Лето с Моисеем

Когда нас выгрузили на полустанке и мама крикнула:

—  Всё, дальше сами!

Мы с Денисом стояли с рюкзаками, как два туриста-первопроходца.

— Главное — не потеряйся, — буркнул он.

Я кивнул, но знал: потеряется не кто-то из нас. Потеряется Моисей. Он всегда так делает.

 

***

 

Это лето обещало быть жарким. Даже в тени — почти тридцать градусов. Так папа говорил, щурясь в окно.

Денис опять спорил с родителями.

— Да не хочу я в вашу эту деревню! — упирался он. — Что я там не видел?

— Интересно, — парировала мама, — и куда же это мы хотим?

Её вопрос был риторическим. Куда именно мы «хотим» — уже решили без нас.

Мне нравилось у тёти Марины. Она добрая и любит животных. У неё дома две кошки — Маруся и Жанна. Странные, конечно. Не играются, не мурлыкают, всё больше лежат на солнышке или пьют молоко. А вот бы у тёти была собака. Я бы с ней гулял каждый день!

Мы с Денисом — а он мой старший брат — не раз просили завести собаку. Но родители в этом были непоколебимы. У отца аллергия, а у мамы — «порядок в доме».

Вот и скучно дома. А у тёти Марины — никаких уроков, никаких замечаний в дневнике, никакой географички с глазами, как у совы, и, главное, никакого ремня, которым отец обязательно всыплет за двойку. Только кошки. Хоть и не особо дружелюбные.

— Да он уже большой! — Это Денис про меня. — Ему двенадцать!

— Он твой младший брат, — вмешался папа, — за ним нужно присматривать.

— Я в его возрасте один ездил к тёте Марине! — закричал Денис так, будто в последний раз.

Ему четырнадцать. Он уже «тусуется» со старшеклассниками, держит в кармане пачку сигарет и думает, что взрослый. Если родители узнают — ой-ой!

А мне — двенадцать. Только закончил пятый класс. Поездки к тёте Марине — наша семейная традиция. Началась с Дениса. Его стали отправлять туда ещё до моего рождения.

Прошлым летом всё пошло не по плану: дядя Гриша заболел, и нас оставили в городе.

Всё лето я рисовал в тетрадке. Люблю рисовать. В школе мне скучно, а вот рисунки у меня — лучше всех. Даже Дениса рисовал как-то. Правда, ему не понравилось.

Как бы ни упирался Денис, поездка оставалась в силе. В конце он только громко выдохнул и с грохотом пошёл собирать рюкзак. Внутрь полетели шорты, носки и его плеер. Настоящий, с экранчиком и кнопками. Я мечтал о таком в прошлом году. Но тогда родители решили подарить его Денису на Новый год. Чтобы  мне  не  было  обидно,  мне  вручили  электронную «рисовалку». Не помню, как она называется. Что-то там с иностранной подписью. Но мне всё равно больше нравится рисовать простым карандашом. В тетрадке. Это быстрее. И, как мне кажется, живее.

Денис собрался. Я собрался. Мы поехали.

 

***

 

Тётя Марина встретила нас на вокзале. Она была в шляпе с цветами и в льняном платье до пят. Я всегда удивлялся, как в такой жаре она остаётся весёлой и пахнет пирогами.

— Ну, здравствуйте, туристы! — сказала она, крепко обняв сначала меня, потом Дениса, хотя он уже почти с неё ростом.

Тётя Марина — младшая сестра папы. Добрая, не больше сорока пяти лет, всегда улыбается. Говорят, раньше она была медсестрой в городе, но потом уехала в деревню — за тишиной и воздухом. А ещё — за Гришей.

Дядя Гриша, её муж, был когда-то военным. Про него много не расскажешь. Он молчаливый, хромает на левую ногу и по утрам разводит руками хлеб и колбасу на ровные кусочки, как будто это строевая подготовка.

В их доме было уютно. 

Как только я открыл дверь в одну из комнат, на меня посмотрело существо. Из-под кровати торчал нос, потом показалась морда. Его глазки сверкали азартными огоньками, а уши стояли торчком, словно антенны. Тёмно-серая шерсть переливалась в солнечном свете, пробивавшемся сквозь занавески. Это был он. Моисей.

Тётя Марина улыбнулась:

— Знакомьтесь. Это Моисей. Наш главный шалопай.

Собака, что мне была чуть по колено, осторожно вышла из-под кровати и принюхалась ко мне. Взгляд — недоверчивый, но живой. Хвост сначала затаился, а потом вдруг резко зашевелился, как будто моторчик завёлся.

— Он у нас с характером, — сказала тётя. — Зимой сам пришёл. В сугробе валялся, едва дышал. Худой был, как ветка. Я его на кухне отогревала.

— А имя? — спросил я, улыбаясь.

