Песнь самому себе

Перевод с испанского Дмитрия Кузьмина

 

***

 

Туземцы зовут этот ветер, рождающий огнь, самумом:

о сколько стихий тут сошлось в едином пространстве!

 

От них я выучился дышать пульсом приливов

и бросаться в провалы между выдохами волны.

 

Я усвоил их способ охотиться на белого льва, властелина бесприютных пределов,

и убивать его, когда он пожирает их возвышенные ночные равнины.

 

И вот предо мной бескрайняя ящерица пустыни,

и я в ней ищу самум, потерянный поколениями предков.

 

Ради охоты на него я сжёг поля, пламеневшие маками,

и растворил зеленеющий мрамор островов

в благоухании молний.

 

И вот я нашёл его.

 

И он показал мне своё смарагдовое лицо,

заставив меня побледнеть до вечера моей жизни.

 

Вижу себя много лет спустя,

в последнюю отпущенную мне минуту: умоляю в слезах

о тёплом воздухе лета.

 

Из книги «В подземельях сумерек», 1999

 

 

***

 

Цель пути — забвение.

Я прибыл раньше.

Хорхе Луис Борхес

 

Это стихи о любви и смерти.

 

Расскажу в них, что я — головокружение,

разбитое сердце города,

распутный священник, предлагающий фиалки на́ зиму.

 

Напротив, ты — рана, не текущая кровью,

ночь быстрых звёзд, кромка самоубийства,

будь то высотное здание или длинный мост, словно тень от мачты.

 

Это стихи о любви и смерти.

 

Ты знаешь, когда я тебя пожираю, то оттягиваю твою кожу, отделяю от мышц, избавляюсь от крови, жую сухожилия, выедаю костный мозг из костей.

 

Я следую сладким изгибом твоего черепа и воображаю его неприступным, как шумерские города, опечаленные безлюдьем и проказой.

 

Ты знаешь, я осязаю тёплый пар твоей трепещущей плоти, растекающейся по моему тайному алтарю, я съем твоё тюлевое платье, испорченное червями, удерживающее твои закипающие кишки в тёмных изгибах моей утробы.

 

Ты знаешь, я буду любить тебя, пока ты не сгниёшь, воняя, в земной глубине.

 

Это стихи о любви и смерти.

 

И в тепловатом переборе твоих алчущих пальцев я про́клятая пустота, вечно блуждающая в отчаянной жажде тебя по столетиям поисков и приставаний.

 

Из книги «В подземельях сумерек», 1999

 

 

Ещё одна песнь самому себе

 

Словно осколок глиняный, взлетающий в воздух,

или кремень, чей удар пробуждает внезапное пламя,

                       так и я выживаю,

                                      укрывшись в этом бесконечном невольничьем бараке.

Иногда расправляю огромные крылья.

Взлетаю и парю среди зданий.

Чувствую себя настолько единственным и неповторимым.

А потом взрываюсь мощными оргазмами,

          выпрастывающими цветок из каждой моей по́ры,

                            выбрасываю из тела семя возлюбленное,

оплодотворяя воздух,

и он от меня рождает зефиры, и роковые бураны, и ошеломительные шквалы.

И во мне и вне меня торжествует анархия.

Это прекрасный плод, я его смакую неспешно,

великолепный дротик, который я напрягаю в руках, и он обездвиживает моё коварство.

 

                         Теперь я всё помню.                         

 

Из книги «Роза ветров», 2006

 

 

Метафора

 

Лишь тебя увижу, — уж я не в силах

Вымолвить слова.

Сапфо (перевод В. Вересаева)

 

Был один зимний день в Париже

 

                    когда

 

дождь кружил кругами вокруг меня.

 

         День этот — ты.

 

Из книги «Роза ветров», 2006

 

 

Дульсинея Тобосская

 

Буду тебе новой кожей.

Омар Лара

 

В винограднике твоих уст

каждый твой поцелуй — новое вино,

возлюбленная Дульсинея.

 

Тысячи дорог расходятся по бёдрам твоим, о моя столица.

Не достанет мне времени, чтобы пройти их все

в моём несчастливом странствии.

 

Но, приглядываясь к себе, не помню, из каких утр,

из каких рос мне пришлось измыслить тебя,

пока только меч и был моим несовершенным доводом

в постижении твоей чернопёрой шевелюры и белых сосков,

надёжно предающим меня безмолвной смерти забывания тебя

в земле языческой, какой стала теперь моя память.

 

Вечно страшусь, что в грёзе моей о тебе

тебя не будет со мной,

что, пленница моего любовного преклонения,

ты останешься лишь фантазией,

сыграешь со мной чудовищную шутку, прекрасная Дульсинея.

 

Или, хуже того, у тебя есть другой творец и хозяин,

говорят, однорукий какой-то, ни состоянья, ни чести,

странствующий, да, но отнюдь не рыцарь.

 

И пусть я осмеянный любовник,

путающий ветряные мельницы с великанами,

пытающийся коснуться тебя, пока ты скользишь себе просто так

водой по руслам ручьёв,

так что жажда тебя удержать в руках

заводит на мрачный путь,

коснуться тебя — невозможное дело,

ведь ты только слово, что вырвалось из моего горла,

охваченного одержимостью,

и, однако, стоит ворваться желанию,

как любая ветвь наполняется ветром,

и тогда я взываю к тебе руками,

обнимаю тебя глазами,

окликаю тебя тайным голосом моей крови,

играючи меня проклинающим, о моя Госпожа.

 

Из книги «Зловредное отсутствие тебя», 2019