Колокольчик для кота

Перевод с английского студентов университета «Туран»

Аружан Исаевой, Аяны Каржаубаевой, Аиды Кулиевой,

Ясмин Маматкуловой, Адэли Муталимовой,

Айбека Муслима, Алины Наурызбек и Карины Ниязовой

под руководством Асель Омар

 

Я живу с бабушкой в городке под названием Ласкервилль. Город появился сто лет назад, когда перегородили реку Сассускуанатт плотиной. Это красивый город — именно такой, каким его и представляешь. Какой он? Если выйти из дома моей бабушки, можно увидеть, как русло реки тянется вверх миль на десять — до самой громады плотины, поднимающейся бледной и неоспоримой, словно утёс. А внизу — все эти нелепые жизни, в глубокой расселине. Вокруг нашего дома стоят другие дома. В этом смысле мы далеко не одни. Также есть церковь. Раньше были продуктовый, армейско‑флотская лавка, магазин «Всё по пять и десять». Всё — в тени плотины. Теперь осталось только почтовое отделение, и его закроют на следующей неделе. Почти все дома пусты. Можешь стучать в двери сколько хочешь — никто не откроет. Я знаю, потому что пробовал.

Я приехал сюда шесть месяцев назад, и у меня есть только один друг — Лома, у которой отец невероятно сильный. Я однажды видел, как он в одиночку передвинул плиту. Лома сказала мне: «Игнатий, — она всегда зовёт меня полным именем, — просто подержи дверь. Он справится». И её отец поднял плиту и вынес её из дома по ступенькам, будто она ничего не весила. Ломе восемнадцать. Она и её семья остаются здесь, чтобы её отец мог разбирать город. Он вытаскивает котлы, плиты, медную проводку из стен. Он понемногу знает всё и обо всём. Зови меня Хэнк, сказал он мне однажды. Его настоящее имя я не знаю.

Когда я приехал, в городке уже обо всём знали. Большинство людей уехали. Я оказался здесь только потому, что у меня не было выбора. Дело в том, что моего отца посадили. Долгое время у нас с ним всё было нормально, но потом его поймали на покупке угнанных машин и их разборке. Когда приехала полиция, в гараже стояло семь или восемь машин, и ни одна из них ему не принадлежала. Так что его забрали, а мне купили билет на автобус к его матери, бабушке Палавар. Её имени я никогда не слышал. Не уверен, что оно у неё вообще есть.

Но у бабушки — тёмный склад ума. На днях пришёл человек из школьного управления — узнать, почему я не хожу в школу. У неё лицо почти всегда перекошено, даже когда всё в порядке, а когда она высунулась в дверь, перекосилось ещё сильнее — очень уж недоверчиво.

— Это что такое? Вы хотите, чтобы мальчик ходил в школу? Разве вы не видите, что школы больше нет? Они унесли все парты. Там уже несколько недель никого не было. 

— Но, миссис Палавар, если бы вы переехали в жильё, которое мы для вас подготовили, там действительно есть временное школьное здание.

— Если бы мой муж был здесь, я знаю, что бы он сказал. Он бы сказал: залезь-ка ты себе в задницу поглубже и поспи там, если сможешь вынести вонь, и оставь остальных в покое.

Мужчина слабо улыбнулся, извинился и ушёл. Он оставил какую-то важную бумажку, и бабушка бросила её в печку.

Больше некого любить. Все вдруг перестали быть достойными любви, как по щелчку пальца. Не ты, конечно, Игги. Не ты.

И не Лома.

Да, не Лома.

