Иггдрасиль и Ворон как проводники сознания

Рецензия на повесть Елены Клепиковой и Ксении Земсковой «Между снегом и дождём»

 

Повесть Елены Клепиковой и Ксении Земсковой «Между снегом и дождём» разворачивается как история внутреннего становления героини, проходящей через сложный опыт самоосмысления, утраты и поиска опоры. В центре повествования — Даша и её подруга Рона, однако внешний сюжет здесь постепенно уступает место внутреннему движению сознания, в котором реальность и воображение переплетаются, образуя особое символическое пространство.

В этой структуре особое значение приобретают детали, восходящие к скандинавской мифологической традиции. Их образная насыщенность сопровождает читателя на протяжении всей истории, формируя сложную систему смысловых ориентиров. Трансформация образов Иггдрасиля и ворона принципиально отлична от канонической интерпретации, где вороны Хугин (Мысль) и Мунин (Память) выступают проводниками Одина. Как отмечает немецкий историк и филолог-германист Рудольф Зимек, вороны в скандинавской мифологии являются живой метафорой разума Одина.

Подобная смысловая линия обнаруживается и в повести, где мистицизм скандинавских образов переплетается с внутренним миром героини: два плана — внешний и внутренний — оказываются частями единого целого, своеобразной вселенной внутри Даши. При этом текст допускает и современное прочтение: для читателя, погружённого в поп-культурный контекст, образ ворона может соотноситься с персонажем Итачи Учиха из «Наруто», где ворон также выполняет функцию проводника и носителя скрытого знания, соотносимого с мифологическим ятагарасу.

Тонкость авторского решения проявляется в том, что эти символические пласты не вступают в прямое противоречие, а, напротив, выстраиваются в единую систему. На их месте возникает ряд оригинальных образов — Игорь в виде пожирающего «Мешка», Колесо Уробороса, «Запределье», — воплощающих цикличность созидания и разрушения, сосуществующих в одном смысловом поле. В этом контексте повесть раскрывается как история о добре и зле, прощении и дружбе, но прежде всего — как текст о внутренней работе сознания, точнее, подсознания.

Образ священного дерева, с которым сталкивается Тия, описано как: «странно изогнутое, покрытое грубой чёрно-коричневой корой, местами будто притрушенной серым мхом. Кое-где кора разламывалась и в глубоких разломах, как в рваных ранах, было видно гладкую жёлтую кость — отполированный вечностью ствол».

Здесь мифологическое дерево Иггдрасиль выступает в качестве почти телесного, оживлённого нечто. Восприятие пространства здесь совсем другое: «эта "земля" напоминала толстый слой льда, в который вмёрзли водоросли, ветки и листья, и было совершенно непонятно, поднялись они со дна или нападали сверху, сплетаясь в причудливый узор».

 Для меня это — мир субъектов, существующих в объективности — сознании Даши.

Попытка осмыслить происходящее оказывается показательной: «Неужели это Иггдрасиль, а ты один из двух воронов Одина?!» Ворон отрицает: «– Почему сразу Иггдрасиль? Дерево оно и есть дерево, даже если это Древо жизни или Древо познания добра и зла. Кто-то когда-то здесь побывал, кому-то проболтался, и пошла писать губерния: напридумывали люди мифов да сказочек разных. Чтоб себя показать да поступки свои оправдать».

В самом диалоге данная мысль не артикулируется напрямую, однако проявляется как точка пересечения сознательного и бессознательного, формируя особую плоскость внутреннего опыта. Иггдрасиль в восприятии героини соотносится с состоянием первичной защищённости и целостности «как будто в утробе матери, и нет необходимости ни о чём беспокоиться»; «А ведь это подсказка! От материи — духу. Дерево питает меня, как не родившегося младенца питает пуповина матери».

Архетип священного и мирового древа созвучно людскому, что возвращает читателей к истокам своей сознательной памяти. Образ ворона трансформируется, меняется и возрождается иным. Хугин и Мунин здесь выступают посредниками между миром и Одином. В повести ворон, словно человек, отрекается от роли вещателя и выступает как самостоятельная частица идентичности. Он заявляет: «Я — ворон. Ворон! А не ме-е-ельник». В классической мифологии скандинавской такое амплуа — сильный образ-столкновение между рациональностью (вороном), которая перебивается горем и скорбью (с бюста Паллады — Богини Мудрости) отражается отрывком в повести «Между снегом и дождём», тесно сплетаясь образом ворона из поэмы-баллады Эдгара Аллана По:

И сидит, сидит над дверью Ворон, оправляя перья,

С бюста бледного Паллады не слетает с этих пор;

Он глядит в недвижном взлете, словно демон тьмы в дремоте,

И под люстрой, в позолоте, на полу, «он тень простер,

И душой из этой тени не взлечу я с этих пор.

Никогда, о, nevermore!

 

Наш ворон пестрит характером — он иронизирует, шутит, предлагает поесть мороженое, поёт, обретая сформированную личность. Однако за поверхностным видом скрывается его наиважнейшая функция в повести — направляющая, наставническая, конкретизирующая структуру поиска: «Задача первая — кто ты. Пока неважно. Думаю, она вытекает из второй. Вторая — почему ты здесь. Мыслю, чтобы узнать, кто ты есть, и решить, какие-то твои личные глубинные проблемы. Подсознание твоё о них знает, а ты пока точно сформулировать не можешь. И, наконец, третья задача — найти кого-то или что-то, кто/что поможет тебе в решении второй и, следовательно, первой задач».

Важно, что Ворон не предлагает героине готовых ответов, а лишь направляет ход её мысли. Его реплики, фиксирующие ценность самого вопроса («Опять правильный вопрос»), подчёркивают: процесс познания строится не на получении знания извне, а на его постепенном формулировании. В этом смысле образ Ворона сближается с принципом сократической майевтики: он не сообщает истину, а способствует её рождению внутри самого субъекта.

В данном амплуа Ворон оказывается ближе к внутреннему голосу героини, возникающему на границе сознательного и бессознательного. Субъектность происходящего усиливается характеристикой пространства, обозначенного как «нигде», «плод воображения», «абстракция». Это указывает на формирование особой внутренней плоскости, в которой мир, дерево и ворон существуют не как мифологические данности, а как формы, посредством которых Тия осмысляет собственное «я».

Таким образом, скандинавские образы Иггдрасиля и Ворона в повести выполняют не столько репрезентативную, сколько сознательно-познавательную функцию: они становятся формами, через которые героиня ищет ответы на свои, по сути, экзистенциальные вопросы: «кто я?» и «зачем я здесь?» В этом и заключается ключевая идея текста: мифология перестаёт быть системой готовых смыслов и знаков, превращаясь в язык осмысления внутреннего опыта.

В этом смысле повесть соотносима с постмодернистской метатекстуальностью Хорхе Луиса Борхеса, с его образом мира как бесконечной «вавилонской библиотеки», где смысл не дан, а постоянно конструируется. Повесть Елены Клепиковой и Ксении Земсковой «Между снегом и дождём» предлагает концептуально выверенную интерпретацию архетипов: здесь устойчивые символы перерабатываются сознанием и перестают быть отражением внешнего мира, становясь формой внутреннего познания.