасаться. Мусорщики переставляли контейнеры, поэтому поиски выброшенных черновиков затянулись на месяц. Остался неисследованным последний бак, и Икс наверняка нашёл бы там свои тетради, если бы не записка. Записка обещала Иксу огромное вознаграждение в обмен на пустяковую просьбу, а значит, от сомнительной кражи сопревших слов можно отказаться. Икс, с трудом нашедший оправдание ещё не совершенному преступлению, легко от него отрёкся. Он был добропорядочным гражданином и самые нелепые законы империи безропотно соблюдал. 

Катя не давала денег попрошайкам. Однако Икс никогда ничего не просил и возле мусорки, по Катиному мнению, выглядел инородно. Костюм белый, с иголочки, как у приличного человека, а вот чёрное отчаяние неприкаянного бродяги горит даже на затылке, как ни отворачивайся. Катя отворачивалась, чтобы волна сопревших надежд не накрыла её. «Лучше бы он стихи написал, чем по бакам шариться», — с досадой подумала Катя, вспомнив былую популярность арт-терапии. Тогда ещё империя не запрещала слова, и писак развелось столько, что честному человеку было стыдно признаться в письме. Большинство из тех, кто всё-таки не мог порвать с бумагомаранием, печатались под псевдонимами: никто не хотел рисковать добрым именем. Когда грянула революция, многие были искренне благодарны империи, словно в одночасье лишились привязчивого порока, который не могли побороть годами. 

Нет, стихами тут не поможешь, поняла Катя. Однако после Тихой революции каждый второй держал дома флейту или гобой. Да, так намного лучше, тем более о выполнении условий сделки можно будет узнать, не выходя из дома. Решено! Катя готова была рискнуть последними дублонами, лишь бы поправить утренний пейзаж, в котором всё было соразмерно, кроме внешнего вида и внутреннего отчаяния одного странного человека. Загадка, а не человек, подумала Катя, ходячий Икс. С вечера Катя оставила в ближайшем баке записку, а на следующее утро осторожно скосила глаза, проходя мимо галок. Икс, сжимавший в руке бумажку, решительно отделился от их стаи. 

С купленной дюжиной слов Икс возился неделю. Он пристраивал их к рассказу то так, то этак, довольно быстро убедившись, что ни одно слово сюда не подходит. Деньги были выброшены на ветер. «Мне никогда его не закончить», — с отчаянием подумал Икс. Взяв новые слова и старый рассказ, Икс отправился к мусорникам. 

Катя не поверила своим глазам. Только неделю назад этот человек вернулся в дом, где играл на флейте, как он снова стоит у баков. Катя сняла наушники и подошла к Иксу. «Если не перестанет побираться по мусоркам, всё-таки придётся заявить на него в комитет», — с тоской подумала Катя.

— Вам нужны ещё деньги? — тихо спросила она.

— Дура, — только и ответил Икс, догадавшись, от кого была записка.

Стоять рядом с сердобольной дурёхой ему не хотелось — Икс тут же развернулся домой. Катя в растерянности осталась у вонючего контейнера. Вдруг очередная несоразмерность привлекла её внимание. Воровато оглянувшись, Катя запустила руки в бак и вытащила оттуда тетрадь. Тетрадь была старая, но явно любимая, подклеенная в нескольких местах, переложенная закладками. Любимые вещи просто так не выбрасывают. «Это не кража», — сказала себе Катя на всякий случай, держа в руках чужую тетрадь. Звучало неубедительно.

Опустошенный Икс разломал свою флейту. Если бы не эта глупая записка, он бы точно нашёл нужные слова в старых черновиках. Он добавил бы их к рассказу. Рассказ перестал бы его мучать. Теперь у него не было ни рассказа, ни черновиков. Супруга смотрела на Икса широко раскрытыми бесцветными глазами: что случилось с её тишайшим мужем? 

— Рассказ, — пожаловался Икс, сел на кровать у раскрытого окна, заплакал и тут же уснул. Слёзы ещё не успели высохнуть на его щеках, а дыхание беспокойного беллетриста выровнялось.

Катя взяла больничный. От вонючего контейнера, в нутро которого она залезла утром, у неё закружилась голова. Бывшая танковая фабрика пожелала ей скорейшего выздоровления и выписала жёлтую карточку. Катя прополоскала руки в домашней дезстанции и продезинфицировала тетрадь. Часть слов от контакта с едким раствором бесследно исчезла, и Катя поспешила прочитать оставшиеся слова, пока их можно было разобрать. 

