Сорок чашек чая

К вечеру я валилась с ног от усталости. Просто ухала в липкое забытье, едва моя голова касалась подушки. Чтобы наконец-то уснуть, вместо овец я считала чашки чая. Раз, два, три, четыре…

Первая чашка — для ата[1]. Крепкий, чёрный чай с молоком и двумя кубиками рафинада. Пил он только из своей посудины — старенькой красной пиалы с полустёртым золотым узором. И не дай-то Бог перепутать: ата тут же принимался недовольно кряхтеть, цокать и взглядом подавать сигналы дочери, матери моего мужа Ерлана, — чего, мол, за снохой не уследила.

Вторая — для әже[2]. Она предпочитала чай даже крепче, чем у ата. С молоком, но без сахара. Әже цепко держала чашку сухими ветками пальцев в увесистых перстнях и шумно прихлёбывала. Удовлетворённо кивала головой, если крепость чая устраивала, а если не нравилось, стучала набалдашником клюки по столу. Тогда чай следовало заменить. Она не говорила мне ни слова: то ли не было сил от старости, то ли просто из вредности.

Третья — для қайын fта[3]. Он был непривередлив и без капризов пил любой поданый напиток. Отец мужа всегда пребывал в хорошем расположении духа, сыпал шутками и смотрел на меня беззлобно. Я даже радовалась, когда он надолго задерживался за столом: казалось, что рядом с ним воздух немного разряжался и не звенел натянутой тетивой, готовой вот-вот прорваться всеобщим раздражением в мою сторону.

Четвёртая — для ене[4]. Она любила чёрный чай с густыми, чуть розоватыми сливками, взбитыми собственноручно. Каждый раз, когда она упоминала об этом, все принимались её хвалить. Ене сама доила корову, делала масло, айран, курт и творог. А ещё выращивала овощи и зелень в огороде, держала кур и уток. Да, ене была очень расторопной и хозяйственной.

Не то что я.

Пять, шесть, семь.

Каждому гостю — строго по родственной иерархии, которую мне только предстояло выучить.

Засыпа́ла я обычно чашке на двадцатой, уже и не помня, для кого именно из многочисленной родни мужа она предназначалась и по какому кругу я её наполняла.

А родичей у Ерлана было действительно много. За щедрым дастарханом[5] могли собраться от двадцати до сорока человек: гостеприимный дом свекрови всегда был полон народа.

Чаепитие перетекало в обед, а иногда и в ужин. Тогда мне полагалось помогать ене с готовкой: тонко раскатывать тесто на бесбармак[6], мелко нарезать мясо и тыкву на манты. Кстати, манты с тыквой я впервые попробовала здесь, на юге, в доме ене. Там, откуда я родом — маленький городок на самом севере страны, — в манты принято добавлять картошку или капусту.

— Совсем безрукая! Тоньше катай, — злилась свекровь, наматывая на скалку почти прозрачный круг жёлтого, заведённого на бульоне теста. — Вот так!

Я пыталась повторить, но руки будто деревенели и не хотели слушаться. Ни меня, ни ене. От этого она злилась ещё больше.

Восемь, девять, десять.

Остальные абысынки[7] сторонились меня. Видимо, я ещё не прошла их личный келин-контроль[8], и они не могли мне доверять. В своих разноцветных халатиках и платках они походили на пёстрых, черноглазых птичек: сбивались в стайки по углам кухни и шушукались, искоса поглядывая в мою сторону. 

Они сбивались в стайки.

Я смотрела на них с тоской и дико хотела стать одной «из». Своей. Я мечтала дружить с ними: подшучивать друг над другом, обсуждать каждого из пришедших и тихонько хихикать.

Старшую из невесток звали Айман, и она меня сразу невзлюбила.

— Катя пока ворон считает, гости с пустыми чашками сидят! — возмущалась она так громко, что слышали все вокруг.

Нельзя, чтобы чашка кого-то из присутствующих за столом пустовала. Я должна была зорко, как орлица за орлятами, следить за сорока пиалами одновременно. Наливать до краёв тоже нельзя — это считалось неуважением. 

— А-ай, куда льёшь?! — ругалась Айман. — Гости подумают, что ты хочешь поскорее их выгнать. Всему учить тебя надо!

А я молчала и думала о том, сколько ещё чашек чая придётся налить, чтобы стать частью шумной и многолюдной семьи моего мужа.

Иногда за целый день я не успевала даже присесть. У меня начинала кружиться голова от переутомления и нескончаемого чередования лиц. Я тщетно пыталась запомнить каждого гостя не только по имени, но и по степени родства с моим мужем. Целый день я била салемы[9] и чувствовала себя глупым китайским болванчиком на автомобильной панели, который вздрагивает от каждой кочки и нелепо трясёт головой. Я превращалась в автомат по разливанию чая, замешиванию балкаймака[10], жарке баурсаков; с покорностью выполняла поручения свекрови и соглашалась со своей никчёмностью. Я убирала посуду в мойку, мыла её и вытирала насухо полотенцем, висящим у меня на плече. Хотя толком высыхать ничего не успевало: кто-то из гостей уходил, но тут же приходило вдвое больше.

Чашки с чаем кружились перед моими глазами: зловеще хохотали, танцевали и подпрыгивали, выплёскиваясь обжигающей янтарной жижей мне на руки.

Казалось, что по венам родни Ерлана течёт не кровь, а чай.

Муж посмеивался надо мной и в шутку называл Катипой.

В униформе невестки, которую ене выдала мне сразу же по приезду, я и сама казалась себе не Екатериной, а Катипой: в красном велюровом халате на молнии, в белом шёлковом платке, повязанном вокруг головы, в белых же носках и мягких резиновых шлёпках. Мой брючно-пиджачный гардероб, привезённый с собой, так и остался нераспакованным: строгие офисные костюмы не подходили для разливания чая.

