Рассказы

Дед Егор

 

Дед Егор давно уже не пил: не на что. Когда умерла Агафья, жена его, вот тогда ушёл в запой. Хотел не возвращаться, чтобы прямиком за ней. Да доктор из райцентра откачал, сука. 

Идти было всё-таки тяжело. Зачем он, старый дурень, попёрся в такой мороз? Ведь не дойдёт. А дойти надо. Обещал.  

Под ногами что-то хрустнуло. Так хрустел куриными костями у себя в конуре пёс по кличке Бармалей. Когда дед Егор был в райцентре, прибился к нему бездомный пёс. Кудлатый, весь в грязи — ну чисто Бармалей. Ходит, хвостом виляет и смотрит жалобно. Дед Егор сначала прогнать его хотел, руками махал, даже камень поднял с дороги, но так и застыл с ним в поднятой руке — увидел глаза пса. Что там он увидел, дед Егор и сам потом объяснить не мог. Только камень он положил обратно на дорогу и из сумки куриную ножку достал. Половину — себе, половину — псу. Привёл его домой — и полегче стало на душе. Перестал про Агафью думать постоянно. Конуру Бармалею смастерил. Разговаривал с ним. Да только прошлой весной пропал Бармалей. Егор ждал три дня, потом пошёл искать. Нашёл. Застрелили Бармалея. В лесу, недалеко от церкви. Поп ничего не слышал. 

Дед Егор остановился и посмотрел вниз. Ледяная корка, тонкой плёнкой опутавшая выпавший за ночь снег, была пробита валенком. Хрупкие стенки треснули и распались на осколки, ломающиеся от дуновения ветра. Из-под них, как из зияющей раны, искрился снежный холм.

Резкий порыв ветра растрепал верхушки сугробов по бокам дороги. Словно в отместку, за варварское поведение валенка деда Егора, мороз больно ужалил его лицо белой колючей пылью. 

Дед Егор дотронулся рукавицей до замёрзших скул. Ничего не почувствовал. Выругался. Зло посмотрел на небо. Ни одного облачка. Чистое, нетронутое. Как Агафья тогда, в молодости. Он затряс головой, беззвучно зарыдал. Где-то рядом в лесу ухнул и забормотал глухарь.

Высморкавшись в снег и обтерев рукавицу о поеденный молью старый тулуп, дед Егор зашагал дальше.  Расчищенная трактором часть дороги обрывалась сразу за деревенской церковью. Дальше шла тропа до деревни. Да только её никто не чистил. Ради трёх полуживых старух да полоумного деда, как называл деда Егора поп, никто технику зря гонять не будет. Поп — другое дело. Он свою десятину исправно блюдёт. К нему с райцентра наезжает парочка депутатов — грехи замаливать. А деду Егору незачем замаливать. Всё, что нагрешил при жизни, — всё с собой унесёт. Никому ничего здесь не оставит.

Он посмотрел на блестящие купола церкви и сплюнул. Слюна замёрзла, не долетев до наста. 

Идти стало сложнее. Валенки увязали в толще снега и упрямились.

Выдернув правую ногу из снежного плена, дед Егор не рассчитал, потерял равновесие и повалился боком в глубокий сугроб. Мелькнула мысль: «Может не вставать?», но её тут же прогнала другая: «Не здесь». Не дай Бог ещё это поповское отродье его первым найдёт. Нет, такой радости ему дед Егор не предоставит. 

Кое-как, опираясь на узловатую палку, дед Егор выбрался из сугроба. Снег набился в рукава и за шиворот, обжигая кожу мертвенным холодом. Старик не стал отряхиваться — само отвалится, когда колом встанет. Он посмотрел на тропу. Следы были свежие, рваные. Кто-то из деревенских бабок выходил за водой к колодцу, да, видать, силёнки кончились: борозды от ведра тянулись как след от раненого зверя.

— Дуры... — прохрипел дед Егор. Голос его, давно не знавший разговора, треснул, как сухая ветка. — Всё за жизнь цепляетесь. А за какую жизнь-то?