— Ну… как-то он так глянул на Гришу, — хмыкнула тётя, — будто говорит: «Ведите меня». Вот и стал Моисеем. Ведущим и ведомым.

Я опустился на корточки. Моисей подошёл ближе. Понюхал мои руки, ткнулся носом в колено. Словно решил: «Сгодится».

Так и началась наша дружба.

 

***

 

Про вай-фай Денис спрашивать не стал, но перспектива сидеть без интернета его не радовала. Он решил сходить на речку. Было тепло. На небе ни тучки. Я хотел пойти с ним.

— Ты же и плавать не умеешь! — напомнил мне Денис, не забывая о роли старшего брата. — Утонешь, а мне потом ремня? Нет уж. Сиди дома. 

Вот Моисей и пришёл ко мне в комнату, пока я разбирал вещи. Он обнюхивал всё, что я доставал из сумки. Особое внимание он уделил моей тетрадке.

— Тоже любишь рисовать? — спросил я, будто разговаривал с человеком.

А что? Имя у него говорящее. Да и как тётя Марина с ним разговаривает — я слышал. Не как с щенком. Как со взрослым.

Моисей посмотрел на меня с подозрением. Глаза у него прищурились, и мне показалось, будто в них мелькнуло сомнение. Или даже лёгкое недоверие. «Думаешь, я не умею? — читалось в этом взгляде. —  И что, что у меня лапки?» 

Я улыбнулся.

— Ладно-ладно, не обижайся, — сказал я. — Просто… если бы ты умел рисовать, это была бы крутая история.

Моисей фыркнул. Настоящее собачье «пф!». Потом развернулся и ушёл к двери, задрав хвост. Но перед тем как выйти, он всё же остановился. Оглянулся. В его глазах теперь было другое выражение — будто он говорил: «Пойдём. Покажу тебе, как тут всё устроено».

 

***

  

Пока Денис плавал, мы с Моисеем изучали двор. Я знал тут каждый закуток. Он, видимо тоже освоился.

У тёти Марины из хозяйства, кроме кошек, были ещё две курицы и коза Настя. Именно коза. Души в ней не чаяли.

Молоко дядя Гриша продавал на рынке. И трактор водил.

Неведомой тропинкой Моисей вёл меня куда-то за собой. Он не только освоился, но, похоже,подстроил многие вещи здесь для своего удобства. Например, под забором был вырыт лаз. Аккуратно по его росту.

Мы прошли мимо сарая, откуда доносился глухой, металлический лязг. Там копался дядя Гриша — в футболке, с разводным ключом в одной руке и банкой гвоздей в другой. Он работал молча, сосредоточенно, будто чинил что-то важное и строго секретное.

По двору бегали куры. Точнее, они не просто бегали, они кудахтали с таким азартом, будто между ними шёл серьёзный спор:

— Я тебе говорю, это был ястреб!

— А я тебе говорю — просто воробей потолстел!

Я улыбнулся.

Моисей не реагировал на шум. Он гордо прошёл мимо птичьего базара, не обращая внимания на пернатых спорщиц. Видно было, кто здесь настоящий хозяин.

Тётя Марина позвала нас домой.

— Обедать! — крикнула она с крыльца. — Пока не остыло!

Хотя окрошка, как я знал, не могла остыть — она и так была холодной.

На обед была окрошка. Лёгкая, холодная, с хрустом огурцов, запахом укропа и лёгким привкусом горчицы. Я не всегда любил её, но в такую жару — самое то.

Моисей лакал что-то из своей миски. Судя по звукам, было вкусно. Он ел с такой серьёзностью, будто участвовал в кулинарном поединке. Я смотрел на него и думал: «А если бы у нас дома была собака… Я бы гулял с ней каждый вечер. Кормил бы сам. Даже убирал за ней во дворе. Обещал бы не ныть и не просить ничего ещё. Она бы сидела у моей кровати и ждала, пока я сделаю уроки. А может, и не ждала бы — просто лежала рядом, потому что ей со мной хорошо». Но у нас собаки не было. И не будет. Отец говорил — аллергия. Мама — «волосы по всему дому».  

Я вздохнул. Моисей поднял на меня глаза, будто почувствовал.

— Тебе повезло, — сказал я ему шёпотом.

Он фыркнул и продолжил есть.

Денис вернулся под вечер. Он успел встретиться с ребятами — деревенскими. У них всегда было чем заняться: то строили шалаш, то катались на великах до самой речки, то что-то поджигали за сараями. Меня с собой не брали. Да я и не просился особо. Один раз сказал: «Можно с вами?», и Денис, не глядя, ответил: «Потом». А «потом» почему-то всегда значит «никогда». 

