Невозвратимое

— Она ещё маленькая. Ей, наверное, лет четырнадцать...

— А тебе сколь? Восемнадцать. Пока свой институт закончишь, она и подрастёт. Хорошая девочка, мать её строго держит. В наше время, ну, может, чуть постарше, замуж выдавали...

Я только вздохнул. Моя крайняя форма застенчивости следовала повсюду за мной назойливым спутником. Из-за этого я всегда очень невыгодно выгляжу в глазах всех, к кому испытываю интерес. А мой интерес старушка определила безошибочно.

К скамейке с глумливым видом подошёл дядя Ваня. Жил он неподалёку отсюда, в проулке, в крайнем домике, подлежащего сносу. Он заглядывал к тёте Шуре в чуланчик, где вечерами собирались любители карт: сама хозяйка, её сорокалетний сын Сашка с женой. Дядю Ваню трудно было застать в полной трезвости, поэтому обычным его состоянием было неуёмное балагурство и беспричинное веселье. Дядя Ваня почесал свой небритый кадык и загадочно поманил меня пальцем.

— Не приставай к нему, — выглянула из чуланчика старушка, — нет у него денег, он студент...

— Чевось? — манерно сощурился дядя Ваня, и от фальшивой улыбки его нижняя губа ещё больше отвисла.

Он с тем же таинственным видом молча потащил меня за рукав. Мы оказались за сараем. Чуть ли не припечатав меня к шершавым горбылям стены, дядя Ваня вынул из нагрудного кармана три обычных транзистора:

— Видишь, ещё не паяные... Покупай.

— Зачем они мне?

— Пригодятся. Это дефицит, по рублю штука. Сделаешь себе приёмник.

— Не разбираюсь я в этом...

— А чо тогда в институте учишься?

— Я же на филфаке...

— Всё равно! Ну ладно, дай рубль и забирай все три...

— Не нужны они мне.

— Продашь кому-нибудь. Ну не хочешь — как хочешь. Больше у тебя не будет такой возможности, — переменил он тон, увидев, что за сарай зашла тётя Шура и смотрит на него всезнающе.

Опять я примостился на скамейке, а старушка забормотала вслед незадачливому вымогателю:

— Лучше бы своего Генку воспитывал, вон каким оболтусом вырос. Скорей бы его в армию забрали, дурь выбили...

Я углубился в свой учебник: экзамен был на носу, а я и половины вопросов не проштудировал. Спустя полчаса на тропинке опять нарисовался дядя Ваня. В обнимку с высоченной бамбуковой этажеркой он ковылял неверными шагами. Эту этажерку можно было приподнять одним мизинцем, но дядю Ваню заносило в сторону — он еле вписывался ногами в песчаную дорожку. В двух шагах от меня он остановился, опустил этажерку наземь и сказал деревянным языком:

— Во! Полста книг поместится… Дай рубль... а то и трояк.

Тётя Шура не на шутку разозлилась:

— Уберёшься ты отсюда? Ещё штаны свои пропей...

В тот же миг на тропинку выбежала женщина в домашнем халате. Она с криком набросилась на пропойцу. Тот потерял бы равновесие, если бы не спасительная этажерка, на которую он облокотился, закрыв глаза и стойко пережидая «бурю».

— Тут тебе не дадут соскучиться, — пошутила старушка.

Она навесила замок на дверь чуланчика и отправилась в магазин.

Я сходил в столовую. Немного побродил по городу и к вечеру вернулся.

В чуланчике горел свет. Тётя Шура и её сын Сашка с женой резались в карты. Моему приходу несказанно обрадовались:

— Садись с нами, будет пара на пару...

Я честно предупредил, что очень плохо запоминаю карты и поэтому игрок из меня никудышный, но меня не стали слушать. Тётя Шура подмигнула мне потемневшим вороньим глазом: «Сейчас мы их!..» Но уже через несколько минут в моей руке собралось чуть ли не полколоды карт, мне даже не дали ни разу отбиться, сразу забросали. Старушка кипятилась, не в силах скрыть досаду:

— Да что ты всё в масть отбиваешься!..

Какая там, к чёрту, масть, мне подкидывали даже козырей, лишь бы сразу утопить. Сашка довольно смеялся, поблёскивая железными вставными зубами.

— Не корову же проигрываешь, мамаша...

Старушка сердито выпускала дым из трубки. Шесть раз подряд по моей милости мы оказались в проигрыше. И старушка бросила карты на стол.

— Да ну их!..

Сашка опять рассмеялся:

— Не понимаешь ты, мать, не его это дело — карты. Это мы, бездельники, балуемся...

Старушка повысила голос:

— Ты-то бездельник, это верно... Чего опять на работе поругался? Так и будешь бегать с места на место?..

