Олжас Сулейменов как мыслитель: о чём говорит язык?

У Олжаса Сулейменова есть ряд стихотворений, которые можно воспринимать как поэтические манифесты. В них он формулирует свои главные идеи о языке, истории, взаимопонимании культур и роли поэзии в этом взаимопонимании. Эти тексты — микрокосм, творческая лаборатория его мысли. Примером такого манифеста, возникшего из интенсивной метафоричности поэтического понимания, может служить стихотворение «Это кажется мне». Оно представляет собой виде́ние, грёзу, но, несмотря на условность фантазийной формы, в нём мы находим очень известные строчки-афоризмы. Они нередко рассматриваются как девиз поэтической философии Сулейменова, к примеру: «исправляя метафорой мир»; «мы кочуем навстречу себе, / узнаваясь / в другом».

В целом «Это кажется мне» воспринимается как поток воображения и даже поток самой реальности, который возникает во всеобъемлющем ви́дении, всеобъемлющем «я» поэта. Перед читателем ­— череда видений, цепь разных времён и пространств. Начинается она с Махамбета, выдающегося казахского поэта и воина, символизирующего страстное стремление к истине, прозрению. Махамбет погиб, будучи лидером национально-освободительного восстания. Поэтому он — словно «стрела», вонзившаяся в стену, или, другими словами, «огонь» поэзии, оказавшийся в охладевшем «царствии прозы». Этот образ поэта, жизнь которого завершилась трагически, наводит автора на философские размышления о природе двойственности, о соотнесённости вещей друг с другом, например о том, что «лишь в сравнении с Азией / существует Европа». А во второй строфе, начинающейся в ритме эмоционального обращения к другу — Андрею Вознесенскому, — лирический субъект уже практически полностью уходит в виде́ние, из которого рождаются известные строки:

 

Андрей! Мы — кочевники,

нас разделяют пространства

культур и эпох,

мы кочуем по разным маршрутам,

сквозным и реликтовым.

…

Мы кочуем навстречу себе,

узнаваясь

в другом.

 

Такой же структурой ви́дения сквозь время и пространство обладает ещё одно известное стихотворение Сулейменова — «Чем порадовать сердце?». Лирический герой находится одновременно «в пустынной тургайской степи» и «у памятника Пушкину» в Москве в новогоднюю ночь. Внезапно без эксплицитного объяснения Сулейменов переходит от описания средневековой истории степи (завоевание Отрара войсками Чингисхана) к образу памятника Пушкину, а также вспоминает выдающихся представителей мировой культуры. Для героя стихотворения всё это обладает некоторым единством: «А поземка московская, / Словно в Тургайской степи»; «Я бываю Чоканом! / Конфуцием, Блоком, / Тагором!».

Вполне очевидно, что само содержание этих стихотворений, наличие в них особой лирической рефлексии предполагает философский анализ. С этой точки зрения в «Это кажется мне» и «Чем порадовать сердце?» мы прежде всего видим определённую структуру понимания. Всё происходящее в стихотворениях совершается в особой системе координат — в том необозримом внутреннем пространстве, которое открывается в лирическом «я» поэта, в его чувстве себя и мира. Обычные мерки и масштабы смещаются, и «субъективное» ви́дение оказывается больше «объективной» реальности. В творческом акте ви́дения, то есть интенсивного поэтического понимания, происходит переворачивание привычной субъект-объектной структуры: внешний мир перестаёт быть точкой отсчёта. Если раньше, вне акта ви́дения, субъективное «я» могло мыслиться лишь как призванное правильно отразить объективную истину внешней действительности, то теперь «я» поэта становится тем исходным пространством, в котором проявляются, осознаются и связываются все вещи и слова. Реальность перестаёт быть чем-то внешним, непрозрачными и замкнутым в себе: теперь реальность — это то, что непосредственно и очень интенсивно говорит моему «я», открывается «мне». На этом уровне поэтическое «я» настолько же определяет мир, насколько и мир определяет поэтическое «я».

Философское прочтение поэзии Олжаса Сулейменова, а также анализ его теории, философии языка позволяет увидеть, что как в поэтическом творчестве, так и в своём теоретическом мышлении поэт стремится понять и выразить онтологическую структуру познания и опыта. Эта структура является тем исходным кругом взаимосвязи, взаимообусловленности, который мы знаем как герменевтический круг — базовый принцип понимания, означающий неразрывную связь части и целого. Один из основателей философской герменевтики Ханс-Георг Гадамер отмечал, что герменевтический круг есть структура не только познания, но и бытия[1]. Здесь он ссылается на Мартина Хайдеггера, который считал, что видеть в круге понимания порочный круг «и выискивать пути его избежания, да даже просто "ощущать" его как неизбежное несовершенство, значит в принципе не понимать понимание»[2]. Гадамер видит задачу понимания в осознании и расширении круга понимания. По его мнению, «движение понимания постоянно переходит от целого к части и от части к целому. И задача всегда состоит в том, чтобы, строя концентрические круги, расширять единство смысла, который мы понимаем»[3]. Будучи поэтом, Олжас Сулейменов постоянно находится в круге понимания, связывающем части и целое, язык как единство и все его элементы, разные культуры и языки, звучащее слово и письменный знак, Русь и Поле. С этой точки зрения Сулейменов — уникальный мыслитель, поэт-учёный, разработавший оригинальную поэтическую герменевтическую методологию понимания языка. 