Тётя Марина была не такая, как моя мама. Она не ругалась на Дениса, если он собирался уйти гулять без меня. Не останавливала его у двери, не говорила строгим голосом: «Ты же старший!» Она только посмотрела ему вслед, вздохнула и сказала:

— Ну что ж… Все мы были старшими. Все мы когда-то уходили.

Я сидел в кухне с кружкой чая и слушал, как за окном лают собаки. Где-то внизу, у миски, Моисей доедал ужин. Он не уходил. Он был рядом.

— Ну и пусть, — сказал я ему.

Он перестал жевать и посмотрел на меня. Долго. А потом медленно подошёл, улёгся у моих ног, положил морду мне на тапок. Как будто говорил: «Пусть они идут. У нас с тобой — свои дела».

Кошек он тоже построил. Не трогали его ни Маруся, ни Жанна. 

 

***

 

Утро началось по-деревенски. Тётя Марина уже что-то готовила у плиты, хотя на часах было шесть утра.

Денис вообще не хотел вставать с постели, но манящие запахи еды всё-таки подняли его с кровати. Я тоже, не до конца проснувшись, топал по лестнице вниз.

Дом у тёти и дяди был двухэтажный. На первом этаже были кухня, зал, ванная комната и туалет. Наверху было пару комнат и туалет.

Деревня на самом деле была не совсем деревней — скорее посёлком городского типа. Но район, где стоял дом тёти с дядей, напоминал настоящую окраину: редкие дома, палисадники, ухабы на дороге и запах свежескошенной травы.

Мы сидели за обеденным столом. В доме было спокойно. Только Моисея нигде не было видно. Я начал тревожиться — он обычно крутился где-то рядом, особенно когда пахло едой. Но взрослые вели себя как ни в чём не бывало, и я тоже постарался не подать виду. Наверное, просто ушёл по своим делам. Как и всегда.

К обеду тётя Марина начала понемногу нервничать. Она старалась держаться, делала вид, что всё в порядке, но я видел, как она выглядывает в окно чуть дольше, чем обычно, как задумчиво вертит в руках полотенце.

К вечеру уже и дядя Гриша подключился. Он взял фонарик и ушёл обходить округу, заглядывая под заборы, в кусты вдоль дороги.

Моисея всё не было. Я представлял, как он, по привычке, вылез через свой тайный лаз под старым забором и побежал по деревне. Может, его что-то заинтересовало. Или кто-то. Может, он встретил других собак и увязался за ними. Бывают же друзья и у собак. Как Денис — пошёл к деревенским ребятам, и его уже не было весь день. Никто особенно не волновался, потому что знали — он просто где-то с друзьями. А вдруг и Моисей тоже?

Но его нигде не было. Может, если бы собаки умели разговаривать, мы бы могли спросить у бродяг, не видели ли они такого маленького, тёмно-серого щенка. Но они не ответят. 

Мы бродили уже по другим улицам и переулкам. Фонарики выхватывали из темноты то ржавый забор, то чей-то брошенный велосипед, то испуганную кошку. Моисея нигде не было.

Тётя Марина больше не пыталась сдерживаться — её глаза были полны слёз, а голос сорвался на шёпот.

— Моисей… Моисей, вернись… — Она всё повторяла, словно это могло изменить что-то.

Я шёл рядом, чувствуя в горле ком. У меня было ощущение, будто мы заблудились не только во дворах, но и внутри чего-то страшного, где даже взрослые теряются.

Про лаз во дворе они и не знали. Я должен был сказать им об этом сразу. Но не сказал. 

Беглец нашёлся через час. Когда мы уже еле держались на ногах, когда тётя Марина устала даже плакать, а дядя Гриша в сердцах хлопнул фонариком о забор — он просто сидел там. Как ни в чём не бывало. Под забором. Под нашим забором. На том самом месте, где всегда устраивался днём, когда жара спадала.

Мы возвращались, опустив головы, решив начать всё заново наутро — и тут услышали тихий, почти ленивый вздох. Моисей. Он приподнял морду, зевнул и посмотрел на нас так, будто удивлялся: что вы, собственно, так взволнованы? 

Тётя Марина бросилась к нему первой — не ругала, не кричала, просто села рядом и обняла его за шею.

— Ну ты и гад… — шептала она, уткнувшись в его шерсть.

Моисей виновато лизнул ей руку. И всё стало как прежде. Почти. 

Лаз перекрыл дядя Гриша хорошим куском железа. Моисей не одобрил этого. Даже смотрел на меня как на предателя.

 

***

 

Своенравность Моисея проявлялась с первых дней. Дядя Гриша сподобил ему что-то вроде лежанки в зале, но Моисей раз за разом ложился на диван. Спал он то там, то в кровати у своих новых родителей. Суровый взгляд моего дяди не сильно менял ситуацию. Лежанка так и осталась в углу — гордым памятником первой победы Моисея.