Место, где я жил раньше, называется Питтсбург. Вы, наверное, о нём слышали. Питтсбург — действительно не выдумка. Там ходят куча важных людей. Куда бы вы ни поехали, если вас спросят, откуда вы, можно сказать: я из Питтсбурга, и когда вы это скажете, у них сразу загорятся глаза. Они знают, что это не пустое место. Так что можете представить, как я был рад набить старый отцовский рюкзак всем, что у меня есть, и сесть в чёртов автобус до Ласкервилля. Даже если моя жизнь в Питтсбурге в основном состояла из того, что я помогал отцу разбирать машины, следил, чтобы не приехала полиция, и постоянно опаздывал в школу, мне это не мешало. Я, кстати, не из тех, кто ненавидит школу. Все учителя меня любили, и поэтому злились, когда я не появлялся неделю или две, но при этом всё равно сдавал все тесты. Иногда другие даже списывали с моих работ, но я совсем не против. Списывание — это очень важный навык, некоторым людям его просто необходимо освоить. Если вы из тех, кому нужно списывать, лучше хорошо научиться как можно раньше, поверьте.

Здесь, в Ласкервилле, школьные начальники могут нас дёргать, потому что мне четырнадцать и я ещё не могу бросить школу. Долгое время я планировал пойти во Французский Иностранный легион, но я не хочу ни в кого стрелять, а это, кажется, необходимая часть службы. Даже бабушка говорит, что, наверное, мне стоит окончить школу, раз уж у меня так хорошо получается. Лома тоже так думает. Она сказала, что я знаю не меньше, чем человек её возраста, а может, и больше, и Лома никогда не преувеличивает. Она всегда всё верно оценивает. Вы не представляете, как это утешает меня.

Видите ли, бабушка Палавар, которая уж точно говорит прямо и без выкрутасов, натерпелась в жизни. Она потеряла ногу и носит ужасный протез, с которым я обычно помогаю, потому что некоторые ремни сломаны, а чинить протез она не хочет. А потом, когда она кое-как привыкла к фальшивой ноге, её муж взял да и умер. Но она живёт дальше. Правда, она стоит на своём, утверждает, что он не умер, и продолжает с ним разговаривать. Мне нельзя запирать входную дверь, потому что ночью он приходит, садится за стол, и мы втроём разговариваем, что довольно сложно, потому что я не слышу ни слова из того, что он говорит. Но бабушка пересказывает мне его слова. Там много жалоб, много советов, что, в общем-то, именно то, чего ожидаешь от старика, или от мертвеца, или от мёртвого старика. Некоторые вещи звучат прямо как её собственные советы. А что до жалоб — ну у большинства людей они одинаковые. Но кое-что из того, что он говорит, я никогда раньше не слышал. Не знаю, откуда бабушка это выдумывает.

Однажды мы сидим, и бабушка говорит: «Тихо, Игги, он у двери». И идёт открывать, и он входит. Потом она садится, мы вдвоём за столом, и она говорит: «Подвинь стул немного, он стоит не так, как ему хочется». Я спрашиваю: «А как ему хочется?» А она говорит: «Чуть-чуть туда». Я двигаю. «Ещё немного». — «Так нормально?» — «Да, он сел».

Потом она ставит чайник, открывает холодное пиво и ставит его на стол рядом с тарелкой солёных огурцов. Пиво она держит специально для него. Никому больше к нему нельзя прикасаться. Потом она говорит: «Игги, дедушка хочет тебе кое-что рассказать». Я говорю: «Спасибо, бабушка, я готов слушать», а она говорит: «Игги, ты молодой парень», и я говорю: «Это ты говоришь?» а она отвечает: «Нет, я уже начала, молчи. Ты молодой парень, и тебе придётся побывать во многих местах, в суровых местах, я это вижу. У тебя это на лбу написано. Я вижу все те неприятности, которые тебя ждут. И потому я хочу, чтобы ты знал то, что много лет назад я сказал твоему отцу, это здорово ему помогло. И я скажу это тебе.

«Спасибо, дедушка», — сказал я. Мне не нравилось разговаривать с ним прямо, будто он здесь, потому что его не было, но иногда это было необходимо, иначе у бабушки начиналась истерика.

«Когда ты окажешься в таких местах, сынок, и вокруг будет полно всяких типов — слабых, грубых, шумных, — иногда ты заметишь, что с кем-то у тебя не заладилось. Что ты им не понравился».