— Я уже нашёл работу. Будем вместе с Иваном дома сносить. Зарплата там даже больше...

— Нет у тебя ума и не у кого занять! А зимой чем будешь заниматься?

— А-а, не пропаду!..

— Пока я жива, конечно, не пропадёшь!..

Почувствовав себя лишним, я ушёл к себе в комнату. Не включая свет, подошёл к мерцающему квадрату окна. Занавесок бабка не вешала. Подоконник был почти на уровне земли. У самого окна старушка умудрилась на двух квадратных метрах разместить огородик, в сиреневых сумерках виднелись несколько огуречных ростков. А за «огородом» в трёх шагах темнела кирпичная стена соседского то ли сарая, то ли гаража.

Вот к стене подошли двое заджинсованных парней, на вид моих ровесников. Один из них осторожно вынул из стены кирпич и заглянул в образовавшуюся щель. По-жеребячьи рассмеялся и дал посмотреть своему приятелю. Затем они водворили кирпич на место и зашли в сарай. Вскоре там раздалась музыка — ребята включили проигрыватель.

Мне тоже загорелось заглянуть в эту щелку. Я поднялся на улицу. Осторожно вынул кирпич. В сарае на неструганых досках расположилась кампания, ребята окуривали друг друга сигаретами. Здесь главенствовал Генка, которого поминала сегодня тётя Шура. Он дребезжал на гитаре, пел песню «Это Москва», копируя пластинку. У ног ребят стоял перевёрнутый вверх дном фанерный ящик, служивший им импровизированным столом. На нём возвышалась бутылка самого «чернильного» вина, валялись надкусанные куски хлеба в обрамлении окурков. Вдруг те недавно пришедшие парни поднялись. Едва я успел задвинуть кирпич, как они оказались на улице. Вплотную подошли ко мне:

— Тебе чево здесь надо?

— Ничего.

— Кто такой?

Видя, что дело может плохо кончиться, я сочинил:

— Друг Генки.

Парни сразу подобрели:

— Чо тогда не заходишь? Подожди-ка, сейчас зайдём вместе...

Они выглянули за угол трёхэтажки, видно, кого-то ждали. Потом вернулись ко мне:

— Айда!..

Мы зашли в сарай.

— А, сосед! — перестал терзать гитару Генка. — Не родственник тёти Шуры? Нет? Тогда, значит, студент. У неё всегда летом живут студенты. Да проходи, садись...

Я огляделся: нештукатуреные стены неуютно краснели кирпичной кладкой. В иных местах были прикреплены гвоздиками вырезанные из журналов фотографии иностранных рок-музыкантов. В углу стояла кровать с пропылённым покрывалом. Генка сюда перешёл, чтобы обособиться от родителей.

— Гуляем, — шмыгнул Генка блестящим от пота носом. — Осенью в армию загребут...

— До осени ещё два месяца, — неосторожно сказал я.

— А я пока на танцах колымлю, — понял мою тривиальную мысль Генка, явно считая меня этаким ментором. Ему хотелось покрасоваться, какой он крутой: играет на танцах в ансамбле, куда допустят далеко не каждого.

Все с улыбкой переглянулись, хотя я и сам понял, что это красивая, но не очень оригинальная выдумка.  Искушённым юнцам смешна была моя наивность.

— Мать мне подарила на день рождения усилитель «Регент» за девятьсот рублей, вот такие колонки, — ударил Генка ребром ладони себе по поясу.

— А где он сейчас? Хотелось бы посмотреть. — Я решил не нарушать навязываемой мне роли «маменькиного сынка» и в то же время ловил Генку на слове.

— Дома под кроватью. Завтра покажу, — Генка едва уловимо подмигнул друзьям, те снова заухмылялись.

Дверь открылась, и зашли две девочки, накрашенные настолько вопреки чувству меры, что, казалось, им даже трудно моргать из-за густой туши. Они по-свойски примостились на грубых, шершавых досках. Кто-то добавил громкости на проигрывателе, стоявшем на полу. Проигрыватель был чемоданного типа — самый дешёвый из всех, что я видел в продаже. Диск кружился неравномерно, с завыванием, пластинки были словно выкупаны в пыли — такой был хриплый звук. Хорошие песни приобретали опошлённое звучание. Мне стало не по себе, и я ушёл. Никто меня не задерживал...

 

*** 

Я сдавал экзамены и готовился к очередным. А у ребят была своя вольготная жизнь, они почти ежедневно собирались в своём сарае, ночами горланили, мешая спать. Тем более удивительным было то, что среди такого полукриминального окружения росло чистое создание со своим крохотным мирком, закрытым для мерзостей жизни. Таким созданием я считал Лену. Мне нравилось, что с кампанией Генки она разговаривала коротко, резко.