Так и в остальном он вёл себя по-своему. Не любил, когда им командовали. Особенно — громко и с нажимом.

— Сидеть, — говорит ему дядя Гриша, строго, как умеет только он.

Моисей посмотрел на него. Не с вызовом, скорее с терпением. Как на человека, которому уже много раз объясняли, но он всё равно не понял. Потом фыркнул, повернулся и улёгся… спиной. Не сидеть, а полулежать, будто  намекая: «Вот вам, пожалуйста, компромисс».

— Упрямец, — буркнул дядя, — характер у него, как у тёщи моей был.

Но в голосе уже не было злости. Только уважение.

Пёс был не просто собакой. Он был с характером. Но один атрибут несвободы у него всё же появился. Это был поводок. Больше не убежишь.

Денис сидел на кровати, когда я влетел в комнату. А влетел я не просто так: в окно залетел шмель. Огромный, мохнатый, и, судя по звуку, явно недружелюбный.

— Что случилось? — Сначала Денис уставился на меня во все глаза. Но, когда понял в чём дело, рассмеялся. — Шмель? Серьёзно? Он же не кусается! Ты что, трусишка?

— Вовсе нет, — смутился я, чувствуя, как заливает уши.

— А я говорю — да! — Денису было не остановиться. Он хохотал, хлопая себя по коленям.

Я надулся, но внутри уже улыбался. Даже если мы оба смеялись надо мной — смех был заразительный. В конце концов, и я не выдержал — прыснул, захохотал в голос. Денис всегда умел развеселить. Этим он был в отца. Смелым тоже. А я боялся. Шмеля боялся. Двойку домой принести — боялся. Денис, вон, курить начал, даже не боясь отца. Я бы так не смог.

— Ну, пойдем, выдворим этого нелегала из твоей комнаты, — шутил Денис, вставая с кровати.

Я знал, что хочу быть таким же. Как мой брат.

 

*** 

 

Вскоре мы узнали, куда же бегал наш Моисей. Его вылазка была романтичным поступком, что он совершил ради своей возлюбленной. Возлюбленная была, мягко говоря, выше него ростом, но сердцу и хвосту не прикажешь. Полюбилась ему соседка породы алабай.

Несостоятельность пары отметил дядя Гриша.

— Да она же одной лапой тебя раздавит, если что не так сделаешь, дурень, — в шутку повторял он.

Но Моисею было всё равно. «Видали и похуже, ничего, не сломаюсь», — словно отвечал он взглядом своему отцу.

Что же теперь, жену по росту искать? А как же высокая материя? Любовь?

Нет. Моисей всё делал по-своему.

С Денисом тоже случилась летняя лихорадка. Я краем глаза заметил, как он у забора стоял с какой-то девочкой и тихонько хихикал. Девочка была курносой, с голубыми глазами, а её смех звенел звонко-звонко — словно колокольчики. Мне казалось, что смотрела она на него как наш Моисей на соседку. И Денис краснел. А я рисовал картинку в «клеточках» тетрадного листа.

Моисей гулял на поводке. Но сердце волка не пристегнёшь даже цепью.

Алабай всё понимала. Свидания стали реже. А у Дениса чаще. Бегал даже поздно вечером из дому, да всё к той же голубоглазой. 

Скоро день рождения тёти Марины…

 

***

 

За несколько дней до этого праздника, я захотел сделать своей тёте по-настоящему хороший подарок. Я спросил у дяди Гриши, нет ли у него ватмана и красок.

В его сарае было всё. Ну или почти всё. Краску мне купили на рынке. Ватман там же.

Целый час я бился с акварелью. Она упрямо не хотела ложиться ровно.

Моисей наблюдал внимательно, но взгляд у него был осуждающий — как у настоящего художника. Будто говорил: «Я бы вот это совсем по-другому нарисовал. И зачем тебе этот бледно-зелёный?»

— Лучше не мешай! — буркнул я в сторону Моисея. — Я и сам вижу, что плохо выходит.

Я ведь не художник. Я просто мальчик.

Лишь спустя ещё пару часов на холсте ровными оттенками заиграла наша семья вместе с дядей и тётей на фоне сада. По-крайней мере, так виделось мне. Моему же коллеге картина совсем не понравилась. Он перешёл от слов к действиям.

— Не трогай хвостом! — крикнул я, но было поздно.

Моисей размазал зелёную краску по всему полу, прежде чем с разбега прыгнул на ватман. Лапы у него были фиолетовые, а нос — в блестящей серебряной краске.

К обеду у нас была картина: деревья, солнце и огромная коричневая лапа прямо по центру. Прямо где вся наша семья.

— Это твоя, — сказал я. — А это моя.

Тётя Марина заплакала, когда увидела. Наверное, от счастья. Но убираться пришлось долго.