Прошло уже двадцать лет с того неудачного романа, но стоило найти верный ключ к воспоминаниям, и тотчас запестрели в сумасшедшем хороводе липкие поцелуи, ночные свидания, незаконченные разговоры и горькие слёзы. Катя торопливо перелистывала тонкие тетрадные страницы, глотая слова целиком, пока не упёрлась в чёрный лист. Читать невозможно: слов на этой странице поместилось слишком много, однако написанное было многократно зачёркнуто и вымарано с какой-то нечеловеческой жестокостью. Слов много, а рассказа мало. На этой странице его не было совсем. 

В одночасье Катя лишилась подруги, с которой прошла огонь, воду и Тихую революцию. Не было у неё никакой подруги. Катя придумала её, чтобы отдать кому-то свою боль. Катя сняла с полки жестяную коробку из-под печенья и вытащила из неё точно такую же синюю тетрадь. Наверное, слова её собственных неуклюжих стихов, которыми она залечивала расставание, подойдут к этому рассказу как нельзя лучше. Пусть этот загадочный Икс закончит свою историю. Катя сложила обе тетради в жестяную коробку и отнесла её в тот самый бак. 

Наутро Икса, спешащего к бакам, сбил танк. Никто не понимал, откуда в империи взялся танк. Секреты его производства были давно утрачены, и фабрика тоннами выпускала музыкальные инструменты. Однако даже флейта может выстрелить раз в год, предупреждали покупателей. На днях вместо флейты старый мастер по привычке собрал танк, тем более что за последние годы скопилось столько запасных деталей от тяжеловесной техники, которые не шли в дело. Неслыханный случай с танком попал в официальный Комикс Империи, и Анна лично наказала виновных.

Вдова, справившись с горем, устроила вечер памяти несчастного. На вечере памяти Икса звучали флейты, то по одной, то в целых оркестрах. Пришли флейтисты, которые отчего-то играли из рук вон плохо. Они знали Икса ещё до Тихой революции. Возможно, это такие же писатели-неудачники. Вдова не знала никого из друзей супруга наверняка. Писатель, годами уставившийся в бумагу, постепенно теряет лицо: оно чернеет от постоянных правок, оно сжимается в неразгибаемый кулак. «Хороши бы они были, попадись им на глаза зеркало! Что бы они там разглядели тогда, — вдруг подумала вдова, вечно беспокоящаяся о красе ногтей. — Точно ничего хорошего!»

Официальный комикс со свежими новостями был, как обычно, доставлен каждому подданному империи, и Кате в том числе. «Где эта проклятая коробка?» — подумала Катя, закрыв комикс, ощерившийся высокопарным некрологом по неизвестному, сбитому танком. Если Икс не успел её забрать, у Кати хоть что-то останется о любимом на память. Сейчас она заберёт тетради назад и больше не выпустит их из рук. Катя могла сказать ему что-то другое неделю назад, если бы разгадала эту ходячую загадку. Икс не имел музыкального слуха, но его руки сжимали карандаш каким-то волшебным образом, и обычные буквы складывались на бумаге иначе, чем у остальных. Иногда необычайно хорошо, иногда — невыносимо отвратительно. Так гадко, что с ними Икс терял не только время, но и часть себя, растрачивая здоровье на нездоровый гнев и опустошающее отчаяние, зачёркивая, выбрасывая, разбивая подсматривающие за его неудачей зеркала.

Благоразумная Катя двадцать лет объясняла своей сомневающейся подруге, как той следовало ответить возлюбленному, встреться они случайно. Двадцать лет они сидели с ней по ночам на кухне, отказываясь от этих слов и составляя новые фразы, более точные, а потом давили, зачёркивали, выбрасывали, брали не глядя новые, приклеивали их к нарастающему серому комку обиды и, кажется, прощения.

Побелевшая Катя вышла из дома и направилась к контейнерам. Чавкающий мусоровоз, напевая неизменную утреннюю песню, как раз отъехал от бака.

Анна объявила Вторую Тихую Революцию, запретив на этот раз флейты и гобои. Оказалось, искусство не просто вредно, а смертельно для людей, особенно если пользоваться им неправильно. Долг императора — защищать своих подданных.

— Так и напишите на всех зеркалах, — приказала Анна.