 

Сулейменов и Гёте: к герменевтической науке целого

 

Чтобы лучше понять особенности мышления Олжаса Сулейменова, его поэтической герменевтики как метода познания, нужно вспомнить о том, что он не единственный поэт, которого опыт поэтического понимания подвиг к переосмыслению науки. У Сулейменова, как поэта и мыслителя, сознательно привносящего принципы художественного познания в науку, был выдающийся предшественник — великий немецкий поэт и драматург Иоганн Вольфганг фон Гёте.

Хотя очевидна разница исторических и культурных контекстов творчества этих поэтов, всё же на уровне самих принципов их мышления можно найти немало общего, типологические сходства. Гёте нередко рассматривают как одного из основоположников холистической науки[4]. Олжаса Сулейменова тоже можно считать представителем холистической науки в области лингвистики. Есть множество параллелей в том, как поэты-учёные Гёте и Сулейменов воплощают своё интуитивное, поэтическое чувство целого в исследованиях. Так, Гёте был глубоко убеждён, что при изучении явлений природы части нужно рассматривать в рамках конфигурации целого. «Природа! Окружённые и охваченные ею, мы не можем ни выйти из неё, ни глубже в неё проникнуть… У каждого её создания особенная сущность, у каждого явления отдельное понятие, а всё едино»[5]. Например, анатомическую деталь невозможно понять без всего организма. В детали отражается весь организм[6].

При этом мы знаем, что Гёте не был во всём прав. В его работах есть фактические ошибки, которые стали одной из главных причин, почему при жизни Гёте практически не был признан как учёный. Однако сейчас интерес к тому, как Гёте понимал науку, то есть к его философии, методологии научного исследования, постоянно растёт. Так, современный исследователь идей Гёте Рональд Брэди показывает, что у немецкого поэта-учёного жизнь, органическое целое понимается как идейно-морфологический принцип, который пронизывает живую форму. Другими словами, форма растения, цвет, органически встроенные части — это не отдельные «механические» объекты, а проявление идеи или архетипического движения формы. И, следовательно, наблюдатель должен стремиться не только описывать внешние части организма, но и входить во внутренний закон проявления этой идеи[7].

Подобным образом и Олжас Сулейменов рассматривает язык, речь и письмо в их единстве. Например, для него письмо не есть лишь «средство» для существования языка, а естественное продолжение речи и один из способов существования мышления. Идея целого как исходного принципа понимания и бытия выражена в названии самой известной книги Сулейменова «Аз и Я». Здесь невозможно полноценно понять части этого названия без видения их как целого, так же как невозможно понять Русь и Поле вне их взаимных контактов, тюркские и славянские языки без их взаимодействия между собой и с другими языками. В целом для Сулейменова культура — это единая экосистема знаков, где язык, речь, письмо, жест, миф составляют одно целое. Творчество Сулейменова можно воспринимать как гипертекст со множеством внутренних связей, отсылок. А его лирику можно прочитывать как «максимально синтетический единый художественный текст, как бесконечный в своей текучести, увлекательный по содержанию и сложный по форме метароман»[8]. 

Как отмечает известный исследователь философских идей Гёте Генри Бортофт, у немецкого поэта было герменевтическое понимание науки[9]. Это можно интерпретировать таким образом, что мышление Гёте во многом разворачивалось как осмысление парадоксов и инсайтов, традиционно связанных с идеей герменевтического круга и процесса понимания в целом. Как уже было отмечено, герменевтический круг выражает парадоксальное изначальное присутствие целого в частях: смотря на части, целое уже необходимо пред-знать, что в строгом смысле противоречит логике, но прекрасно согласуется с нашим опытом понимания[10]. В этом плане смысл возникает вопреки линейному характеру строгой логики, согласно которой можно двигаться или от части к целому, или от целого к части. Смысл есть результат «взаимного отношения», взаимосвязи части и целого[11]. «Мы понимаем смысл в момент слияния, когда целое отражается в частях, так что вместе они раскрывают целое»[12]. Здесь важно различие между целым (whole) и совокупностью (totality). «Смысл текста — это его целое, но это целое не есть то же самое, что и вся совокупность текста»[13]. Разница между целым и совокупностью хорошо видна в том, что для понимания смысла текста нам нередко не нужен весь текст (его совокупность).

Эта парадоксальность понимания и несводимость его к формальной логике, на которую указывает Бортофт, развивающий идеи Гёте, свойственна прежде всего именно поэтическому пониманию. Можно предположить, что, будучи поэтом, Олжас Сулейменов прекрасно знает изнутри особенности смысла как нередуцируемого целого. Для него, так же как и для Гёте, важно увидеть, каким образом части становятся уникальной конфигурацией целого, например как тюркизмы в «Слове о полку Игореве» могут выражать билингвальное мышление автора этого памятника литературы и — шире — миропонимание той эпохи. 

Как мыслитель, оригинальный философ науки Гёте считал, что традиционная наука нечувствительна именно к таким конфигурациям целого. Более того, Гёте убеждён: нам нужно выращивать в себе новый орган восприятия[14]. Он позволит нам одновременно участвовать в природе, воспринимать и мыслить её. Говоря иначе, Гёте призывает нас развивать в себе способность мыслить на метауровне, то есть понимать, как мы мыслим о природе, мире и, познавая мир, перестраивать наши способы мышления так, чтобы мы знали природу не только извне, объективно, но и изнутри, чувствуя себя её частью. Другими словами, Гёте призывает нас увидеть себя участвующими в едином круге понимания и бытия.