На сам день рождения дядя Гриша принёс огромный букет цветов и жарил шашлыки во дворе. Мы с Денисом кидались друг в друга упавшими с дерева яблоками. Игрались. Или дурачились.

После обеда мы вдвоём повели Моисея на прогулку. К поводку он уже привык и больше не упирался. Но вел он всё равно себя сам, а мы просто шли за ним, будто на привязи у собаки, а не наоборот.

Пара друзей у него была. Стоило им завидеть Моисея издалека, сразу спешили навстречу, радостно обнюхивали, словно передавали срочные новости о напряжённой обстановке в их собачьем государстве. «Да я и сам вижу, намордника не хватает!» — отшутился бы Моисей, если бы умел говорить. А некоторых он просто игнорировал. Те лезли знакомиться, тыкались носами, а он стоял гордо и неподвижно. Не нравились, может, они ему. Не его круг общения.

Удивительный летний мир раскрывался перед нами во всей своей живой палитре. Такие краски не передашь ни акварелью, ни даже гуашью — слишком всё было настоящее, тёплое, пахнущее. Улочки дышали свежестью загородной жизни — особой, ни на что не похожей, далёкой от привычного понимания.

Мне нравилось держать поводок и гулять с собакой. Сбывшаяся мечта — простая, но настоящая.

Денис тоже был доволен: вырвался на волю, можно и погулять, и покурить без лишних вопросов.

В паре метров от нас внезапно возникла большая собака. Без поводка. И, похоже, без хозяина. Моисей застыл, как вкопанный. Но лишь на секунду. Уже в следующий миг он сорвался с места — его пронзительный, почти сердитый лай хлестнул прямо в сторону чужого пса. Я с трудом держал его. Сколько прыти было в этом комочке шерсти.

— Гляди, не щенок, а настоящая бойцовская собака, — усмехнулся Денис. В его взгляде, как и в моём, мелькнула тревога, хоть он и пытался её скрыть. — Держи покрепче, а то ещё глотку ему перегрызёт, — добавил он с шутливой серьёзностью.

Мне было совсем не до смеха. Моисей натягивал поводок так, что едва не вырывал мне руки. Бесстрашный пёс — хоть сейчас в бой.

Собака, что проходила мимо, оказалась овчаркой. Она лишь бросила взгляд на Моисея и спокойно пошла дальше, под его победный, звонкий лай.

— Да, — протянул Денис, — за такого нестрашно. С ним хоть завтра в поход.

Вернувшись с прогулки и, видимо, не до конца удовлетворившись своей «победой», Моисей с яростью трепал зубами свою любимую игрушку. Это было что-то старое и мягкое — то ли птица, то ли обезьянка, сказать точно было невозможно. Похоже, игрушка осталась ещё с тех времён, когда в доме жил сын тёти Марины. Он был старше нас и уже давно женился. А вот его игрушка — осталась. И, похоже, нашла нового хозяина.

 

***

 

Кошки тёти Марины жили сами по себе. Погладить одну из них — это было как поймать радугу: редкая, почти недостижимая роскошь. А Моисей, не ведая субординации, при каждой возможности громко гавкал и дёргал их за хвост — беспардонно и с удовольствием. Тем не менее к новому, чересчур наглому жильцу кошки относились с удивительным снисхождением. Будто понимали — щенок. Пусть побесится. 

К тёте Марине зашла соседка, и они пили чай на кухне. Денис снова ушёл к своим друзьям. Нам с Моисеем осталась одна участь — рисовать. Он вырисовывал что-то в своём собачьем воображении, глядя, как я набрасываю карандашом в тетрадке его портрет.

— Да не ёрзай ты! — ворчал я, как настоящий художник, когда Моисей тянулся полизать себе бок или перекладывался поудобнее.

Он вздыхал, но терпел. Почти как натурщик.

— Вот когда я вырасту и стану художником… — сказал я важно. — Знаешь, сколько будет стоить твоя морда на этом листке бумаги? Целое состояние!

Мечта стать художником пришла внезапно. Я нарисовал маме букет цветов — акварелью на листке из старой тетради. Отец посмотрел, усмехнулся:

— А что, удобно. И не надо на цветы тратиться.

Но в глазах у него была не насмешка, а что-то другое — настоящее. Он действительно оценил.

Тётя Марина тоже оценила наш с Моисеем подарок. Рисунок висел в зале — гордо, прямо на стене, поверх цветастых обоев. На нём — зелёный сад и отпечаток широкой, пятнистой лапы. Как подпись. Или печать признания: да, мы старались вместе.

Вечером пришёл дядя Гриша и позвал меня с собой в сарай. Ему нужна была помощь — прибраться, разобрать завалы. Там, среди старого хлама, блестели инструменты. Как золото в пыли. Между полок стояли ржавые банки, доверху набитые гвоздями. Почти такие же были у отца в шкафу.