Лена жила с матерью в соседней комнате, через стенку. Я часто слышал, как она занимается на пианино, а мать поправляет её игру. В один из воскресных дней пианино зазвучало более отчётливо — дверь в квартиру Лены была приоткрыта. Я тоже отворил свою дверь и, откинувшись на диване, дал полный простор звукам, извлекаемым не совсем уверенными, но вдохновенными пальцами отроковицы, входить в меня. Через некоторое время мать Лены прикрыла свою дверь. Я, сам от себя не ожидая, вышел в коридор, снова приоткрыл дверь их квартирки, сказав:

— Если можно, пусть будет открыто...

Лена заиграла более сложные и красочные вещи, видно, выбирала самое заветное из своего репертуара. «Для меня играет», — думал я, переполняясь гордостью. На следующий день Лена, проходя мимо моего окна, коротко взглянула на меня, изнывающего за учебником. Я стал ломать голову над оригинальным поводом заговорить с ней, хотя понимал, что это очень не просто. Часами я стал просиживать на скамейке перед чуланчиком. Думал, может, бабка позовёт Лену за чем-нибудь. Тогда и мне можно будет вставить уместный вопросик. И между нами завяжется нечаянный разговор. Слово за слово — так постепенно и сближаются люди. Но Лена всякий раз молча проходила мимо. И непременно одаривала меня мимолётным взглядом, от которого у меня разливался в душе ментоловый озноб. Она словно чувствовала мою нерешительность.

Однажды она вынесла на улицу швейную машинку и примостилась с ней напротив своего окна. На проволоку, протянутую между двух тоненьких клёнов, повесила покрывало и отгородилась от всех. Я проходил мимо, слышал стрёкот машинки и не решался сделать всего один шаг к знакомству. Наконец, уяснив, что мама Лены сейчас на работе и, значит, не будет смотреть в своё окно, я набрался решимости. Отодвину ширму и спрошу о чём-нибудь. Например, с какой остановки удобнее проехать в парк имени Горького?.. Со сжавшимся в комочек сердцем я отодвинул край покрывала и увидел её. Лена замерла над машинкой и не поднимала глаз. Я постоял с минуту, лихорадочно соображая, что сказать. Все слова выветрились из моей головы. Так и не сказав ничего, я опустил покрывало. Глупейшее положение! Да, теперь всё пропало! Я бесцельно побрёл к чуланчику, хотя он был закрыт на замок. А ведь Лена ждала. Если бы ей было всё равно, она бы взглянула на меня, спросила, что мне нужно. Нет, она знала, что это не Генка подошёл и никто другой, потому что она даже не поднимала глаз. Тоже растерялась.

Я спустился к себе и до вечера слушал тоскливый, навязчивый звук в том месте, где должна находиться душа. Даже учебник не хотелось открывать...

 

***

И вновь я «дежурил» поутру на скамейке. Если Лена будет проходить мимо, я обязательно спрошу её о чем-нибудь, иначе она не простит мне моей нерешительности. Но по тропинке назойливо прогуливался Генка. Вот он с демонстративно-небрежным видом вынес из сарая побитую полуакустическую гитару с оторванными звукоснимателями. Перекинул широкий ремень через плечо и забренчал, сам не зная для кого, примитивную песню, прохаживаясь взад-вперёд на солнцепёке. Мой ироничный взгляд задел его. Он подсел ко мне на скамейку, уставился на меня, блестя носом, и процедил:

— Интеллигент!

— Интеллигентом может быть и рабочий, — парировал я. Было уже бессмысленно скрывать, что мне претит его образ жизни.

— Сидишь тут с книжками, чистюля!..

— Да я твоих детей учить буду! — выпалил я.

— Чтобы они не были похожи на меня, — язвительно добавил он.

Я тоже уставился на него, давая понять, что он недалёк от истины, думал, обидится. Но Генка снова забренчал на гитаре, подбирая какой-то аккорд. Ему было всё равно.

— Кто это ночью кричал у вас в сарае? — не удержался я спросить его.

— Да это Стас привёл одну шмару, оказалась девочкой, — без всяких эмоций пояснил Генка, словно для них это было в порядке вещей.

На улицу выпорхнула Лена в своих белых обтягивающих брюках. Проследив её маршрут в сторону фонтана, Генка прицокнул:

— У Ленки будет такая!..

Он применил непарламентское словечко.

Позже, как ни странно, Генка стал вежливо со мной здороваться и даже сказал:

— Если кто обидит, скажешь мне...

Сессия подошла к концу. Я собрал свой чемоданчик. Протянул хозяйке вместо пятнадцати двадцать рублей:

— Всё-таки задержался на три дня...

Тётя Шура лишнюю пятёрку насильно положила мне в карман. Вернул старушке ключ от квартиры и вышел на улицу. Хотя бы на прощанье ещё разок взглянуть на Леночку!..