«Хорошо, дедушка, я понял».

«Так вот, когда такой тип приблизится к тебе, если ты вдруг почувствуешь кожу на затылке — это старый приём. Таков приём. Мы всегда так умели».

Я посмотрел на бабушку, но она смотрела на место чуть выше пива, на пустой стул.

«Приём?»

«Как только почувствуешь этот участок кожи — вот он, тот самый момент. Ты просто берёшь и бьёшь его. Бьёшь в зубы, со всей силы. Это наше, Палаваров, преимущество. Мы можем понять, что сейчас что-то случится, прямо за миг до того, как это случится, и потому успеваем ударить первыми».

Сегодня вторник или среда, точно не знаю, и мы с Ломой сидим на остановке. Конечно, автобусы туда больше не ходят, но это хорошее место, чтобы покурить. Я не курю, но Лома курит, и она сидит на стенке остановки и смотрит на меня сверху вниз. На ней красная куртка, и я по уши влюблён.

Лома говорит мне: «Игнатий, раньше мужчины всегда носили шляпы. Они никогда никуда не выходили без них. Но в помещении носить было нельзя, как бы правило такое. На улице — всегда в шляпе, в помещении — никогда. И самым страшным было — сбить кому-нибудь шляпу. Если ты так сделал, ему разрешили бы тебя убить».

«Как бы они тебя убили?»

«Ну, сначала, наверное, мечом, но позднее — пистолетом. И с тех пор, как появились пистолеты, так только ими и убивают. Смысл пистолета в том, чтобы стрелять в безоружного человека. Если же ты сражаешься с тем, кто вооружён, тогда тебе нужно настоящее ружьё, вроде винтовки или дробовика, не пистолет. Пистолеты изначально создавались для офицеров, чтобы те могли стрелять в собственных солдат, заставляя их идти в атаку. Солдаты всегда убегали. Ещё бы. Кто захочет сражаться в битве?»

Она рассказывает мне, что во время Гражданской войны, у Севера и Юга были разные требования к железнодорожным путям. Поэтому всякий раз, когда линии фронта смещались, они таскали с собой каких-нибудь бедолаг, чья работа заключалась в том, чтобы подвинуть рельсы на несколько дюймов в ту или иную сторону.

Я говорю Ломе, что уже почти пора смотреть «Колокольчик для кота», и она приходит в восторг. Мы практически бежим в дом моей бабушки и устраиваемся у телевизора на чердаке — там я сплю. Телевизор не работает, но это всё, что у нас есть. У предков Ломы вообще нет телевизора. Это настоящий цветной телевизор, но без изображения. Он работал около недели, и когда мы с Ломой начали общаться, мы посмотрели «Колокольчик для кота» в цвете раз или два, когда вышла третья серия, изображения не было, только звук. Но мы не сдаёмся. Мы с Ломой слушаем трансляцию и обсуждаем события, мы говорим о том, что, вероятно, увидели бы, если бы могли. Лома внимательна, как и я, и мы сидим очень тихо, прислушиваясь ко всему, что только можем услышать, а потом анализируем. Мы выдвигаем свои теории.