Дядя снял с крюка тяжёлый молоток и кивнул мне:

— Будешь мужчиной — начни с простого.

Он подал дощечку и показал, как держать гвоздь, чтобы не отбить себе пальцы. Потом — как ударять точно, не по рукам, а в цель.

Я попробовал. Сначала гвоздь падал, потом гнулся. А потом вошёл, как будто сам.

Дядя ничего не сказал, но кивнул. Он вообще не был многословен. Всё важное у него — в жестах, взгляде и коротком «ну».

После короткого урока мы заперли сарай и пошли домой.

Моисей лежал у выхода, как часовой, и терпеливо ждал своей очереди. Лапы вытянуты вперёд, морда — на полу, будто он знал, что без него день ещё не закончился.

Дядя Гриша пристегнул поводок и, не говоря ни слова, шагнул за порог. Моисей встал, встряхнулся и пошёл рядом — гордо, будто не просто шёл гулять, а отправлялся в новое важное дело.

Так они и ушли — в тишину вечера, в свои неведомые приключения. Но Моисей обязательно о них расскажет.

 

***

 

Пыльные резиновые сапоги блестели на солнце — на наших с Денисом ногах они казались чуть ли не бронёй. Тётя Марина велела помочь в огороде.

Денис орудовал лопатой, как взрослый, — деловито, с раскачкой, будто копал не грядку, а шахту. Я таскал тяжёлую лейку — полную, шатающуюся, будто с характером. Каждое ведро воды давалось как маленький подвиг.

Земля была тёплой, рыхлой, пахла летом и чем-то настоящим. Мы трудились молча, но это молчание не тяготило. Просто каждый был занят своим делом, как будто умел это с детства.

Моисей сновал туда-сюда, будто контролируя весь процесс. Он бегал между грядками, заглядывал в вёдра, обнюхивал лопаты и тщательно следил, чтобы никто не бездельничал. Настоящий директор на субботнике — только без галстука, но с хвостом. Иногда он останавливался в тени кустов, присаживался на задние лапы и наблюдал за нами с таким видом, будто принимал работу. А потом снова вскакивал и мчался куда-то, разгоняя кур и поднимая клубы пыли.

Тётя Марина лишь одобрительно поглаживала Моисея, попадись он ей где под руку.

Раскапывая очередную ямку, Денис вдруг резко остановился. Лопата звякнула — не о камень, не о корень, а о что-то плотное, чужеродное.

— Я, кажется… — пробормотал он и наклонился ближе, — я, кажется, клад нашёл.

Мы оба переглянулись. Моисей тут же подскочил, заволновался, начал обнюхивать землю. Из-под рыхлой земли показались краешки чего-то деревянного. Шкатулка. Моисей обнюхал шкатулку со всех сторон, тщательно, не спеша, будто был специалистом по старинным сокровищам. Потом фыркнул, чихнул от пыли и, видно, решив, что это не бомба и не еда, одобрительно отошёл назад, предоставив нам поле для действий.

К нам подошла тётя Марина. Сняла перчатки, присела на корточки:

— Ну, показывайте, что вы там накопали.

Мы с Денисом переглянулись, и, будто по команде, взялись за крышку. Шкатулка не поддавалась сразу — дерево вздулось от времени, петли поросли ржавчиной. Но в конце концов она открылась, скрипнув так, что даже Моисей настороженно поднял уши.

Клад оказался сокровищем. И даже большим, чем мы могли ожидать. Внутри, аккуратно сложенные, лежали детские пожитки — трогательная коллекция прошлого. Это были вещи нашего двоюродного брата, который жил здесь когда-то, а теперь давно уехал. Старые вкладыши от жвачек, помятая пачка «Love Is…» с засохшим запахом клубники, браслет из разноцветных бусинок, где не хватало пары — наверное, подарен кем-то важным. А ещё — блокнотик. Потёртый, с отклеившимся уголком обложки. Мы открыли его осторожно, будто боялись спугнуть призрак детства. На первых страницах были записаны стишки — корявыми, но старательными буквами. Детский почерк. Ровные строчки. Иногда с исправлениями, зачёркнутыми словами и смешными подписями на полях.

Денис откопал детство сына нашей тёти, что аккуратно вместилось в небольшую шкатулку.

Моисей громко залаял. Пришёл дядя Гриша.

Вечером они сидели за столом и читали стишки из старого блокнота, смеясь до слёз.

— Ну и фантазия у него была, — качала головой тётя Марина, не отрывая глаз от страницы.

— Какой бы поэт из него вышел, — усмехнулся дядя Гриша.

Они смеялись звонко, по-доброму. В каждом кривом рифмованном стихе слышался голос их сына — маленького, забавного, живого. И в этом смехе было не только веселье, но и что-то трогательное, будто время на минуту остановилось и пустило их заглянуть в прошлое.