В лингвистических изысканиях Сулейменова ведущим принципом тоже оказывается мысль о том, что язык — это пространство целостностей. Так, поэтический текст и даже язык нужно понимать не как процесс складывания наблюдаемых нами частей в некоторую совокупность, а из интуитивного понимания тех образов, которые уже присутствуют в языке и нередко как бы подсказываются нам самим языком. Именно так Сулейменов прочитывает многие непонятные места «Слова о полку Игореве», видя в них целое, целостные образы, которые можно прочитать, только будучи чувствительным к созвучиям слов, их внутренней образной логике и понимая билингвальное воображение автора «Слова». В итоге Сулейменов также показывает, что все уровни смыслов, «посланий», заложенных в поэтическом языке, можно прочитать только на метауровне. Язык, слово характеризуются для него полифонией, многоголосием: любое высказывание как конкретное воплощение языка, речи всегда повествует не только о непосредственном объекте высказывания, но и о многом другом: о своём культурном контексте, о том условии, которое делает его возможным (например о грамматике, логике, коренных смыслах слов), о ситуации и миропонимании автора. 

Нечувствительность классической науки к богатой, сложной и зачастую скрытой жизни целого во многом связана с её базовыми онтологическими и эпистемологическими установками. Обычно научное познание рассматривается как нечто объективное, предполагающее способность познающего субъекта видеть ясно вещи, которые находятся во внешнем пространстве и имеют чёткие границы. Такой эмпиризм, сопряжённый с установкой на достоверность, верификацию, считается основанием науки и важнейшим достижением науки Нового времени в целом. В этом плане показателен спор Гёте с Ньютоном. И хотя Гёте не был прав фактически во всех своих утверждениях, его критика была в первую очередь критикой механистического понимания природы как мёртвой системы причин и следствий[15].

Понимание же, в отличие от объективного познания, — особенно поэтическое, художественное понимание, — имеет дело с изначально более сложной ситуацией, где нет чёткого разделения реальности на субъект и объект. Как это уже было показано на примере стихотворений Олжаса Сулейменова, «вне» и «внутри» здесь нередко оказываются условными обозначениями. Поэтому именно поэты-учёные ясно понимают, что мы уже являемся частью того, что мы изучаем. Более того, всё это вместе — мы, изучаемые явления и то целое, которое нас объемлет, — не есть нечто статическое. Всё это продолжает пребывать в становлении, изменении, развитии. Природа для Гёте и язык для Сулейменова никогда не останавливаются в своём порождении новых форм, трансформации.

Объективное познание ставит своей целью отражение, фиксацию фактов, и в этом смысле его вектор направлен прежде всего вовне. Однако для поэтического понимания и герменевтической науки этого недостаточно. Поскольку мы («субъект» и «объект») принадлежим к одному целому и понимаем из него и в нём, то движение от субъекта к объекту, которое в объективистской установке познания видится как прямая линия, соединяющая как бы противоположные полюсы реальности, — в рамках науки, ориентированной на понимание, будет скорее кругом самопознания. Здесь познание, видение объекта всегда возвращает меня к себе, к осознанию того, что это моё видение. И поэтому всё происходящее, все объекты исследования в некотором смысле тоже существуют во мне. Такая структура понимания, такое переживание себя и мира в их единстве и может стать опытом поэтического и философского, научного вдохновения, «озарения», которое может развернуться в невероятное ви́дение. Здесь можно вспомнить известные слова Иосифа Бродского о том, что поэзия является ускорителем мышления: «Пишущий стихотворение пишет его прежде всего потому, что стихотворение — колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения»[16]. Приведённые выше стихотворения Олжаса Сулейменова, так же как и многие его исследовательские тексты, можно считать яркими примерами именно такого типа мышления — самопонимания «я», которое возвращает мир, реальность субъекта и объекта к их единству.

Принцип круга, взаимного конституирования, характерный для герменевтической, понимающей установки, предполагает также, что познающий субъект находит в природе, мире, языке нечто, что показывает себя. «То, что показывает себя» — таково классическое философское определение феномена. В логике Гёте, показывая себя, оно позволяет познающему субъекту убедиться в том, что, понимая, он участвует в жизни целого, реализует свою принадлежность к этому целому. У Гёте есть целый ряд названий для того, что открывается в мире и являет себя и мир как целое. Это Urphänomen, Urform, тип, гештальт, идея[17]. Важнейшее свойство, объединяющее эти понятия, — явленность целого. Для Гёте очень важно, что хотя целое и может быть скрыто на первый взгляд, оно всё же явленно. Его можно увидеть, если иметь навыки ви́дения. Это феноменологическая установка. Как отмечает Бортофт, наука Гёте не только герменевтическая, но и феноменологическая. Это означает, что такая наука «позволяет вещам проявлять себя так, как они показывают себя, не накладывая на них собственные категории»[18]. Другими словами, феномен здесь то, что раскрывает, «объясняет» себя через себя, а не через что-то другое, например через систему понятий, которая была выработана в совершенно другом контексте.

