Vice versa

Меня изгоняли из рая несколько раз. В это раз, похоже, навсегда.

Я проснулся посреди ночи и обнаружил, что оставил телефон рядом на постели. Там, где обычно спала ты. Убрал его в сторону и только потом вспомнил, что ты не придёшь.

Ещё одна дыра в пространстве и времени. Аккреационный диск её теперь маячит в космосе рядом с моей планетой и невольно притягивает взор. Да что взор — я ощущаю её гравитацию, как по частицам эта громадная масса затягивает моё малое небесное тело. Но странным образом надо лишь напрячь волю и заняться повседневными вещами, и тебя отбрасывает обратно, подальше от дыры. Таким способом можно уберечься и дрейфовать одинокой планетой в звёздном пространстве неопределённое количество лет. Говорят, что когда тебя засасывает в чёрную дыру, твоё тело теоретически способно растянуться на миллионы километров. Вдобавок процесс этот может растянуться на миллионы лет. Точнее, твоё субъективное ощущение процесса. Я и так никогда не умел ждать, а тут ещё лишний миллион лет бесконечного падения. Но это если ты сопротивляешься.

В первый раз мы встретились в лифте. Я выходил, она входила. Точнее, я попытался выйти, она врезалась в меня, что-то увлечённо обсуждая по телефону.

— Ой, вы меня напугали. Извините, — смущённо сказала она, всё ещё с расширившимися от испуга и конфуза глазами, судорожно нажимая на кнопку её этажа.

— Ну да. Ведь лифт — это место, где меньше всего ожидаешь встретить другого человека! — успел я весело прокричать в закрывающуюся створку и пошёл дальше.

Но успел услышать, как внутри лифта раздалось сдавленное хрюканье. Она смеялась в ладошку.

Второй раз мы столкнулись в магазине возле дома. Я стоял возле кассы и думал о чём-то своём, как вдруг рядом раздался знакомый голос.

— Ух ты, у вас тоже авоська.

— Что, простите? Ой, здрасьте.

— Авоська, говорю, классная.

— Это да. Эту с Берлина привёз. Девушка, вы меня преследуете?

— Нет, у меня просто тоже авоська.

— А-а… тогда это многое объясняет.

Мало того, что мы заходили в один бизнес-центр, так ещё и жили рядом, за квартал друг от друга. Надо ли говорить, что тем же вечером мы оказались в одной постели. 

Меня всегда радовало, когда утром, без макияжа, девушка не сильно отличалась от вечерней версии.

— Ты красивая. Забыл, кстати, упомянуть, что де-юре я всё ещё женатый человек. Но де-факто там уже всё.

— А ты не мог это УПОМЯНУТЬ до того, как трахнул меня?

— Сорри, чот задумался. Кофе сварить?

— Да. Ты задумался до того, как начал приставать, или во время?

— Трудно сказать. Всё как в тумане.

— Да ладно, не парься. Мне и неинтересно как-то. Я тоже одна. Есть ребёнок, взрослый уже мальчик, учится за рубежом. Сюда же никто не придёт с претензиями?

— Неа. Живём раздельно. Ну так чо, отношения без обязательств?

— Да легко, — сказала она и выпорхнула на работу.

Я практически никогда не называл её по имени. Использовал только первую букву — G. В сущности, мой интерес к ней упирался в основном в эту точку. Она была независимой и самодостаточной, красота удачно дополнялась умом. 

Я, одинокий мужчина в самом расцвете сил, перебивался случайными связями. В основном нейронными. Старость — это когда дрочишь не на порно, а на воспоминания.

Но иногда попадались неосторожные аналоговые женщины. Причём у меня было два основных критерия — или молодая, которой ещё не нужны дети, или постарше, которой дети уже не нужны. Увы, молодые требовали чересчур много ресурсов, которых с двумя детьми школьного возраста активно не хватало. И я в основном про время. Детей я видел, как правило, по выходным, на личную жизнь оставались только ночи. Поэтому моей аудиторией были независимые женщины за тридцать, с детьми, с отключенными за ненадобностью биологическими часиками, со стабильными, невылетающими кукухами.

Всё ещё активное свидетельство о браке служило мне мощной фортификацией на случай внезапного маневра противника. В самом деле, какой спрос с женатого мужика?

Как я и рассчитывал, надолго никто не задерживался. Если женщина начинала есть мозг на предмет «что дальше?», я просто беспомощно поднимал лапки и, как правило, вскоре снова оказывался один. Для честной полигамной сволочи с политикой полной прозрачности типа меня это была идеальная ситуация. Я никому не врал, соответственно, не испытывал ни малейшей вины.