Лена сидела на бабкиной скамейке у чуланчика. Вот если б это раньше, а теперь надо спешить на поезд. Прошёл мимо и направился в сторону фонтана. Оглянуться, что ли? Оглядываюсь и вижу: провожает меня долгим взглядом...

 

II

 

Через год я снова приехал на сессию. На этот раз я поселился на квартире у тёти Шуры вместе со своим однокурсником Мишкой — добрым малым, не хватающим звёзд с неба. Лена заметно повзрослела. В один из вечеров она прошла мимо нашего окна с каким-то парнем, видно, одноклассником. Через форточку было слышно, как она строго сказала:

— Всё, дальше не провожай!..

И парень покорно удалился.

Проходя мимо нашего окна, Лена всякий раз украдкой взглядывала на меня. У нас и днём горел свет, так что с улицы комната просматривалась, как на ладони.

Мишка принёс из ЦУМа фотовспышку. Первым делом он ослепил меня, когда я входил в комнату. Затем он выждал момент, когда мимо окна проходила Лена. Едва она взглянула в нашу сторону, как Мишка пустил в её сторону белый блиц своей дурацкой вспышкой. Девушка отшатнулась, у неё некрасиво вытянулось лицо. Вот негодяй! Теперь Лена непременно подумает, что мы смеёмся над ней. И станет думать обо мне со знаком минус. Мишке я, конечно, отомстил. Он вручил мне список античных писателей:

— На, будешь проверять...

— Что проверять?

— Я буду называть имена, а ты поправляй, если ошибусь. Всё равно античку не успею выучить, хоть бы фамилии выговаривать правильно...

— И так ты надеешься сдать экзамен?..

— А что? Всё равно я дома не смог найти учебник по античной литературе. Зато Вергилия знаю — писал по нему контрольную. Как раз этот билет мне и попадёт, вот посмотришь. Ну, давай, проверяй!..

Он начал называть фамилии:

— Феокрит.

— Пеокрит, — поправил я.

Мишка ничего не понял.

— Вакхилид.

— Вахлидид, — поправил я опять, и он повторил мою версию, чертыхнувшись на счёт плохой памяти.

— Федр.

— Хведр, — исказил я фамилию далёкого классика на малороссийский лад.

Мишка недоверчиво посмотрел на меня, но ничего не заподозрил, ведь у меня был серьёзный вид.

Когда список кончился, Мишка сказал:

— Давай снова, а то я ничего не запоминаю. Пеокрит, Хведр...

Смех так и брызнул из меня. Мишка вырвал из моих рук листок и замахнулся кулаком:

— У-у!.. Нашёл время шутить. Завтра экзамен в моей группе...

— Всё равно не пойму, как ты собираешься сдавать экзамен с одним набором имён в голове...

— Ещё и четвёрку отхвачу! А ты трояк получишь, не смейся...

Так оно и вышло согласно вездесущему «закону подлости»...

 

***

Я продолжил свои «дежурства» на скамейке. Меня удивляло, что на улице не появляется Генка. Я спросил у тёти Шуры:

— Что-то Генки не видно…

— Женился он, — выложила новость старушка. — Взяла его в «ежовые рукавицы» Аниска, ты её видел здесь, сама к нему моталась. Так вот она разогнала всю эту гоп-компанию. А сейчас Генка в армии... 

Ко мне на скамейку подсел сын хозяйки, Сашка:

— Скучаешь? Пойдём ко мне...

Сказав это, Сашка продолжал сидеть на скамейке, тщедушный, словно подросток, руки в карманах замасленного клетчатого пиджака, взгляд обращён на свои ботинки «прощай молодость». Словно опомнившись, он порывисто поднялся. Мы зашли в его квартиру, которая тоже находилась в трёхэтажке, но с обратной стороны. В углу кухни наряжала куклу девочка лет пяти. Сашка вынес из зала самодельный телескоп на треноге.

— Вот, это мой Пашка сделал своими руками. Все кратеры на Луне можно подсчитать. И книг по астрономии у него целый чемодан. Он вечерами ходит к какому-то астроному, и оба с балкона смотрят на звёзды.

Сашка достал из буфета гранёные стаканы, налил дешёвого столового вина.

— Давай, это слабенькое...

Чувствовалось, Сашку что-то заботило. Он то подходил к окну, то играл на скатерти спичечным коробком. С такими людьми можно часами говорить ни о чём, и никогда не надоест. Я вспомнил, что это он уговорил тётю Шуру пустить меня на квартиру. Я к нему подошёл на многолюдной улице, и он сразу помог мне. Глядя на его щуплую фигуру, я подумал, что его, наверное, ещё долго будут называть Сашкой. Дядей его называли разве что дошколята.