Любой внимательный читатель работ Олжаса Сулейменова по теории и истории языка может легко убедиться в том, что казахстанский поэт и учёный делает то же самое на материале своих исследований. Так, в «Аз и Я» Сулейменов критикует традиционную филологию за её европоцентризм, когда индоевропейские языки считаются нормой, а остальные — лишь вариациями. В «Языке письма» автор предлагает как бы всмотреться в то, что являют нам письмена, иероглифы, буквы и увидеть их изначальные смыслы в самой их форме[19]. Для Сулейменова иероглиф, слово могут много рассказать о себе. Однако, чтобы понять, увидеть это, нужно сменить установку с обобщающей и объективирующей, навязывающей собственные категории и классификации, на феноменологически-герменевтическую, открытую к непредвзятому чувствованию, пониманию феномена, знака, слова. Инерция мышления традиционной науки может быть настолько сильной, что Сулейменов даже говорит о том, что в науку время от времени должны приходить дилетанты с их свежим взглядом[20].

Феноменологическая установка прямо связана с ещё одной чертой мышления, которая сближает поэтов-учёных Сулейменова и Гёте. Это их особая чувствительность к форме, например к форме растений у Гёте и форме письма у Сулейменова. Идеи Гёте о метаморфозисе (растений) имеют очень большое философское значение. Это целая философия формы как того, что является живым и раскрывающимся, а не просто статичной границей вещи, как бы «внешней» по отношению к её сущности. В своём исследовании развития растений Гёте показывает, как лист на разных этапах жизни растения и в разных его частях может очень сильно менять свои внешние очертания, но при этом он всё же остаётся листом — своеобразной базовой структурой, архетипом всего растения[21]. В рамках такого же методологического подхода Сулейменов рассматривает историю трансформации, то есть «метаморфозис» иероглифов, пиктографического письма. Гёте называет такой подход морфологическим и видит в нём особый философский смысл. Тип мышления Сулейменова, несомненно, тоже морфологический, ведь он рассматривает форму как особый язык. Для него графический элемент языка, письмо — это нечто самоценное. Это измерение языка обладает собственной выразительностью, которая не только не сводится к содержанию знака, иероглифа, но и может иметь как бы своё собственное «содержание», которое раскрывается скорее на метауровне языка.

Если соединить три указанные важнейшие характеристики мышления Сулейменова и Гёте, мы увидим, что все они являются неотъемлемыми частями того целого, которое мы можем назвать поэтическим воображением или поэтическим пониманием. В итоге в целом очевидно, что поэты настроены на понимание глубинных, целостных смыслов, которые явлены в вещах, в их форме, красоте, очаровании, динамике, мифичности.

Увидеть настоящую форму вещи, понять её холистический смысл зачастую можно только внутренним взором, то есть взором воображения, которое видит целое в его частях — или то, как некая исходная форма может видоизменяться, трансформироваться, принимать разные облики, но при этом оставаться основой, направляющим принципом. Поэтому наука Сулейменова и Гёте — особая, необычная, а для кого-то даже совсем «ненаучная». Это понимающая и даже воображающая наука, которая имеет дело не столько с объектами, сколько с целостными образами, формами, (архе-)типами, феноменами.

Если мы зададимся вопросом, в каком виде обычно проявляется чувствительность к форме, мышление формами, то ответ будет очевидным — в изобразительном искусстве, рисунке. Говоря иначе, у поэтов-учёных Гёте и Сулейменова очень «пиктографическое» мышление. Они как бы мыслят рисунками. Для них понять явление означает увидеть его рисунок-форму. Причём этот рисунок схватывает не просто внешние очертания предмета, а его внутреннюю структуру, которая, как уже было отмечено, проявляется и в изменяющихся внешних чертах. При этом рисунок как ви́дение и виде́ние, то есть как способ понимания, отличается от обычного рисунка на бумаге тем, что он не статичен, а динамичен. Он обладает внутренним движением и разворачивается в воображении, перед внутренним взором понимания.

Развивая идеи Сулейменова и Гёте, можно даже сказать, что мир (природа, язык) — это не до конца проявленный рисунок всеобъемлющего целого. Чтобы лучше видеть целое, рисунок нужно расшифровывать, понимать его архитектонику, динамику. Более того, понимать такой рисунок — значит участвовать в его жизни, ведь этот рисунок — реальность, частью которой мы являемся. Мы живём в этом рисунке. Мир — это рисунок или, лучше сказать, постоянное прорисовывание изначальных форм, структур. Такова онтология морфологического видения поэтов-учёных, развивающих герменевтический подход к науке.

Идею о том, что рисунок является важной структурой понимания и что, сравнивая рисунок, язык, фразу, можно понять нечто важное в языке, мы находим в работах Людвига Витгенштейна. Автор «Философских исследований» постоянно пытался найти простые неразложимые структуры языка и восприятия. В своей известной интерпретации картины уткозайца он предполагает, что наше видение/понимание и то, как приходит «смена аспекта» (с зайца на утку и наоборот) в нашем восприятии, — всё это сильно напоминает простоту и выразительность рисунка[22]. Вот как Владимир Бибихин интерпретируют идеи Витгенштейна о рисунке: «…важно сразу уловить суть дела. Удача рисунка на любой ступени усложнения речи (языка) возвращает к простоте образа в смысле целого. Целое остаётся ведущим в нашем рисунке и не привязано к числу его деталей. Сложность неудачного рисунка воспринимается как грязь. Рисунок чего-то крайне сложного тоже должен иметь ведущей чертой схваченную простоту целого. Так же и рисунок всего. Рисунок целого мира не обязательно будет иметь много частей, потому что целое не сумма частей»[23].