Ерлан привёз меня в аул сразу же после свадьбы — знакомиться с родителями. Хотя свадьбы как таковой у нас и не было: мы расписались в будний день, в повседневной одежде. Хотели быть мудрыми — не закатывать грандиозный той[11], а потратить деньги на приобретение собственного жилья в столице.

Ерлан говорил, что его родня не слишком довольна таким решением. По их мнению, всё должно соответствовать правилам: знакомство, сватовство и только потом свадьба. Но знакомить родителей Ерлана мне было не с кем: моих не стало за год до встречи с будущим мужем. И мы, обоюдно поправ церемониальные традиции, решили стать современными.

Мы решили стать современными.

Но здесь, в доме родителей, мой городской супруг вдруг стал сам на себя не похож. Он проводил всё своё время с братьями и дядьками, куда-то уходил и не обращал на меня внимания. Нам совсем не удавалось остаться наедине и поговорить.

Одиннадцать, двенадцать, тринадцать.

Я обещала себе, что отомщу мужу, как только мы вернёмся в город. Осталось только придумать как.

Домой мы благополучно вернулись, но планы мщения пришлось отложить из-за беременности.

— Катька, ты подаришь мне сына! — кружил меня в объятиях Ерлан, и я чувствовала себя самой счастливой на свете.

— Только обещай, что не повезёшь меня в аул, — просила я мужа, будто в обмен на хорошую новость. — Мне нужно будет восстанавливаться после родов и заботиться о малыше.

В ближайшие пару лет я точно не была готова превращаться в девочку для битья у свекрови и Айман, бессловесной разливальщицей чая в жутком красном халате и белом платке.

Ерлан неопределённо хмыкал.

Малыш родился крепким и здоровым. Он чувствовал себя прекрасно, чего не скажешь обо мне: я была полностью раздроблена и разбита. Я мечтала только лежать, бесконечно лежать. Нюхать макушку сына, кормить его молоком, никуда не спешить, ничего не делать, никого не слышать и не видеть.

Когда мы приехали из роддома домой, на пороге нас встречала ене. Из-за её спины выглядывала Айман.

Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать.

«О, нет, я не переживу этого». Мой опустошённый родами мозг услужливо подбрасывал фрагменты историй из женских форумов: к только что родившей невестке заваливается кагал родственников, которые жаждут отметить знаменательное событие. А это значит — бесконечная готовка, беготня, суматоха… И никакого отдыха.

«Сразу после родов я встала и отправилась доить корову, — всплывают в памяти рассказы ене. — Это сейчас молодёжь хилая пошла, разваливается от каждого чиха».

Мой позвоночник тут же пронзила острая боль. Он как будто соглашался со мной — да, дескать, не годится обхаживать родню мужа, когда сама еле стоишь на ногах. Мне захотелось сию же секунду сбежать: броситься вниз по лестнице, катапультироваться через крышу, просто раствориться в пространстве. Но я обречённо шагнула в квартиру.

В ушах стоял звон, голова раскалывалась на части. Перед моими глазами запрыгали, закружились, загоготали чайные чашки.

Дома было тихо. Пол, мебель, окна — всё сверкало чистотой и благоухало свежестью. В спальне появилась детская кроватка с голубым постельным бельём, нежным и воздушным, как зефир. Под потолком висели гелиевые шары. Из кухни доносился умопомрачительный запах еды.

Свекровь бережно забрала малыша из моих рук.

— Иди, поешь. Айман бульон сварила.

В кухне Айман гремела посудой.

— Чай тебе надо крепкий пить, Катя, с молоком.

При слове «чай» мои ладони похолодели.

Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать.

— А-ай, руки какие холодные, тебе сейчас застужаться нельзя!

Айман ловко обмотала мою поясницу невесть откуда взявшимся платком из овечьей шерсти.

— До сорока дней будем с мамой тут, тебе помогать приехали, — продолжала щебетать Айман, а я почти засыпала, разморённая наваристым бульоном и горячим чаем.

— Пойду к сыну, — сказала я Айман, вытаскивая себя из полудрёмы.

Я вошла в спальню.

Ене склонилась над колыбелькой малыша: «Әлди, әлди, ақ бөпем, ақ бесікке жат бөпем»[12].

У меня почему-то защипало в носу, на глазах выступили слёзы. «Гормоны шалят, — подумала я, — или аллергия».

Ене приложила палец к губам.

— Тссс, только что убаюкала. И ты ложись рядышком, поспи. Ребёнок спит, и ты отдыхай. 

Она пошарила в своей огромной клетчатой сумке и достала красно-белый свёрток. Халат и платок. 

— Для тебя специально покупала.

Я надела халат поверх ночной рубашки и наглухо застегнула молнию. Ну какая же это униформа? Это самый прекрасный, самый уютный, самый тёплый халат на свете! Он пах стиральным порошком, немного баурсаками и ещё чем-то знакомым — едва уловимым, с детства хранящимся на задворках памяти.

Взяв платок из рук свекрови, я повязала его на голову, легла на кровать и прикрыла глаза.

Двадцать, двадцать один, двадцать два…

Мои сорок чашек чая. Моя семья.

Я проваливалась в крепкий, спокойный сон. Чашки с чаем исчезали: теряли очертания и растворялись в дымчатой пелене, пульсируя едва заметными бликами.

Ене гладила меня по спине и ласково напевала колыбельную. Нежный голос её был похож на лёгкое дуновение ветерка, едва касавшегося цветочных маковок на разнотравной степной глади. Голос её был похож на дуновение ветерка.