 

***

 

В первый раз Денис взял меня с собой на речку.

Он был не один — с ним была вся его компашка, шумная, босоногая, вечно смеющаяся. Среди них — та самая голубоглазая девочка. Она сидела на берегу и не сводила с него глаз, пока Денис нырял и с шумом выныривал, как дельфин. Вода блестела на его плечах, волосы липли ко лбу, а он смеялся так, будто был главным героем какого-то летнего фильма. 

Я стоял по колено в воде, наблюдая за ними. 

Вот оно — лето.

Заходить в воду дальше определённой черты мне строго запрещал Денис. Он был моим старшим братом и следил за мной, даже когда увлекался игрой со своими друзьями. Все они были старше и заметно выше меня.

Чтобы мне не было скучно, мы взяли с собой Моисея. До этого он никогда не бывал на речке. Воду он обнюхивал с настороженностью, будто что-то подозревал. Бегал по берегу, оставляя следы на мокром песке, но к самой речке не подходил. Похоже, боялся — как и я. 

Я твёрдо решил: когда-нибудь обязательно стану таким же, как мой брат. 

В тот вечер его друзья жарили картошку на палках у костра. Запах был сказочный — дымный, с хрустящей корочкой.

Моисей тоже устроился возле костра — жевал картошку с таким аппетитом, будто это был праздничный ужин. Его зубы щёлкали от удовольствия, заглушая разговоры.

 

***

 

Утро у нас началось с настоящего погрома. Шалопай Моисей, проснувшись в прекрасном расположении духа, отправился на осмотр владений — и устроил переполох на грядках. Видимо, творение тёти Марины показалось ему недостаточно вдохновляющим. Он принялся азартно разрывать аккуратные ряды морковки и петрушки, словно искал сокровища. А вот закапывать обратно, конечно же, не стал — не по статусу. Царские лапы — не для чёрной работы.

Тётя Марина только охала да ахала, глядя на раскуроченные грядки, поминая Моисея словами, которые я прежде слышал разве что от отца, когда он говорил с коллегами по телефону. Повторять их мне не стоит — я ещё маленький. Но злости в её голосе не было. Скорее что-то материнское. Как будто и ворчала, и жалела одновременно. Моисей был её сорванец, и что бы он ни натворил — оставался любимым. 

Дядя Гриша помогал ей, чем мог.

Сегодня было особенно жарко. 

Через неделю мне наконец починили старый велосипед — тот самый, на котором когда-то катался сын тёти Марины. Скрипучий, но бодрый, словно пережил не одно лето приключений. А спереди, на руле, появилась корзинка — аккуратно и надёжно прикрученная умелыми руками дяди Гриши. Она стала троном для Моисея — моего верного спутника. Он восседал там, как капитан, глядящий вперёд, а я крутил педали, будто вёз нас в большое путешествие. 

Ехали мы на речку. 

Она была неглубокой — не больше трёх метров. В ширину, может, метров пять. Примерно. Я был маленького роста, так что зайти далеко в неё мне не светило.

Солнце палило беспощадно, превращаясь в белое пятно, расплывшееся в небе. 

Моисей насторожился — что-то учуял. Вокруг его морды кружили бабочки. Они садились прямо на него, и он огрызался, показывая, кто здесь главный. Но бабочкам было всё равно — они лишь вспархивали, ускользая от его зубов, и снова возвращались, усаживаясь ему на нос. Щекотали, заставляя Моисея вертеть мордой, чихать и фыркать. 

Я подошёл ближе к воде. Течение было слабым — если пустить бумажный кораблик, он только слегка бы скользил по поверхности. Волны набегали неторопливо, маленькие, ленивые. Сняв шорты, я остался в одних плавках. Пора. Когда-то же надо начинать. 

Моисей насторожился. Он лежал в траве неподалёку от велосипеда, всё ещё сражаясь с назойливыми бабочками. Но теперь смотрел на меня. В этом взгляде было что-то взрослое, почти отцовское: «Давай. Только аккуратно. Я рядом. Ты уже большой». 

Я сделал шаг. Первые прикосновения воды пощекотали ноги. Она была прохладной, бодрящей. Я вошёл по пояс.

Это было очень глупо — ехать сюда одному, но Денис ушёл в кино со своей подружкой, а дядя Гриша на работе. 

Отец когда-то учил меня:

— Надо просто лечь на воду и довериться ей. Она сама понесёт. 

Но каждый раз, как только я отрывался пальцами от дна, страх охватывал всё тело — липкий, холодный, обволакивающий. Сейчас было то же самое. Я не смог перебороть его. 

Моисей всё так же лежал на своём месте. Не лаял, не скулил — просто смотрел. 