В творчестве Олжаса Сулейменова вполне возможно таким изначально простым рисунком мира является первоиероглиф[24]. Как поэт-исследователь, Сулейменов чувствует, что именно рисунок, иероглиф может схватить, выразить целое, мир как целое. Можно сказать, что в рамках его концепции человек становится человеком, благодаря своей способности создавать рисунки мира и видеть мир как рисунок: «Гуманоид сделал первый шаг к гомосапиенсу не тогда, когда поднял голову и увидел на чёрной доске африканского неба золотым мелом начертанный знак, а когда перенёс его на песок пальцем. Потом на сырой глине повторил палкой»[25]. Говоря иначе, мышление — это способность создавать в своём сознании рисунки мира.

Именно архетипические рисунки и сакральные смыслы являются основанием языка и нашего мышления. Это один из важных выводов Олжаса Сулейменова, имеющий большое философское значение. Как уже было отмечено, письмо, графическое измерение языка вообще может иметь дополнительный смысл по отношению к содержанию сообщения. Оно способно выражать некоторую связь, континуальность, какую-то не всегда неочевидную структуру. Развивая мысли Сулейменова, можно сказать, что само понимание — это тоже прорисовывание мира. Это нахождение, прослеживание невидимой внутренней линии связи через видение рисунка мира.

 

Поэтическое понимание языка и нередуцируемая целостность сознания

 

Итак, очевидно, что Олжас Сулейменов — поэт и мыслитель, творчество которого направляется коренной интуицией языка как нередуцируемого целого. Исходя из своей поэтической герменевтической, морфологической методологии, рассматривая любые лингвистические вопросы, он всегда ориентируется на это целое, открывающее себя в своих частях. Именно в этом состоит философское основание его необычного метода исследования и зачастую очень неожиданных выводов, особенно в области истории языка.

Такая интуиция целого исходит именно из поэтического воображения и мироощущения. Ведь поэтическое творчество — это опыт понимания внутри языка как нередуцируемого целого, которое никогда нельзя полностью объективировать. Для многих поэтов язык — это таинственное целое, внутри которого мы пребываем. Так, Иосиф Бродский считал, что поэт — это средство существования языка: «Поэт всегда знает, что то, что в просторечии именуется голосом Музы, есть на самом деле диктат языка; что не язык является его инструментом, а он — средством языка к продолжению своего существования»[26]. Другими словами, поэт — лишь часть языка. Язык есть целое, которое мы можем чувствовать, предощущать. В некотором смысле это целое всегда уже является нашим условием — оно в нас и мы в нём. И, конечно, язык здесь оказывается практически синонимом сознания, ведь именно язык есть главный медиум сознания.

Такое понимание онтологии языка как неотъемлемого элемента сознания точно выразили Мераб Мамардашвили и Александр Пятигорский в своей книге «Символ и сознание. Метафизические рассуждения о сознании, символике и языке». Характеризуя их позицию, можно говорить о том, что они исходили из целостности сознания и языка. Однако слово «целое», вероятно, даже не совсем подходит для выражения свойств сознания — это целое, которое выше всякого понятия целого, так как сознание не является объектом. Как можно понять Мамардашвили и Пятигорского, сознание есть нечто совершенно простое и как таковое оно не имеет частей и неописуемо. «Сознание как таковое (а не его понимание) не может быть нами, буквально говоря, жизненно пережито, не может быть для нас феноменом жизни, и поэтому оно не может быть объектом позитивного знания. И дело не только в том, что оно не может быть объектом личного опыта, хотя это тоже очень важно, — а в том, что мы просто уславливаемся, что для нас оно не может быть никаким объектом»[27].

Если сознание само по себе неописуемо, то язык — это как бы пространство сознания или его «материя», медиум. Именно здесь, посредством языка, сознание раскрывается. Поэтому язык несёт в себе все основные характеристики сознания. Хотя это не всегда очевидно. Поскольку сознание неопределимо и в этом смысле выше всякой целостности, то язык уже может быть охарактеризован как целое, поскольку он состоит из частей и является чем-то большим, чем просто их совокупностью. Фактически Сулейменов в своей особой поэтической и теоретической форме разрабатывает те же принципы, о которых писали авторы «Символа и сознания». Сулейменов не говорит о сознании, но он фактически пишет о том, что корни языка уходят в религиозный опыт, который, как мы можем предположить, тоже имеет дело с тем, что просто и невыразимо: «Любое письмо в истории — выразитель религиозной идеологии прежде всего. И лишь затем — государственности и культуры»[28].  

Важнейшая идея Мамардашвили и Пятигорского, которая может помочь нам понять многие выводы Сулейменова, состоит в том, что нередуцируемая целостность сознания и языка проявляется в круговом, рекурсивном характере мышления о них, их понимания нами. В качестве примера они приводят проблему происхождения языка. По их мнению, она не может стать объектом научного исследования в виде теории как формы причинно-следственного объяснения. Проблема происхождения языка «не может быть поставлена в силу того, что любая попытка этого описания уже содержит в себе те условия и те средства, происхождение которых как раз и должно быть выяснено, и потому, как нам кажется, наука лингвистика должна принимать факт языка как целое, нерасчленимое с точки зрения его генезиса»[29]. Другими словами, причины языка находятся внутри самого языка, а не в каких-то внешних факторах. Мы не можем представить себе такой момент, когда языка не было, и сравнить его с моментом, когда язык появился.