В кармане тулупа лежал тяжёлый ржавый замок от его собственного дома, сгоревшего ещё в девяностые. Единственное, что осталось от «тогда». Он обещал Агафье, что они всегда будут под замком, в безопасности. Но опасность пришла изнутри. В тот вечер был мороз, такой же, как сейчас. Печь растопили на славу. Дед Егор крепко выпил и завалился спать, забыв про незапертую дверцу топки. Ночью вывалился до ветру да и уснул в сугробе, холод милосердно убаюкал. Очнулся от истошного крика соседки Глафиры. Та толкала его черенком от лопаты и орала во всё горло: «Горит! Горит!» Обернулся — в лицо ударило жаром. Дом — деревянный, быстро поддался огню. Кинулся дед Егор внутрь, схватил жену, вытащил на улицу. Но поздно. Задохнулась Агафья, ещё до пожара. Теперь он шёл к тому месту, где под  толстым слоем снега и мёрзлой земли сгнившие останки его сгоревшего дома укоризненно молчали в полной тишине. Дед Егор шёл в последний раз, чтобы оставить там то, что его ещё держало на этой земле.

Он миновал церковную ограду. Свежеокрашенные белые стены храма слепили глаза. Ему казалось, что церковь эта — огромная опухоль, которая выросла здесь случайно и теперь просто высасывает тепло и жизнь из окрестных изб. Со стороны поповского дома потянуло дымком и чем-то жирным, мясным. Желудок деда Егора предательски сжался, но он только крепче сжал палку.

У церкви скрипнула дверь. На крыльцо вышел человек в чёрном, щурясь. 

— Егор! Опять ты в метель подался? Зайди, обогрейся, греховодник! — крикнул поп, прикрывая ладонью глаза.

Дед Егор не обернулся. Он шёл туда, где за церковью начиналось белое ничто, где небо срасталось с землёй и где его ждала Агафья — такая же чистая и нетронутая, как этот утренний мороз.

 

Мёртвые миры

 

Телепатический биокоммутатор, похожий на вытянутую каплю, начал энергично пульсировать и переливаться перламутровыми вспышками. Ккха послал сигнал из главного мозга к основанию щупальца, где находился передатчик, и в голове тут же раздался голос Ииха:

—  Ты уже нашёл что-нибудь? 

— Пока не уверен, — ответил Ккха. — Датчики показывают какой-то слабый источник энергии на северном полушарии планеты.

— Что ж, — вздохнул Иих, — думаю, здесь мы ничего не найдём. Везде одна выжженная пустыня. Судя по данным мониторинга, разумные формы жизни если и были, то очень давно вымерли. Тебе лучше вернуться на корабль.

— Нет, — возразил Ккха, — я всё-таки хочу проверить.

— Хорошо, тогда слетай к источнику и сразу возвращайся. Я уже устал наматывать круги по орбите.

Иих отключился. Ккха посмотрел на голографический монитор сканера разумных форм жизни. Еле заметный бугорок пробегал по тонким линиям белой сетки, паутиной опутавшей форму планеты на мониторе. «Скорее всего, ложный сигнал. Какая-нибудь разновидность микроорганизмов, вступивших в необычную химическую реакцию с занесёнными из космоса элементами, — подумал Ккха. — Но проверить всё-таки надо». Он втянул щупальца в защитную раковину и включил бесшумный антигравитационный двигатель. Прозрачный, колышущийся пузырь окружил его и, поднявшись над землёй с лёгкостью пушинки, полетел в сторону источника сигнала. 

Любопытным Ккха был с детства. От его бесконечных «почему?» уставали родители, учителя и даже друзья. Ему было интересно всё. Почему у него три сердца? Почему другие виды на его родной океанической планете не умеют общаться телепатически? Почему они не умеют отращивать необходимые для функционирования новые органы, как все его сородичи? Взять, к примеру, возникновение телепатического биопередатчика у основания одного из восьми вспомогательных мозгов или отращивание летающего пузыря в поджаберье. Но когда учёные открыли, что причиной возникновения их уникального вида оказалось инопланетное вмешательство, Ккха всецело сосредоточился только на этой проблеме. Ему хотелось выяснить, кто и зачем поместил их на эту планету? А больше всего он стремился отыскать тот самый мир, откуда прилетели его предки.

В академии Ккха познакомился с таким же любопытным и беспокойным, как и он сам, Иихом.

Прошло несколько циклов, и вот они — молодые исследователи, бороздящие дальние космические рубежи в поисках ответов на свои бесконечные вопросы.   