Благо, я каким-то странным образом нравился женщинам, хотя сам никогда до конца не понимал этого. Да никогда и не пользовался этим преимуществом целенаправленно. Обычно мои ухаживания ограничивались техническим информированием объекта об интересе. Дальше природа уже сама делала свое нехитрое дело. Самое главное было — не дать ей придумать, что она для тебя что-то значит. Схема была рабочая, как швейцарские, мать его, часы.

 

***

 

— В смысле не хочешь забирать?

— Ну в прямом. Давай я тебе лучше такси закажу.

— Да я и сама могу такси осилить, если чо.

— Да не хочу четырёхлитровую машину через пробки до аэропорта и обратно возить!

— Мне же будет приятно, если ты меня встретишь. Уставшую после долгого перелёта.

— А мне неприятно по пробкам шорохаться.

— Ты вообще такой странный! Все встречают, а тебе трудно!

— Погоди. Это же вообще нерационально. Оптимально вызвать такси, которое привычно к пробкам. А я специально свою жизнь так построил, чтобы за руль раз в неделю садиться.

— И что, ради меня не можешь поступиться своими удобствами? «Оптимально»?! Ты сказал «оптимально»?! Про отношения?

— О, Господи! Прими душу раба твоего...

— Несмешно! Что это за отношения такие, в конце концов! Даже цветы не можешь подарить самые завалящие!

— Э-э, стоп. Я тебе в самом начале сказал, что не люблю эту гадскую индустрию! От неё знаешь какой карбоновый футпринт? Ты же вроде согласилась на программу «Цветы в обмен на продовольствие». Разве плохо, что вместо трупов растений я тебе вкусняшки дарю?

— Тебе смешно, походу? Да ты меня просто ради секса держишь!

— Ну да, мы же вроде так и договаривались!

— И что, так и будем просто трахаться?

— Мне казалось, тебя всё устраивает. Чо молчишь?

— Да ну тебя.

— Не обижайся. Я тебя могу куда хочешь свозить. Только не порт. Давай на каньоны съездим на выхи?

— Не хочу. Ладно, мне пора.

— Эй, ты же мне скажешь, когда я тебе надоем? — Я остановил её в дверях.

— Что?

— Если вдруг захочешь уйти, просто скажи мне об этом. Не придумывай поводы. Просто скажи. Я пойму.

— Извини. — Она подошла и мягко обхватила моё хмурое лицо тёплыми ладонями. — Я никуда не ухожу. Поехали на каньоны в пятницу вечером, с ночёвкой, да? Успеем же до темноты?

 

***

 

— У тебя тут картина твоя перекосилась. Я поправила.

— Которая?

— Пизанская башня. Ты там был?

— Аха, ты тоже попалась в эту ловушку.

— В смысле?

— Смотри. Рамка как раз-таки была повешана правильно. Это ты накренила башню, — важно сказал я и вернул картину в её правильное, перекошенное состояние.

— Концептуально.

— Кажется, это Юнг сказал: «Чем умнее человек, тем изысканнее он врёт самому себе».

 

***

 

В соседней комнате что-то звякнуло. Она, так же лёжа и не меняя позы, подскочила на несколько миллиметров. Некоторые люди умеют пугаться лениво.

— Что это было?!

— Да чо-то упало, наверное.

— Не хочешь пойти посмотреть?

— Не особо.

— А вдруг что-то важное?

— Что может быть важнее оттраханного мужика?

— Ну а вдруг?

— Да спи уже ты, control freak, — сквозь полудрёму пробормотал я.

— Как ты так можешь лежать, когда там что-то отвалилось?

— Да если я буду вставать каждый раз, как у меня в жизни что-то отваливается, ножкам очень скоро придёт конец.

— Не могу так! — Она подорвалась и побежала туда, на звук. Естественно, не нашла ничего угрожающего и вернулась. 

— Блин, ну раз разбудила, захвати там бейсболку по пути.

— Ок. Кем я буду на этот раз?

— Возьми красную… Хотя бери любую. Для Серого волка все шапочки красные.

 

***

 

Я никогда не жил один. Я осознал это достаточно неожиданно, просто мыл посуду и вдруг понял, что впервые в жизни продолжительное время нахожусь один. Без родителей, потом студенческих друзей, потом семьи. Даже во время студенчества в моей комнате постоянно ходила какая-нибудь голая женщина и отвлекала от книг. Теперь же я был предоставлен самому себе. Моя холостяцкая берлога стала полем экспериментов, я, наконец, смог продырявить стену и прикрепить турник, слушать громкую музыку и смотреть кино сложнее «Зверополиса». И ещё каждый вечер я ждал её.