— Не могу найти постоянную работу, — разговорился Сашка. — Всё время на подхвате, даже на озеро Иссык приходилось когда-то ездить целый месяц. Слышал про эту трагедию? О ней не писали ни в одной газете, знают только местные. Там отдыхали люди, и внезапно пошёл с гор селевой поток. В грязи потонули сотни туристов. Боже мой, сколько я их выкопал! Хоть складывай штабелями. Не у каждого выдержит сердце видеть такое. А я привык к любой работе, мне не выбирать... — Он опять подошёл к окну. — Надоело мне всё. Тебе это трудно понять, ты молодой. Эх, жисть, хоть круть-верть, хоть верть-круть, а оно всё на одном месте... Уехать бы, всё бросить!..

Я ничего не понял. Он пояснил:

— Нет у меня жизни со своей. Женился по дурости. Была непутёвая, такой и осталась. Нет, видно, человека не переделаешь, сколько ни делай добра. Она меня ни в грош не ставит. Бил — помогает на пару дней. Но не будешь же каждый день скандалить... Где она сейчас лазает? Явится вечером пьяная. А-а... что там говорить! Уезжать надо, да жалко. Светка вон совсем маленькая, да, Света?..

Сашка снова опустился на табурет. Дочка подошла к нему, облокотилась ему на колено. Я дал ей на мороженое железный рубль с профилем Ильича. Она:

— Пап, смотри, какая большая копейка!..

Сашка вдруг подошёл к электросчётчику.

— Смотри, меня не берёт ток...

Не успел я его перехватить, как он взялся за оголённый провод на щитке, подведённый к одной из пробок.

— Видишь, не берёт. Могу и за второй провод взяться...

Я тут же оттеснил его от счётчика, почувствовав, что в нём заговорило вино. Мы снова вышли на улицу и приземлились на непременной скамейке. Тётя Шура возилась в чуланчике возле газплиты. Сашка сказал матери:

— Дай мне трояк.

— На тебя не напасёшься трояков. Нет у меня.

— Ну дай, я знаю, у тебя есть! Ты мне всегда даёшь...

— Нет у меня! Вы всё уже из меня вытянули. Похоронить не на что будет...

Сашка обнял мать.

— Добренькая ты у меня. Что бы я без тебя делал?..

— Не ластись, всё равно не дам...

— Есть у тебя деньжата.

— Конечно, есть! Пенсию получаю шестьдесят рублей. Умудряюсь сама на эти деньги жить и твоих детей одевать-обувать, да ещё тебе трояки давать! — выкрикнула тётя Шура.

— Дай последний раз — душа горит! А то уеду. Вон с ним поеду в его Державинку. Надоело мне всё!..

— Ну и езжай!..

Сашка убежал в свою квартиру. Через две минуты он вышел на улицу и направился в сторону автоматов с пивом. Забрал у дочки рубль, догадался я.

— Может, ему действительно лучше сменить обстановку? — спросил я бабусю.

Тётя Шура испуганно встрепенулась:

— Ты его не агитируй к себе, а то он скор на сборы. Что он там без меня делать будет, кому он там нужен? Тут хоть я, пока ходят ноги, слежу за ним. Не смотри, что мы ругаемся. Он любит свою мать, он добрый. Только бесхарактерный. И запои у него не всегда. А так у него золотые руки, токарь шестого разряда. Если он у тебя спросит, как у вас там с работой, ты скажи, что трудно. Хорошо?..

Тётя Шура так просительно посмотрела на меня, что мне стало жаль её. Я вовсе никого не собирался никуда агитировать, это всё одни разговоры.

Я сходил в магазин и купил тёте Шуре десять пачек «Примы» — больше бы она ничего не взяла от меня, как бы ни нуждалась.

Успешно сдав экзамены за второй курс, я уехал домой, снова не сумев подойти к Лене…

 

III

 

На этот раз вызов на сессию прислали раньше обычного — в марте. Поезд до «второй» Алма-Аты не пошёл — туда сделали доступ только туристическим поездам. Пришлось добираться до центра на троллейбусе.

На главпочтамт я зашёл, когда уже вечерело. Так и есть — на моё имя письмо. Я заранее договорился с Мишкой: кто из нас первым приедет на сессию, должен оставить на почте письмо до востребования. В письме Мишка сообщал, что придёт к главпочтамту в семь часов вечера.

Я сел на скамейку напротив входа в главпочтамт. В назначенное время из толпы пешеходов вынырнул с тротуара Мишка, мотыляя дипломатом. Увидев меня, он заскакал по бетонным плитам вприпрыжку, нисколько не смущаясь реакцией прохожих на его атавизм детства.