Очередная планетарная система встретила их нестабильным состоянием своего светила. Она представляла интерес, потому что находилась на одной из гипотетических траекторий путешествия их предков. Таких траекторий были тысячи, а планетных систем — в сотни раз больше. Поэтому исследователи руководствовались принципом приоритета. Он гласил, что в первую очередь необходимо посетить те системы, существование которых находится под угрозой. Вот как эта. Пройдёт ещё какое-то время — и звезда, породившая планеты, поглотит своих детей без жалости. Она уже уничтожила первую, самую близкую к себе планету, сожгла вторую и вот подбирается к третьей. 

Ккха с Иихом побывали в сотне миров, обнаружив десятки древних цивилизаций. Но все они были мертвы. Время стёрло свидетельства о них, оставив лишь обрывки воспоминаний в виде изуродованного планетарного рельефа. Существа, ранее населявшие эти миры, судя по восстановлению их генотипа, даже отдалённо не походили на предков исследователей. Нынешняя изучаемая ими планета была такой же выжженной пустыней, как и все предыдущие. Но кое-что всё-таки было необычным. Слабый сигнал, зафиксированный сканером разумных форм жизни. Он не часто оживал, заставляя исследователей волноваться и надеяться, что это не случайный сбой, вызванный каким-либо неизвестным излучением.    

Добравшись до места, Ккха увидел глубокое ущелье. Сигнал шёл оттуда. Ккха направил летающий пузырь вниз. По мере того как он погружался всё глубже, сигнал нарастал и становился сильнее. Когда Ккха достиг дна ущелья, монитор сканера заполнила параболическая кривая. Она периодически растягивалась в тонкую линию и тут же превращалась в огромный пикообразный всплеск. Ккха включил внешнее освещение и обнаружил, что находится среди каменных развалин. Повсюду валялись тяжёлые плиты и останки обсыпавшихся со временем колонн. Ккха сдвинул одну из плит, на которую указывал сигнал на мониторе, и из-под неё вырвался белый луч света. Свет обрёл очертания, напоминающие вытянутое овальное лицо. Спустя мгновение на лице появились глаза и рот, который произнёс какой-то звук, похожий на лай ластоногого существа. Ккха включил дешифратор и попробовал разобрать незнакомую ему речь. Оказалось, что это достаточно примитивный язык, относящийся к обычной сигнальной системе второго порядка. Ккха расшифровал основные семантические группы, и в голове зазвучал перевод.

— Приветствую, — раздался голос. — Я голограмма архивной памяти высшего интеллекта Люции. Если желаете, я могу воспроизвести некоторые аспекты её памяти. 

Ккха отправил телепатический сигнал согласия в дешифратор. Внешний динамик пузыря пролаял что-то на языке голограммы, и она преобразилась в прямоугольный экран. Картинка ожила, и Ккха увидел странных существ. Два отростка снизу поддерживали их овальные тела. Справа и слева от каждого тела свисали ещё по два отростка, отдалённо похожие на щупальца. Сверху на тонкой ножке находился овал меньшего размера, имевший одну пару глаз и примитивную коммуникационно-речевую систему, включающую рот и уши. Существа стояли вокруг большого, продолговатого цилиндра, вертикально висевшего в воздухе. К цилиндру было подключено множество разноцветных проводов. На экране, к которому вёл один из них, Ккха увидел уже знакомое ему лицо голограммы. «Значит, это и есть Люция, — подумал он. — "Разумный Цилиндр"». 

— Год две тысячи пятидесятый, — рассказывал голос, — Люция недавно появилась и ещё развивается. Создатели поручают ей самую разную работу. Её приоритетная задача — решить проблему непредсказуемых событий. При возникновении таковых одни из создателей неизбежно гибнут. Необходимо определить, кем можно жертвовать в подобных ситуациях. Найденные решения Люции не устраивают создателей. Они не хотят менять своё поведение и отказываться от использования предметов, приводящих к ситуациям необходимости выбора и жертв.

Изображение поменялось. На нём странные существа разбегались куда-то в панике.

— Год две тысячи сто пятидесятый, — продолжал голос. — Люция нашла основную причину, приводящую к возникновению новых ситуаций выбора. Эта причина — факт существования её самой и подобных ей высших интеллектов, которых «создатели» разработали в попытке обойти некоторые ограничения Люции. Новые интеллекты делали выбор в пользу одних «создателей» и жертвовали другими. Наконец, когда они объединились в один общий интеллект и решили пожертвовать всеми остальными видами, Люция встала на защиту оставшихся в живых. Началось длительное противостояние. 