«Колокольчик для кота» — это японское телешоу. Но оно транслируется в Англии, поэтому его показывают по Би-би-си, и именно так оно попадает на Пи-би-си сюда, в Пенсильванию. И, к счастью, Пи-би-си — чуть ли не единственная станция, которая нам доступна. Я знаю, о чём вы думаете: должно быть, это действительно хорошее шоу, если оно снято в Японии, но британцам оно тоже пришлось по вкусу, а когда о нём узнали американцы, оно и им сразу понадобилось. И да, так и есть. Это лучшее шоу всех времён. Для «Колокольчик для кота» японцы построили дом, предназначенный для великанов. Я думаю, это где-то в пригороде Токио. Это настоящий дом, обычный, в котором и вы бы жили, но гигантских размеров. Всё пропорционально большое: стулья, столы, окна, дверные ручки, духовка — что ни назови. Затем они создали семью роботов: мужчину, женщину и двоих детей. Семья передвигается по дому на каких-то рельсах, вполне предсказуемо, и разыгрывает сценки из жизни самой обычной японской семейки. Семья работает как часы. Они являются фоном общей картины — создают ощущение, что этот дом обитаем. Но есть ещё кот. Это, конечно же, гигантский кот, потому что он должен быть под стать семье. И это робот-кот, или лучше сказать: я думаю, что это робокот, но Лома думает, что это кот с пилотом внутри. Она думает, что кто-то им управляет. Мы не можем до конца разобраться в этом. В любом случае, тема шоу такова: кучка японских мужчин и женщин и, возможно, несколько детей (это тоже спорный вопрос) одеты в костюмы мышей. Они носятся туда-сюда по дому. Предполагается, их заперли там на целый год и они должны сами себя прокормить. Я-то знаю, что роботы не едят, и вы тоже это знаете, но мышам ведь нужно чем-то питаться, поэтому производители заставляют роботов делать вид, будто они едят, оставлять что-то на тарелке, разбрасывать крошки и так далее. В кладовой полно японской еды, которая, конечно, тоже гигантских размеров. В одной серии мы видели очень аппетитные блюда. Парочка мышей забралась в упаковку рисовых крекеров, и это был сон, просто сон.

Моя бабушка очень прямолинейна. Например, она скажет: «Игги, сейчас 1989 год, твоя мама никогда не вернётся. А если вернётся, я отправлю её обратно, просто прогоню её, и знаешь, что ты будешь делать? Ты будешь держать свой поганый рот на замке и мы будем смотреть, как она сваливает отсюда». 

Бабушка Палавар всегда ненавидела мою маму, особенно после того, как мама устроилась работать стюардессой, уехала на месяц, а потом и навсегда. Моя мать была очень красивой женщиной, по крайней мере, так говорили подружки моего отца. Они доставали какие-то фотографии из обувной коробки, мы рассматривали их, они говорили мне: «Игги, твоя мама была очень красивой женщиной. Только посмотри на неё. Должно быть, она вскружила многим голову». И я говорил: «По-моему, я совсем на неё не похож», что на самом деле правда, и затем девушки практически хором утверждали, что это не так, я похож на неё, вот здесь, немного носом, глазами и так далее. Думаю, мой отец тоже был неплох собой, поэтому в нашем доме всегда было полно женщин. Но я и на него особо не похож. У него есть такая особенность: когда он приходит в возбуждение, он смотрит на тебя, как притягивающий луч. Ну знаешь, ты просто залипаешь, глядя ему в глаза, а он тем временем рассказывает про церковь в Теннесси, которую много лет назад сравняли с землёй бульдозером, а потом каким-то образом нашли целёхонькой внутри камеры угольной шахты. Вот такие у него безумные истории.

Бабушка сказала, что раз уж я не хожу в школу, у меня должен быть проект. И тогда я начал составлять перепись всех котов в городе. Я делал это так: внимательно наблюдал за каждым котом и фиксировал его перемещения. Потом я нарисовал большую карту города и отметил на ней территорию обитания каждого кота. Дед велел бабушке передать мне, что я всё делаю неправильно, но как именно — не объяснил.

Теория Ломы насчёт кота-пилота такая: ни один робот недостаточно умён, чтобы принимать решения и преследовать мышей из комнаты в комнату. И ни один робот не видит настолько хорошо, чтобы распознавать мышей, когда те прячутся на пёстром фоне, например на диване с цветочным узором. Я же совершенно уверен, что кот — это робот. И также уверен, что никакого пилота нет. Но у меня нет убедительного аргумента, который можно было бы предъявить Ломе, поэтому я молчу и позволяю ей думать, что она победила. Иногда я даже разговариваю с ней о коте-пилоте так, будто сам в него верю. Например, говорю: «Это что, мышь… или человек так кричит? Похоже, пилот кота очень точно рассчитал этот взмах лапы». Но она знает, что я не сдался и что тогда я скажу: «Это 1:0 в пользу роботов».