— Привет, старик! — Мишка бросил дипломат на скамью и сжал мои пальцы до хруста. — Сегодня приехал? А я уже второй день здесь. Ночевал в гостинице, а сегодня выселили — какая-то делегация приехала. Да не хмурься, Джек! Я уже познакомился с одним человеком. Он сказал, что на первых порах можно пожить у него, пока жена лежит в больнице. Но ехать к нему далековато. Сейчас мы берём с тобой такси, переночуем у него, а завтра с утра выходим на поиски хаты поближе к университету. Уловил? 

— Давай сначала сходим к тёте Шуре, — предложил я.

— Да сейчас ведь ещё холодно. Бабусе рано переходить в чуланчик...

Я это и сам прекрасно понимал, но какой-то бес подталкивал меня: сходи, вдруг произойдёт чудо, и ты опять будешь находиться рядом с Леной.

— Попытка — не пытка. Может, за год обстановка изменилась, — старался я подыскать маломальские аргументы, чтобы хоть как-то повлиять на Мишку. Но ему явно не хотелось впустую терять время. — Отсюда же близко, — настаивал я. — Пойдём, переночевать она всё равно не откажет. А если что — успеем к твоему знакомому, хотя этот вариант тоже временный, сам же говоришь...

— Что тебя так тянет туда? Ладно, только быстрее!

Мишка схватил дипломат, и мы двинулись под уклон по тротуару. Он опережал меня на два шага и постоянно оглядывался:

— Включай, Джек, четвёртую скорость!..

Через десять минут мы были у драмтеатра. Миновали фонтан, и под ногами зачавкала грязь. Но даже распутица в этом родном уголке города была для меня притягательной, словно любимое стихотворение. Лишь вклинивалась слабым диссонансом в настроение неопределённость нашего положения.

Вот, наконец, и окно тёти Шуры. Оно почему-то слепо. Но что мне до этого. Рядом, у самых ног, желтеет окно Лены. Занавеска неплотная, и всё внутри различимо. Стараясь, чтобы, не дай бог, не заметил Мишка, смотрю на милый силуэт. Леночка вместе с матерью за вечерней трапезой. За столом не хватает лишь отца, которого у неё нет. Тётя Шура сказала, что он бросил их, когда Лена пошла в первый класс.

— Может, она у Сашки? — Мишка потянул меня за рукав, не дав полностью насладиться сокровенным образом.

Мы снова обогнули трёхэтажку и шагнули в кромешную темноту бокового подъезда. Шли по коридору на ощупь, лишь намокшие ботинки издавали свой хлюпающий речитатив. Если бы не желтеющая щелка в косяке, мы бы ещё долго нащупывали дверь Сашкиной квартиры.

На нас хлынул поток света — мы оказались в прихожей, одновременно служившей и кухней. Дверь, ведущая в зал, была неплотно зашторена, в голубом телевизионном свете виднелись в одном кресле домочадцы: Сашка с женой на коленях, а на подлокотнике — дочка. От телевизора отскакивали зловещие звуки дешёвого детектива.

— Прибыли, — сказал я, стараясь не впадать в тон «бедного родственника».

— Рано вы нынче, — заскрёб затылок Сашка в некоторой растерянности, но его вид всё равно не подтверждал пословицы о незваном госте.

— Мы просто заглянули узнать обстановку... — начал было Мишка.

— Да не суетись, — перебил его Сашка, прекрасно нас поняв. — Мать сейчас на дежурстве. Она устроилась сторожем на стройку. Придёт только к утру. Я дам вам ключ, переночуете в её квартире. Куда вы сейчас на ночь глядя пойдёте?..

Сашка снял с вешалки штормовку. Мне показалось, что за год он стал ещё ниже — рядом с нами, длинноногими, выглядел совсем подростком.

Грязная улица теперь воспринималась совсем уж празднично — хоть хлопай в ладоши. Перестала болеть голова за поиск крыши над головой, хотя бы на сегодня.

— А где Пашка? — спросил я.

— Учится в ПТУ, приезжает домой по воскресеньям. И всё так же возится со своим телескопом...

— На семейном фронте, я смотрю, тоже всё в ажуре, — прошёлся я и на эту тему, вспомнив прошлогодние жалобы Сашки.

— Сейчас не могу пожаловаться. Я ведь уезжал на Север, поработал там с полгода, и вот уже месяц как вернулся. Жена покрутилась без меня и опомнилась. Поняла, каково одной остаться. Сейчас как шёлковая...

Когда мы спускались по знакомым ступенькам в коридор бабкиного подъезда, я увидел Лену. В старом халатике она робко прижалась к стене, уступая нам дорогу. Она пристально взглянула мне в глаза и первая поздоровалась:

— Здравствуй!

Я вздрогнул. Это относилось только ко мне! Девушка торопливо проскочила мимо нас, видимо, смутившись из-за своей оплошности: поздоровалась-то в единственном числе. Но Мишка не обратил на это внимания. А Сашка уже отпирал дверь нашего прошлогоднего пристанища.