Отсюда можно заключить, что познание истоков языка — это движение в герменевтическом круге понимания, который происходит внутри языка — как его «самопознание», самопрояснение оснований языка. Если следовать логике авторов «Символа и сознания», это невозможно в рамках детерминистской объективирующей логики науки, но, как мы можем предположить, возможно в рамках герменевтической, самопознающей логики поэзии.

Таким образом, язык — это целое, внутреннюю герменевтическую динамику которого можно представить как движение в круге. Говоря иначе, язык устроен так, что он «возвращается» к своим основаниям. Эта глубинная закономерность, структура языка проявляется не в обыденной прагматической речи, преследующей «внешние» по отношению к языку цели, а в речи поэтической, то есть в речи, как бы сосредоточенной на себе самой. Ведь что бы поэт ни говорил, он всегда в некотором смысле говорит о языке. Он «показывает» нам язык, его материю, «тело», например его фонетическую «плоть». Говоря иначе, язык сообщает нам нечто не только о мире, вещах, событиях, но и о самом языке. И если «поэт есть лишь средство существования языка», то тогда это делает не просто поэт по своей воле. Особого рода актором здесь является и сам язык.

В этом смысле язык высказывает больше своего непосредственного сообщения. Он повествует ещё и о своём условии, заложенном в нём самом. С точки зрения этой поэтической герменевтики рекурсивности, язык словно бы хочет сказать нам нечто о том, что в нём заложено, мерцает, просвечивает в нём, как его исходные коренные смысло-образы. Опыт такого понимания явно очень важен для Сулейменова: «И мне было дано, наконец, услышать и увидеть, как письмена, собранные со всех уголков Старого и Нового Света, начинают говорить друг с другом на понятном им языке образов. Скандинавские знаки обнаружили вдруг близких знакомых среди тюркских рун и китайских иероглифов, буквы кириллицы запросто беседовали с этрусскими и древнетюркскими. В диалог неожиданно вступали казахские орнаменты и гербовые знаки...»[30].

Судя по всему, именно поэтому так естественно для некоторых поэтов заниматься этимологизацией, причём не строго научной, а скорее авторской поэтической этимологизацией[31]. В этом плане в своих теоретических трудах Сулейменов проделал очень важную и сложную герменевтическую работу с языком. Он как бы развернул этот обычно незаметный круг внутренней жизни языка, его рекурсии, обращённости на самого себя, его самоинтерпретации и представил этот круг в виде особого поэтического исследования древнейших праформ языка.

У Олжаса Сулейменова как поэта-мыслителя есть талант слушать то, что «язык говорит», если вспомнить известное выражение Мартина Хайдеггера, и, в частности, что он говорит о себе. Это особая герменевтическая стратегия, метауровень понимания. Когда вслед за поэтами мы начинаем слышать речь языка, у нас словно бы появляется дополнительный орган понимания и опыта. Именно об этом мечтал Гёте, который полагал, что нам не хватает способности понимать природу как динамическое целое — таким образом, чтобы это понимание было участием в жизни природы[32]. В этом смысле, как поэт-учёный, Сулейменов не только исследует, но и участвует в жизни языка.

Как можно предположить, развивая идея Мамардашвили и Пятигорского, «самопонимание» языка принадлежит к структуре сознания. А значит, это одновременно и самопонимание поэта, саморасширение и самопрояснение «я» автора, происходящее в поэтическом акте. Именно это мы видели в стихотворениях «Это кажется мне» и «Чем порадовать сердце?». Такое саморасширение проявляется в том, что поэтическое понимание имеет важную особенность — оно может вовлечь всё, что угодно, в круг самопонимания лирического «я». Так, в поэтическом тексте, о чём бы он ни говорил, автор рассказывает не только о языке, но и о самом себе. Ведь прежде всего он говорит о своём чувстве, о том, какой смысл всё описываемое имеет для него.

Этот исходный круг понимания, конститутивный для языка как целого, можно выразить и таким образом: понимание уже присутствует в языке, уже как бы вложено в него. Поэтому можно сказать, что, смотря на язык, мы смотрим на наше понимание или, во всяком случае, на его возможность. И, понимая язык, мы понимаем наше понимание. Это особый опыт — опыт вхождения в круг понимания, который в художественном творчестве часто разворачивается в виде новых миров. Понимание понимания (в данном случае через всматривание в язык, его истоки, этимологизацию) может как бы вынести автора из обычного мира прагматического понимания в новую реальность. Обычно мы знаем только линейное понимание, направленное на объекты, но понимание в круге превосходит принцип объектности/объективности и открывает то, что находится за пределами данного принципа. В поэтическом творчестве Олжаса Сулейменова, как уже было отмечено, вхождение в круг понимания выражается в расширении поэтического «я». Так, в стихотворениях «Это кажется мне» и «Чем порадовать сердце?» мы видим, что кочевничество перестаёт быть просто перемещением в пространстве. Оно превращается в путешествие по воображаемым местам и временам. Кочевничество оказывается направленным одновременно вдаль и внутрь. Другими словами, образ кочевничества превращается в нечто большее, фантазийное и неожиданное.

Итак, основываясь на идеях Мамардашвили и Пятигорского, проясняющих философские предпосылки исследований Сулейменова, мы ясно видим, что язык — это сфера, где сознание изначально присутствует и проявляется. Но с точки зрения обычного мышления это присутствие сознания в языке совсем неочевидно и даже как бы зашифровано, скрыто.