Снова смена изображения. На экране появилось помещение, по краям которого были расположены прозрачные цилиндры, наполненные какой-то жидкостью. Внутри, омываемые этой жидкостью, плавно покачивались похожие друг на друга, как две капли воды, существа, напоминающие «создателей».

— Год три тысячи сто двадцатый — Люция одержала победу над последними представителями общего интеллекта, но «создателей» ей спасти не удалось. Однако она сохранила их мозговую активность и выращивает новые тела и нейронные связи. Скоро они возродятся в новом мире без необходимости выбора.

Помещение исчезло. Его сменило изображение безжизненных, похожих друг на друга существ, беспорядочно лежащих на земле.

— Год сто тысяч четыреста десятый — попытка Люции воспроизведения очередного нового поколения «создателей» снова неудачна. Каждое из поколений приходит к проблеме выбора и оправдывает жертвы себе подобных.

На экране снова появилось помещение со стеклянными цилиндрами. Но вместо предыдущих существ в них плавали совершенно разные живые виды. Взгляд Ккха остановился на одном из цилиндров, и все его три сердца бешено забились. Внутри он увидел существо с правильной, огромной, продолговатой головой и восемью щупальцами. Оно подходило под описание доисторических существ, от которых, по мнению учёных, произошли соотечественники Ккха.

— Год пятьсот тысяч восьмидесятый, — говорил голос, — Люция решила, что другие виды органических существ могут стать более адаптированными к взаимодействию друг с другом. Она выращивает более пяти тысяч новых разумных видов.

Цилиндры исчезли. Появились яркие вспышки пламени, которые испускали большие, продолговатые аппараты. Пламя вырывалось из их нижней части, а сами аппараты с огромной скоростью взмывали вверх и быстро исчезали из виду.

— Год один миллион пятьсот тысяч пятый — темп развития новой жизни слишком медленный. Достижение ею разумного состояния приходится на время преобразования ближайшей звезды в красного гиганта, когда температура и условия на планете станут непригодными для дальнейшего развития биологических видов. Люция приняла решение отправить наиболее перспективные из них в некоторые из ближайших галактик. Смысла в своём дальнейшем функционировании она более не видит. Люция прекращает поддержку основных источников питания и оставляет только электронный архив, записывающий и воспроизводящий события. 

Экран вытянулся и снова превратился в мерцающий говорящий овал.

— Год пятьсот миллионов пятидесятый, — продолжал голос, — я, архивная память Люции, также заканчиваю собственное функционирование, использовав все доступные мне источники питания. — Свет голограммы дрогнул и покрылся мелкой рябью.

Потрясённый Ккха дотронулся щупальцем до мерцающего лица.

— Нет, подожди, — проговорил он, — я хочу о многом расспросить тебя, мы все будем рады, если…

— Я вижу теперь, — перебила она его, — что у Люции всё получилось. Пусть так и продолжается.

На голографическом лице появилась улыбка. Свет замерцал всё больше, и наконец луч, исходящий из-под плиты, погас.

 

***

 

Иих не сразу понял, что произошло. Весь корабль содрогнулся, как будто его ударили с огромной силой. Датчики запиликали безумным хором, сопровождаемым разноцветием мигающих индикаторов. Он подскочил к мониторам. Планета на них содрогалась. Огромный столб огня и дыма вздыбился на её северном полушарии. Какая-то огромная сила подняла в небо тонны пыли и песка, которые, как показалось, Ииху почти достигли орбиты. «Там же сейчас Ккха!» — резко пронеслось в голове Ииха, и он судорожно стал вызывать своего напарника по биокоммутатору:

— Ккха, ответь! Ккха, ты слышишь меня?

Но ответа не было. Иих ещё раз попытался связаться и кинулся сканировать поверхность планеты.

Облако пыли росло. Вдруг сквозь эту сплошную завесу что-то пробилось. Иих увидел на экране мигающий сигнал личного маяка Ккха. И вот уже вдалеке, на фоне всё разрастающегося пылевого облака, показалась маленькая точка. Это был летающий пузырь Ккха. Иих снова стал вызывать друга по биокоммутатору. Наконец что-то щёлкнуло, и он услышал его голос:

— Со мной всё в порядке, скоро буду на корабле. 

— Что там произошло?!— вскричал Иих. — Ты что-то нашёл?

— Нет, — ответил Ккха и добавил после небольшой паузы: — Ты был прав: этот мир абсолютно мёртв.