— Располагайтесь! — сказал он. — А я пойду досматривать кино.

Мы с Мишкой вскипятили на плитке чаю и через час легли спать: он на диване, я на раскладушке — удобства по старшинству.

«Почему я таким уродился? — Укоризна космическим садовником принялась обрывать завязи в моём запущенном саду сновидений. — Я всякий раз цепенею перед девушкой, которую боготворю. Это моя "Ахиллесова пята", Лена, Леночка. Ты сейчас тоже горюешь над нашими так и не начавшимися отношениями. Хоть бы разочек поговорить с тобой, но так, чтобы никто не стоял над душой. Возможно ли это, когда мы постоянно находимся на перекрёстке чужих взглядов? Я страшно боюсь показаться смешным и нелепым. Я хочу бежать к тебе, но тело наливается свинцом, я каменею. Губительное наваждение! Неужели ты не видишь, как мне трудно? Придумай что-нибудь, дай мне хоть малейший шанс! Я могу быть интересным и остроумным. Но мне трудно сделать первый шаг...»

— Кто вас сюда пустил?..

Странно, откуда этот голос?.. Я продираю глаза. Что это? Уже светает. В дверях каморки стоит тётя Шура. Она щёлкает выключателем, и желтизна лампочки больно бьёт в глаза.

— Кто вам дал ключ? — строго переспрашивает хозяйка.

— Сашка. Мы только переночевать, сейчас уйдём...

Мало-помалу старушка успокаивается. Она снимает неопределённого цвета полушубок, который когда-то был белым, военным.

— Сменяла у одного офицера. Отдала ему иконку, всё равно передать некому, наши не очень-то веруют. А этот собирает разную старину. Да вы лежите, отдыхайте! Я не серчаю, просто надо было предупредить, я здесь недалеко сторожу, Сашка знает...

— Он как раз кино смотрел интересное...

Старушка усмехнулась и снова стала прежней — доброй и близкой. Она засуетилась у печи. Когда пошла за водой, мы тем временем оделись, заправили диван и убрали в угол раскладушку.

— Извините за беспокойство! — сказал Мишка, когда тётя Шура внесла в комнату ведро воды. — Мы сейчас пойдём искать квартиру.

— Никуда не ходите! — махнула рукой хозяйка. — Я теперь редко бываю дома, вас не потесню.

Но мы не стали злоупотреблять благорасположением старушки. Долго мы бродили по частному сектору города. Останавливали прохожих, в особенности пожилых, и нашли-таки новую квартиру. Правда, отсюда приходилось добираться до центра с пересадкой.

Едва выпадала свободная минутка, я заскакивал к тёте Шуре. Она подробно расспрашивала меня об успехах, а однажды безмерно обрадовала:

— Что-то Ленка про тебя всё спрашивает. Гляди, улетит пташка. Нынче она школу заканчивает...

Но у меня уже не было столько времени, чтобы тратить его на томительное поджидание благоприятного момента для «нечаянной» встречи с Леной наедине: сессии с каждым годом становились всё напряжённее...

 

IV

 

И вот венец учёбы — долгожданный день, когда декан вручил нам дипломы. Как ни странно, моё ликование, не успев набрать заоблачных высот, тут же пикировало в разряженные слои обыденности, где праздник быстро превращается в будни помимо твоей воли. Казалось, получу диплом — буду чувствовать себя покорителем Эвереста! Но так часто бывает: достиг заветного, а где ликование? Почему ты так спокоен, словно не произошло ничего существенного в твоей жизни? И ты уже смутно начинаешь тосковать по чему-то такому, что ждёт тебя впереди ...

До банкета оставался один день. Мы с Мишкой тщательно перебрали свои вещи, заранее готовясь к отъезду. Как много оказалось теперь ненужного! На подоконнике квартиры захолмились стопки методичек, учебников и конспектов. От скуки Мишка стал перебирать вслух варианты «недурственного заполнения» последних дней нашей праздности.

— Гуляй, Джек! Что ты такой серьёзный? — поучал меня Мишка по своей привычке. — Больше никогда в жизни ты не будешь таким свободным!..

На Мишку тоже распространилось стадное чувство, с каким наши однокурсники напоследок стали кучковаться, организовывая бесконечные «бордельеро» на тех квартирах, где позволяла обстановка. Разок однокурсники скопом нагрянули на нашу квартиру. Мне, как самому молодому, было диковато смотреть на раскрасневшиеся лица великовозрастных сокурсниц, которые в сотый раз повторяли, что нужно брать от жизни максимум возможного, кляли опостылевшие семейные заботы, своих благоверных, если таковые имелись. От мысли, что и мою персону может ждать впереди подобная участь в семейной жизни, меня мутило. А Мишка наутро делился своими похождениями, подначивая меня, неумёху.