 

***

 

Когда она пришла, я готовил ужин. Она обняла меня сзади, и мы поцеловались.

— Не мешай, женщина. Мужчина готовит.

— Ух ты, как вкусно пахнет! Такой серьёзный.

— Я тебе баклажаны в мёде делаю. Мой собственный рецепт.

— А зачем мёд?

— Ну глазирую их таким способом. Способность этих овощей — жрать масло; как известно, одно из косвенных доказательств того, что Бог нас не любит. Так хоть меньше впитывают. И балансируют горечь.

— Я бы тебя тоже в мёде обваляла, чтобы балансировать горечь. Я голодная, очень. — Она запустила руки мне под фартук и шумно задышала в ухо.

— Женщина!

 

***

 

— Всё, пошли есть! Баклажаны как раз остыли, самый смак.

— Ещё немного полежим, обними меня.

— Только не усни.

— Мне кажется, я влюбляюсь.

— Мы же так не договаривались.

— Эй, ты чего? Я что-то не то сказала?

— Я тебе не могу дать это.

— И что теперь? Ты разве не видишь дисбаланса?

— Ну это же твоя проблема. У меня ничего не поменялось. Ты решаешь отношения как бизнес. Вот и сейчас хочешь порезать убытки, пока они ещё терпимы.

— Проблема? Ты называешь это проблемой?

— Ну с твоей стороны же баланс перекосился. Я что могу сделать? Врать я тебе не собираюсь. ...Эй, ну подожди, давай поговорим. Поужинай хоть.

— Сам ешь свои горькие баклажаны.

 

***

 

— Ты скучаешь по мне?

— Не скажу. Не находишь, что это несколько жестоко — бросить мужика, а потом интересоваться походя, не скучает ли он?

— Извини. Я скучаю.

— Ну, приходи.

 

***

 

— Интересно, почему мужчины с возрастом становятся такими похотливыми?

— Да не только вы, знал бы ты, о чём говорят подвыпившие тётки за тридцать пять.

— Просто странно, я всегда считал себя романтиком. И женщины всегда были для меня больше друзьями. Секс всегда был просто приятным дополнением. А сейчас чувствую себя диким, токсичным самцом, объективизирующим всё, что красиво шевелится.

— У тебя неплохо получается.

— Что получается?

— Объективизировать.

— Э-э, спасибо за комплимент, — тихо возмутился я и ловко схватил её за попку.

 

***

 

— Вот сейчас страшно. По-настоящему страшно.

— Ты про писательство своё?

— Да. Я боялся этого момента, отодвигал, как только мог. Наверное, подспудно понимал, что это момент истины. Если начнёшь писать, то это уже билет в один конец, и если не получится, то теоретически это может сломать человека. Даже самого сильного. Потому что это последняя жизнь, форт Аламо.

— В смысле?

— Это такая концепция у меня. У каждого человека есть возможность прожить несколько жизней. Не одну-две, между работой и домом, а много! Делая то, что ему действительно нравится, не цепляясь за зарплату в конце месяца. И чем больше человек проживает жизней, тем больше боги остаются на этом канале, не переключаясь. Почему я с фултайма ушёл: не захотел одну жизнь жить, просиживая кресло. Удобное, денежное кресло было, кстати. Потерял в стабильности, однозначно, но ни о чём не жалею. Например, в горах этих я уже несколько жизней прожил. Несколько раз чуть не умер, конечно, но не помню мгновений прекраснее.

— А ты только горным туризмом живёшь? Давно хотела спросить.

— Не-а, есть кэшфлоу по старой работе, несколько мелких бизнесов. Но мало чо-то: дети подрастают, надо думать.

— Я где-то читала, что самые пронзительные экзистенциалисты получались из людей, получающих стабильное жалованье.

— Да, смешно.

— А чего бояться, пиши просто для себя.

— Мне кажется, это ремесло, в котором реализация происходит именно за счёт признания со стороны. Я на самом деле мало чего боюсь и более чем уверен, что я достаточно материалистичен, чтобы не заморачиваться настолько. Но страшно, врать не буду. Потому что это последняя жизнь.

— Мне, конечно, трудно понять. Я в бизнесе, ноги на земле стоят.

— Да я тоже не отрываюсь особо. Почему и начал коммерческие вещи писать-то.