В противоположность поэтическому языку ситуация повседневной речи — это ситуация, где язык и понимание не тождественны, а внутренний круг самопонимания языка и сознания как бы разорван. Это происходит потому, что здесь знак, слово, пропозиция и акт понимания могут не совпадать. Современный язык в некотором смысле далёк от первичной целостности первознака как не просто знака, а акта понимания. Именно такое единство ищет Сулейменов в древнейших формах языка, графемах, первоиероглифе. Скорее всего, именно поэт должен остро чувствовать, что для нас это исходное единство распалось на, условно говоря, внутренний процесс понимания и его внешнее обозначение — знак. Хотя отношения между знаком, пониманием и мышлением сложнее этой упрощённой схемы, она помогает нам понять существенную проблему такого распадения. 

С определённой точки зрения Сулейменов пытается сделать невозможное: из нынешнего состояния разделения знака и акта понимания, внешнего и внутреннего, объекта и субъекта, он пытается «восстановить» исходное целостное состояние, которое просто трудно схватить в рамках существующих сейчас категорий или схем реальности. В этом плане задача Сулейменова по поиску древних форм, истоков языка — утопическая, почти не осуществимая. Но слово «утопическая» имеет особый философский смысл. Это не просто пример мышления желаниями, когда кто-то выдаёт желаемое за действительное, а очень продуктивная работа понимания, где сам процесс может быть даже важнее результата. Позитивный, соответствующий канонам науки результат может быть никогда и не достигнут (например, исторически несомненные этимологические связи), но в процессе нашей работы по интерпретации языка мы можем лучше понять себя, своё осуществляющееся в языке понимание. Благодаря такой герменевтической работе мы можем выйти на уровень мышления и опыта, где реальность является скорее целостно-континуальной, нежели дискретно-объектной. И, конечно, задача такой особой рефлексии над историческими основаниями языка — это задача прежде всего для поэта-учёного, а не учёного в более традиционном смысле слова.

Следствием разделения между знаком и актом понимания является то, что в ситуации обыденной прагматической речи язык приходит к нам как нечто внешнее (конечно, не в смысле самой структуры языка, а в смысле новых слов, понятий, сложных по смыслу предложений и так далее). Это вызывает трудность понимания, так как между смыслом, заложенным в таких высказываниях, и нашим пониманием может быть существенный барьер, препятствие. Так, для кого-то могут быть совершенно непонятными некоторые поэтические произведения или философские размышления. Здесь текст и акт понимания могут быть существенно разделены отсутствием навыка понимания таких текстов.

Возникает вопрос: может ли понимание вообще работать по-другому? С философской точки зрения, смысл того, что делает Олжас Сулейменов в своих исследованиях, во многом и состоит в поиске возможностей этого другого способа понимания. В целом его можно назвать символическим. В языке, в его изначальном поэтическом строе Сулейменов ищет то, что Мамардашвили и Пятигорский называют прагмемами, то есть такими символическими элементами языка, которые заключают в себе свой смысл. Это знаки-значения, самой своей формой выражающие некоторый смысл. Прагмема — это символический акт, то есть это символ, который одновременно является некоторым (внутренним) действием[33]. Как правило, это «действие» самоосознавания, акт понимания, который изменяет, переструктурирует наш опыт, переживание мира. В итоге он позволяет нам измениться. Мамардашвили и Пятигорский пишут о том, что истоком прагмем, скорее всего, являются ритуалы, миф, действия, имевшие символический смысл. В целом это очень близко к тому, как возникновение языка, письма, иероглифов, а затем и букв понимает Сулейменов.

Такие символические элементы языка автор «Аз и Я» находит прежде всего через этимологизацию и парономазию, как уже было отмечено. Вглядывание в исток слова, его коренное значение, внутренний образ или внутреннюю форму нередко позволяет Сулейменову найти в этом коренном значении слова как бы вспышку смысла, инсайт, который потом можно превратить в развёрнутую интерпретацию данной внутренней формы слова. Этот таящийся в глубине слова образ как бы сам подсказывает свой смысл. Более того, он словно «выходит навстречу» поэту. Примерно так описывает Сулейменов свой опыт взаимодействия со «Словом о полку Игореве»: «Стиху учит «Слово». Годами, вчитываясь в него, получаешь поэтическое образование. Живой учебник русского языка и поэтики, в котором зачастую правила обнаруживаешь и формулируешь сам, а исключения возвышаются над унылыми закономерностями»[34].

Судя по всему, прагмемы, внутренние символические смыслы слова — это и есть один из основных способов, которым, если вспомнить известное выражение Мартина Хайдеггера, «язык говорит» — что происходит прежде всего в поэзии. Предпринятый Сулейменовым поиск тюркизмов в «Слове о полку Игореве» — это тоже движение в направлении поиска прагмем. Ведь, как мы видим, для самого автора «Аз и Я» проделанное им исследование — не просто филологическое упражнение, а способ понимания себя, истории, собственной идентичности, вклада тюркских народов в мировою культуру.