За окном прогрохотал трамвай, и внезапно этот тяжёлый звук разбудил во мне смутные чувства, от которых потеплело на душе. Точно такой же звук, только под сурдинку расстояния, регулярно раздавался и за чуланчиком, где обитала тётя Шура. И где-то там, поблизости, бродит родное существо. За все эти шесть лет учёбы я так и не поговорил с Леной. Девушка такой породы никогда не уподобится большинству наших однокурсниц в их стремлении зарабатывать сомнительные очки на огульном ославлении своих дражайших половин. Такое к ней вряд ли привьётся.

Как же редко я в последнее время вспоминал про обитателей той старомодной трёхэтажки! Леночка уже не школьница. Неужели я больше никогда её не увижу? Наверняка она поступила в институт. На что теперь мне надеяться? Поделом мне за свою нерешительность!.. «Надо непременно съездить в трёхэтажку!» — лихорадочно застучала кодом одна и та же мысль в голове, самоумножаясь. Я даже вскочил с койки.

— Мишка, мы забыли самое главное!

Он внимательнейшим образом застыл взглядом на моём пылающем лице, даже слегка заволновался: что такое важное упущено? Напоследок такое случается. Он машинально проверил портфель: диплом на месте, никуда не исчез. Снова непонимающе посмотрел на меня.

— Надо отблагодарить за всё тётю Шуру! — выпалил я.

Он облегчённо перевёл дух:

— А я уж думал, что я такое упустил? А то приедешь домой, и вдруг окажется... Конечно, конечно!..

Мишка не спорил. Из всех хозяев наших временных квартир тётя Шура оказалась самой простой и душевной.

Через пять минут мы уже шли по улице к троллейбусной остановке. На «пятёрке» добрались до ЦУМа, а оттуда решили прогуляться пешком. Солнечные пятна сквозь листву аллейных насаждений прыгали на тротуар и плясали под ногами. Повсюду на лотках продавали книги, ширпотреб, пирожки и мороженое. По дороге мы заглянули в «Кулинарию» и купили самый презентабельный торт — будет с чем бабусе чаёвничать. Миновали последний подземный переход на пути к нашей цели.

Что, если удастся встретить и Лену? Если она никуда не уехала, то должна быть дома: сегодня суббота.

С высоты теперешнего возраста мне стало ясно, что Лена всё-таки выделяла меня среди других, хотя я и был провинциалом. Многие сохранённые памятью признаки позволили мне сделать это запоздалое открытие. «Хоть бы встретить Лену! — молил я провидение. — Теперь я постараюсь быть на высоте, теперь не до робости. Как мне хочется увезти её с собой, если она не испугается моей глуши! А вдруг ей не захочется покидать столицу ради меня? Как же мне пусто было все эти годы без Лены! Теперь — последняя возможность. Мишка, конечно, обалдеет от неожиданности, но как друг кинется помогать мне в этом благородном деле со всей своей кипучей энергией...»

На подходе к драмтеатру в полуденных лучах я увидел фантасмагорическую картину, сначала даже был не в силах поверить собственным глазам. Из-за крыши драмтеатра выглядывали полые этажи громадного строящегося здания. Сердце ёкнуло в груди: это километровое проклятое здание вырастало как раз из того места, где находился бабкин чуланчик и сарайчик Генки. Мишка тоже со значением посмотрел на меня. Мы ускорили шаг.

Предчувствие не обмануло нас, когда мы оказались на месте: все ветхие строения за драмтеатром были снесены, и на их останках высилось белое П-образное здание, растянувшееся на добрый квартал. На месте бабкиного чуланчика горбилась куча песка.

Однако трёхэтажку не тронули. Её лишь немного перестроили. Вход в Сашкин подъезд был теперь замурован.

Мы прошли к бабусиному подъезду. У входа в «подземелье» бросилась в глаза висящая на стене доска с надписью «Стол находок».

Растерянно шли по коридору. Он стал как будто просторней и светлей. А-а, это установили лампу дневного света!

Дверь Лены тоже замурована. А на бабкиной двери — официозная табличка с часами работы «Стола находок».

Из комнаты, где некогда мы жили, вышла пожилая женщина.

— Что-нибудь ищете? — поинтересовалась она.

«Потерянное время», — хотел ответить я, но было не до шуток.

Мишка стал спрашивать, как теперь можно найти тётю Шуру. Женщина сожалительно развела руками: ничем не могу помочь.

«Вот и всё! — подумал я, чувствуя, что в каждую клеточку моего никчёмного существа просачивается желчь уныния. — Бабусю не отблагодарили. И Лена...»

Я чувствовал, что такой девушки больше не встречу никогда.

«Шляпа!» — обозвал я себя в сердцах. Иного звания я не заслуживал...