— Ты котик. Котик с последней жизнью и грустными глазами. — Она тихо рассмеялась.

— Ты издеваешься?

— Нет, я, кстати, придумала тебе название.

— Эм-м, название? Как кличка. Уже обидно.

— Да, только не обижайся. Ты — мачо для битья.

— Уау, круто. Люблю такие словесные адаптации. Можно я использую как своё?

 

***

 

— Мне с тобой некомфортно.

— В смысле? Я думал, тебе хорошо со мной.

— Меня этот дисбаланс убивает.

— Господи, ты думаешь между людьми можно найти этот баланс? Сколько я живу, никогда его не ощущал. Всегда же кто-то больше отдаёт. Главное же, что людям хорошо вместе, разве нет?

— Вот именно, у меня такое ощущение, что я отдаю тебе очень много, но в ответ получаю равнодушие.

— Неправда. Мне кажется, ты переносишь в жизнь правила бизнеса своего, чтобы дебет с кредитом сходился.

— Ладно, не хочу об этом.

— Ты же знаешь, что нам нужно разговаривать. Я вот это точно знаю. Но заставлять тебя не буду. Объяснять, убеждать, придумывать — не буду. Я вот очень рациональный человек, и то знаю, что в отношениях очень важно отпустить всё на самотёк. И если ты вдруг решишь уйти, я тебя держать не буду. Но не потому что равнодушен, нет. Просто нет таких слов, которые могут держать вместе сильнее, чем вот эти вот серебряные нити, протянутые между людьми. Такие прочные и вместе с тем такие невообразимо хрупкие. Ты их видишь?

— Это всё слова.

— Окей, прости меня.

 

***

 

Окончательно она бросила меня по телефону. Просто сухо сказала, что больше так не может. Насторожился я где-то через две недели, когда она так и не объявилась.

Мои опасения по поводу неловких соседских столкновений на улице не оправдались. Она умело избегала контакта, и все мои возможные сценарии пылились в голове, готовые к использованию. Наконец, настал бы момент, когда ей нужно было бы заскочить в этот чёртов магазин. Она бы смущённо поздоровалась, я бы скупо кивнул, не произнеся ни слова. Вечером она бы позвонила в слезах, возмущаясь молчанию. Я бы виртуозно парировал. Слушай, не обязательно здороваться. Я пойму. Раз уж вычеркнула человека из жизни, просто проходи мимо. Будь последовательна, что ли. Она бы ещё больше расплакалась в трубку, что-то невнятно бормоча. Дальше моя фантазия выстраивала разные сценарии. Впрочем, во всех них я обнимал её и ласково называл «дурища ты, конечно».

Увы, дни проходили, ей по-прежнему не были нужны продукты. Интересно, в какой магазин она ходит? Может, переехала?

 

***

 

Прошёл месяц. Я неожиданно дописал книгу. Просто сел как-то утром и очнулся через несколько дней, держа в руках свою шуршащую страницами последнюю жизнь. Господи, как есть-то хочется, надо пойти купить чего-нибудь. Какой сегодня день недели? 

«Мы ищем моря, все отчаянно ищем моря». Эта фраза, непонятно откуда вылезшая, уже несколько дней крутилась в моей голове и никак не хотела ложиться на бумагу между тщательно выстроенными цитаделями строк и смыслов. Я стоял в очереди на кассе, сжимая в руках творог и хлеб. «Какими бы мы ни были уставшими, покрытыми потом, кровью и грязью, море примет нас и смоет все тревоги и грехи. Примет в свои ласковые объятия и убаюкает. Нас, бездомных собак, заглядывающих в глаза прохожим…» Нет, с собаками получается как-то вторично. «Того единственного моря, в которое вглядываешься с тревогой и надеждой, боишься его, хотя здесь, на пустынном берегу, ты — один только ты! — способен причинить вред самому себе. Ведь тонешь не из-за того, что упал в воду. А потому что решил остаться в глубине этих тёмных вод...» 

— Привет! У тебя новая авоська?

— Да.

— У меня есть сыр и вино. Вот. Хорошее вроде. Будешь?

— А у меня там котлетки уже готовы, наверное. И море примет нас?

— Что? Какое море? — Она рассмеялась своим серебристым смехом. Потом подхватила меня под руку, выдернула на улицу, освещённую вечерним солнцем улицу, где дворник неряшливо поднял столбы пыли, и нам нужно было как-то пройти сквозь эти пылинки, видные невооружённым взглядом и хаотично движущиеся.

Мы задерживаем дыхание и бежим.

И дворник смотрит виновато.