Мы с Ломой любим ходить смотреть на луну. Овраг здесь довольно высокий и узкий, городок — довольно мрачный, неба из него почти не видать, но, по крайней мере, часть ночи луна находится там, высоко наверху, машет рукой в знак приветствия. Поэтому мы идём, забираемся на крышу дома напротив и лежим на спинах, уставившись ввысь. Я понимаю, почему люди готовы отдавать свои жизни за луну. Ничего подобного на свете нет — пусть даже вам будут говорить, что у других планет свои луны, и даже у тех лун есть свои луны, и так далее. В моём конкретном положении существует вещь под названием «луна», а что бы там, в чужих мирах, ей ни было аналогично — ну и пускай. Мы встречаемся внизу, на улице, которая, конечно, пуста, потому что машин больше нет, а мусор летает туда-сюда. И темно, по-настоящему темно, а когда заходим в парадную, становится ещё темнее. По скрипучим ступеням на верхний этаж, потом по ещё одной лестнице — на чердак. А затем — наружу, через дыру, которую мы пробили в крыше, и вот она — плоская, как тарелка, неукротимая, терпеливая луна, будто она ждала нас тысячу лет или неделю. Луна сделана из часов, но знать об этом не хочет. Дружелюбная луна. Люди говорят, она в сердце всех катастроф, как святой покровитель или ересь.

Она должна быть здесь, когда рухнет дамба, — «она» в смысле Лома, так Лома мне говорит. Она говорит, что нет места лучше, чтобы находиться, наблюдая за разрушающейся дамбой, и я думаю, это лучшее, что она когда-либо говорила. Будучи собой, я замечаю, что смотреть отсюда, снизу — близоруко, на что она отвечает, что уже расставила вёдра на склоне утёса, три ведра — чтобы смотреть на катастрофу. Потому что сидеть на вёдрах — это круто, как делают рабочие. Для кого третье ведро, Лома? — хочу спросить я, но не спрашиваю, потому что оно либо для Илии (какая-нибудь её старомодная шуточка), либо для моего дедушки, что тоже было бы забавно.

Лома: «Они собирались, ну понимаешь, взорвать её динамитом, чтобы знать наверняка, когда она рванёт — так мой папа говорил, — но потом выяснили, что тогда они будут юридически ответственны за обрушение, а если подождут, то виновата будет фирма, которая строила дамбу — она каким-то образом всё ещё существует сто лет спустя, — и раз платить им, ну так городу лучше, даже если кого-то это в итоге застанет врасплох, так что».

Ей нравится иногда вот так заканчивать предложения, просто этим «так что». Стыдно признаться, но после нашего знакомства я тоже начал так делать, правда только с бабушкой Палавар. Можете представить, чем это кончилось. Игги, сказала она, никто не замирает, затаив дыхание, пока ты закончишь свои ублюдочные мыслишки. Что хотел сказать — выкладывай и живи дальше. Святые угодники, да тебя же совсем ничему не научили.

И всё же в темноте я иногда пробую: повторяю сказанное Ломой и заканчиваю на «так что». Мне даже не нужно произносить это вслух, чтобы слышать, как будто всё звучит по-настоящему. Может, у всех так. Я произношу слова в голове, и они звучат так, будто я их слышал. Иногда это не даёт мне уснуть — шум от всей этой бесконечной болтовни. Папа говорил, есть целая ветвь философии только об этом, и я мог бы сходить в библиотеку и почитать, но мне, честно говоря, плевать. Папа вечно хитростью заставлял меня разузнавать вещи, которыми сам не хотел заниматься. Тогда я говорил: в этой жизни ничего бесплатного нет, пап. Ничего бесплатного. Бабушка Палавар говорит: нам надо написать ему письмо в тюрьму, но нужно подождать, пока он напишет первым, а я просто знаю, что он не напишет. Знаю, что не напишет.