 

Вместо выводов: о метаязыке понимания

 

Переходя к заключительной части этих размышлений об Олжасе Сулейменове как мыслителе, нельзя не упомянуть такую важную особенность его мышления, видения мира, как билингвальность[35]. Поэтически-философская герменевтика языка привела казахстанского поэта к идее неразрывной взаимосвязи разных культур, имеющих общие основания в древних знаках. Своими исследованиями Сулейменов фактически заложил важный теоретический фундамент для идеи диалога, взаимообогащения культур. Особая герменевтика Сулейменова во многом связана с тем, что он не просто поэт, поэт-мыслитель, а билингвальный поэт-мыслитель. «Читать «Слово» мне помогало природное двуязычие, знание культурных взаимоотношений Руси и Поля, увлечение этимологией»[36]. Действительно, билингвальность Сулейменова стала ещё одним существенным фактором его способности увидеть внутреннюю герменевтику языка. И, поскольку билингвальность — это не только чисто языковой факт, а культурная установка и даже когнитивная характеристика, она также позволила ему быть открытым к разным теоретическим, методологическим инновациям. Мышление в пространстве сразу двух или более языков даёт возможность выйти на уровень мета- (мышления, языка). Говоря иначе, билингв может смотреть на каждый из языков, которым он владеет, как бы с позиции «сверх-» или «над-» языка. Именно на таком над-языке, скорее всего, мыслил предполагаемый создатель «Слова о полку Игореве» в интерпретации автора «Аз и Я».

Важнейшее философское прозрение Олжаса Сулейменова состоит в том, что подлинная природа целого раскрывается на уровне метамышления, ярким примером которого выступает поэтическое понимание. Обычное мышление видит мир инструментально — как совокупность объектов, которые должны быть преобразованы для нужд человека. Таким же, скорее инструментальным, образом чаще всего понимается и язык, в результате чего акцентированной оказывается только одна из функций языка, один из его уровней. При этом более глубокие уровни языка остаются невостребованными. На самом же деле язык — это форма бытия сознания, его пространство. В языке происходит осмысленное соотнесение всего переживаемого в опыте, что и является важнейшей функцией сознания.

Тот факт, что язык всё соотносит, делает всё частью некоторого целого, не всегда очевиден. Этот круг соотнесения и взаимосвязи больше всего заметен в поэзии, где через образы, тропы часто проявляется единство многообразного. Это возвращение к истоку понимания, к неочевидной целостности является выражением единства сознания и языка. Такое единство проявляется на уровне метамышления (метаязыка), которое способно видеть соотнесённость всего как своё собственное условие. Поэзия традиционно является одной из основных форм метамышления, а поэтический язык можно истолковывать как метаязык понимания. С точки зрения метаязыка, описывая вещи, события, мы всегда описываем нечто большее, осознаём мы это или нет. Так, поэтический текст практически всегда помимо своего «содержания» также описывает собственный язык и является самопониманием, самоописанием поэтического «я». Нередко поэты, и особенно поэты-мыслители, такие как Сулейменов и Гёте, отдают себе отчёт в этом достаточно ясно. И зачастую они стремятся применять возможности метаязыка к познанию областей, которые традиционно считаются сферой не поэзии, а науки.

Метамышление реализуется в метаязыке. В этом плане исследовательский проект Олжаса Сулейменова можно рассматривать как создание поэтически-аналитического метаязыка для понимания языка как сложной целостной реальности. Этот проект предполагает особую философию языка, имеющую важные теоретические и практические последствия. Философски это означает, что благодаря своей скрытой структуре, внутренней символичности язык «знает» больше, чем высказывается на нём. В таком случае язык может разворачиваться на двух уровнях. Первый — это уровень использования, когда язык служит просто инструментом, лишь передаёт сообщения. Второй уровень — когда язык перестаёт быть простым инструментом и становится самодостаточным. Теперь он сам «предельная» реальность, а не только лишь средство для чего-то другого. Тогда он становится выразителем структуры, целостности мира. В таком случае известные выражения, метафоры типа «язык говорит» или идея о том, что поэт «разговаривает» с языком, приобретают не только метафорический смысл. И, как мы видим в исследованиях Сулейменова, языку есть, что «сказать». Толкование «речи» языка — важнейшая герменевтическая задача поэзии и поэтической рефлексии, свойственной многим поэтам и философам.

Онтологический смысл метаязыка состоит в том, что он не просто средство описания языка-объекта, но и способ видеть целостность, структуру смысла, лежащую за пределами причинно-следственной линейности. Метаязык — это такой уровень понимания, при котором происходит качественный сдвиг восприятия. Метаязык становится своего рода «органом» для восприятия глубинных структур реальности — символов, архетипов, мифов, космогоний. Кроме того, как мы видим у Олжаса Сулейменова, метаязык позволяет соотнести разные языки, коды, системы символов, различные культуры. Метаязык открывает пространство подлинного диалога, например, между славянскими и тюркскими языками, Русью и Полем. Он — основание би- и полилингвальности как способа мышления, открывающего новые возможности понимания. В этом состоит важнейший практический смысл метаязыка.

Кроме того, метамышление, создание метаязыка может быть очень глубоким духовным и даже мистическим опытом, так как здесь открывается невидимое условие мира и самого познающего субъекта. Очень часто это проявляется в чувстве сопричастности к большему целому, наполненному смыслом — Природе, Жизни, Языку. Поэты-учёные развивают в себе навык чтения, истолкования того, что проглядывает, проявляется через язык первого уровня, язык-объект как его скрытое основание и смысл. Нередко эта поэтическая логика метамышления приводит их к неожиданным выводам, не всегда соответствующим канонам научного мышления.