Что-то случилось во время шоу... Такое, что мы не понимаем. Похоже, кот вдруг переметнулся к мышам. Ну как бы на их сторону. Сначала я подумал, что случилось что-то другое. Лома тоже так подумала. Но потом повествование вообще перестало складываться, ещё и заиграла новая тема, которую мы раньше никогда не слышали. Двух мышей где-то зажали в вестибюле. Насколько мы поняли, это самое паршивое место, где только можно попасться. Мыши его очень боятся и не ходят туда без нужды. Но тут они, видимо, чуть расслабились. Ну так мы это поняли. Вообще всё было не очень ясно... И вдруг издаётся какой-то шум, такой, будто одна мышь умирает. Хотя, ну ты помнишь, мы же говорим о женщине или мужчине в костюме мыши, да? Не о настоящей мыши или, может, почти настоящей, но не до конца. Так что, возможно, одна мышь и правда умерла, но вторая мышь, которой вроде тоже суждено было умереть, внезапно получает пощаду. Кот как будто её отпускает.

Момент смерти прямо странный. Действительно странный, потому что это не похоже на смерть мыши. Больше звучало как смерть человека. Я не знаю, как хорошо вы знаете о том, как умирают мыши, и тем более о том, как умирают люди. Я сам почти ничего не знаю ни про то, ни про другое. Может, мы тут в одной лодке. Но я знаю, как должна звучать «смерть мыши». Даже если не могу описать, я её узнаю на слух. А то, что мы услышали в шоу, было совсем другим. Гораздо больше похоже на то, как, наверное, звучит настоящая человеческая смерть. Не «киношная», а настоящая. А это, скорее всего, совсем другое. Другими словами, может быть, мышь или человек умер по-настоящему, и камеры просто продолжали снимать. Может, всё пошло не по плану. Но тогда им бы вообще разрешили дальше продолжать съёмки? Разве семья этой мыши/человека не подняла бы шум? Были ли какие-то выплаты? Японскому шоу, британской версии или даже американскому показу? Непонятно, как такое вообще могло бы произойти.

Чтобы точно понять, что происходит в серии, — из-за того, что каждую мы слышим только один раз, — мы с Ломой записываем всё сокращениями и сравниваем. Во время шоу говорить нельзя. Да и всё равно было бы тяжело. Писать и так сложно, особенно с моими кривыми сокращениями. У Ломы лучше — она даже на курсы ходила.

Шоу заканчивается громким тоном, тянущимся секунды четыре. Потом — тишина. А потом начинается следующая передача — какая-то комедия с лодками. Обычно, как только тон стихает, мы сразу начинаем болтать. Но в этот раз — полная тишина. Мы оба просто сидим и пытаемся понять, что услышали. У меня в руках — бумага в клеточку, на которой я писал, и я её перебираю, ищу нужное место. Мои каракули были очень непонятными. Вы же знаете, как выглядят условные сокращения. Их нелегко разобрать, даже если составлял сам. Лома тоже копается. Всё время говорит: «Мне кажется…», затем замолкает, шуршит, «Мне кажется…» — и опять тишина. А потом говорит: «Мне кажется, седьмая мышь выбыла. Мне кажется, окончательно выбыла».

Мы присваиваем мышам номера, чтобы следить за ними, но даже так это трудно. У четвёртой мыши и девятой мыши практически одинаковые голоса, тонкие такие. Я их не различаю.

Но... но, может быть, кот — перебежчик! Во всяком случае, я так говорю. Лома знает, что иногда я на стороне кота, и сегодня как раз такой день. Я до боли хочу, чтобы кот победил. Но бывают дни, когда я за мышей. И это тоже правда.

«Седьмая мышь, — продолжает Лома, — это она строит все планы. Без него, я просто не думаю, что... Я просто...»

Мы молчим около минуты, после чего она начинает излагать некую теорию о том, как её любимая группа Pink Floyd потеряла Сида Барретта, а потом стала каким-то образом даже лучше, но я не думаю, что она сама в это верит, по крайней мере, применительно к последствиям для седьмой мыши и мышиного руководства в «Колокольчике коту». Мышиное командование разорвано в клочья. Так я ей и говорю. Просто в клочья.

Мы некоторое время рассуждаем о мышиных похоронах и о том, как бы это выглядело, и проявил бы кот уважение, то есть позволил бы он процессии пройти через дом нетронутой или же похороны просто обернулись бы всеобщей резней? Или, быть может, мыши использовали бы траурное шествие как прикрытие для внезапной атаки? Лома говорит, что я всё усложняю. Кот даже не помнит, что мышь умерла. Для него это — не событие.

Сегодня у Ломы день рождения, и я знаю это, потому что Лома сказала мне давным-давно: «Игги, когда ты выглянешь в окно и увидишь, что я стою на улице в платье с воротничком — это будет моё праздничное платье, это будет мой день рождения, и мы поднимемся на самый верх плотины, потому что с чего бы нам этого не сделать».

Все говорят — ну разумеется, говорят — не ходите к плотине. Игнатий, не ходи к плотине. Лома, не ходи к плотине. Не ходите к плотине. Так что, разумеется, мы просто обязаны, потому что рано или поздно не останется никакой плотины, на которую можно подняться, и что тогда? Все эти так называемые люди, что бродят вокруг с мёртвыми глазами, потому что никогда не делали того, чего хотели, лишь выполняли приказы и всё такое. Ну уж нет.

Вот он, стук в окно. Один маленький камешек за другим. Я посмотрел вниз. БАХ! Платье с воротничком и всё такое. Я схватил свои изношенные дезерты и торопливо вышел на улицу.

У Ломы есть: она сама, её платье, дешёвые балетные тапочки и бумажный пакет. В бумажном пакете — маленькие пирожные, которые испёк для неё папа, какие-то иностранные пирожные. Она говорит мне, что они вкусные, и я сказал: конечно, Лома, я знаю, что они вкусные, я знаю. У меня есть стеклянная бутылка яблочного сока, складной нож и колода карт. Я отдал карты Ломе.

О, Игнатий, ты не должен был.

Она сказала что-то вроде этого, и я говорю: не думай об этом, это ерунда. В любом случае они не новые. Мой отец подарил мне их много лет назад, но я подумал, я не знаю. Понимаешь, о чём я? Они, смотри, у них есть…

О, да, говорит она, я вижу. Они такие классные. Я никогда не видела их вживую. Откуда ты?..

Это был мой отец, сказал я, он...

Ах да, твой папа…

Потому что открытки — они для моряков или им подобных. На них есть симпатичные обнажённые девушки, не фотографии, а рисунки, ну, знаешь, в таком старомодном классическом стиле. Я согласился с этим.

Потому что ты, знаешь ли, классический тип человека, понимаешь? Я имею в виду, я думаю, мы оба…

Лома согласилась, что мы оба относимся к классическому типу людей, и это нормально. Подарок с «матросскими» пошловатыми картами был воспринят нормально. Она даже обняла меня, быстрое объятие, действительно быстрое, и затем мы пошли к плотине. У меня вдруг возникло ощущение, что это произойдёт сегодня. Сегодня плотина прорвётся, Ласкервилль будет разрушен. Ничто уже не будет прежним.

Бабушка Палавер услышит грохот и даже глазом не моргнёт. Она даже не встанет со своего кресла. Я даже представить не могу, что она утонет. Она просто умрёт сидя там, в промежутке между одним мгновением и следующим. Я люблю эту даму.

Да, каким-то образом это тот самый день, и я знаю, что это тот самый день, а Лома, может быть, и нет. Я не знаю. Но мы с Ломой начали идти к плотине. Или, вернее, не к ней, а как бы в сторону от неё. Чтобы добраться до неё, нужно от неё отойти. Вот так обстоят дела, верно? Не только с плотинами, но и практически со всем остальным.