Я не отплыл. Не оттолкнулся. Страх оказался сильнее. Ну и ладно. Мама ведь тоже не особенно умела плавать. На сегодня хватит.

Я лёг на тёплый песок рядом с Моисеем и стал ждать, пока высохнут плавки. 

— В другой раз, — сказал я ему, как будто он был моим тренером или строгим учителем, способным принять поражение с пониманием. 

Он посмотрел на меня. Во взгляде было что-то почти человеческое: «Будет ещё день. Не переживай».

 

***

 

Утро началось спокойно. Тётя Марина ушла на рынок, дядя Гриша возился с мотором от лодки, а я решил полить огурцы. Мне доверили лейку — целое дело.

Моисей сначала ходил рядом, нюхал листья, потом улёгся между грядок, как сторож.

— Ты, главное, не трогай, — сказал я ему строго.

Он чихнул, будто согласился.

Я только отвернулся, чтобы наполнить лейку, как вдруг услышал странное чавканье. Обернулся — Моисей ел огурец. Прямо с грядки. Не один, а уже второй! Причём хрумкал так довольнo, будто всю жизнь только ими и питался. 

— Моисей!! — зашипел я. — Это ж урожай! На зиму!

Он даже не шелохнулся. Просто продолжил жевать, глядя на меня честными глазами. Потом встал, понюхал следующий огурец, фыркнул, видно, не понравился, и пошёл к малине. 

— Нет! Только не туда! — Я бросил лейку и побежал за ним.

До вечера мы вдвоём приводили грядки в порядок. Я — старательно ворошил землю, Моисей — с выражением полного одобрения лежал в тени, отрыгивая огурцом. 

Когда вернулась тётя Марина, она долго смотрела на аккуратно зализанные кусты.

— Странно, — сказала она, — здесь было больше огурцов…

Я промолчал. Моисей тоже. Он только громко зевнул и перевернулся набок, как ни в чём не бывало. 

Денис, вернувшись домой и выслушав мою историю, наклонился к Моисею, потрепал его по морде и рассмеялся:

— Ну ты и обжора!

 

***

 

Следующая моя поездка на речку уже была с Денисом.

Моисей восседал на своём троне — в корзинке велосипеда, — щурясь от встречного ветра и высунув язык, как настоящий король дороги.

Денис ехал впереди, но я не отставал. Хоть он и был старше, я старался держать темп. День снова выдался солнечный, как тогда.

— Если хочешь научиться плавать, — сказал Денис, стоя по колено в воде и скрестив руки на груди, — надо сначала лечь на воду.

Те же слова. Как у отца.

А я всё не плыл. Пока Денис держал меня в воде на руках, я ещё мог барахтаться, пуская брызги и цепляясь за иллюзорную уверенность. Но стоило ему отпустить — и я тут же начинал кричать, захлёбываясь страхом, и судорожно хватался за него.

— Ну и трусишка же ты, — ворчал брат, — как щенок в первый раз в луже.

Моисей лежал на берегу и лениво лизал себе бок. Ему уже не нужно было следить за мной — он знал: я в надёжных руках.

— Попробуй двигать руками в стороны, — говорил Денис, размахивая руками, как мельница, — вот так.

Я болтал руками и ногами, барахтался изо всех сил, но ничего не выходило. Страх сковывал, не давая телу слушаться.

Мы поняли: сегодня — опять не тот день.

На берегу Денис развернул фольгу — бутерброды с колбасой, что заботливо приготовила тётя Марина. Один сразу ушёл Моисею.

— Я мечтаю стать таким, как ты… и как папа, — сказал я, откусив, стараясь говорить уверенно.

Денис промолчал. Он был старший брат. Пример. Он всё понял, и этого было достаточно.

Вечером дядя Гриша снова ругался с телевизором. У нас дома давно была плазма, а его всё ещё устраивал старенький аналоговый ящик — тот самый, что подарили им с тётей Мариной на свадьбу. Только вот работал он теперь через раз: шипел, моргал и спорил с хозяином, как мог.

 

***

 

Однажды Моисей решил заявить о себе в округе. Он вырвался за калитку, пока тётя Марина выносила бельё, и исчез.

Мы нашли его у продуктового магазина — в компании местных собак. Он стоял в центре, гордо задрав хвост, а вокруг сидела разношёрстная шайка: пёс с обвисшими ушами, лохматая дворняга и крошечная такса с голосом, как у тракториста. Моисей что-то важно им лаял, как будто давал указания. Те внимательно слушали. Только чёрный кобель с белыми лапами время от времени фыркал, не соглашаясь.

— Что он им там рассказывает? — спросил я.

— Наверное, как в городе живётся, — сказал Денис. — Про колбасу и диван.

Таксу он, кстати, потом ещё провожал до самого её двора. Гавкнул ей напоследок и вернулся, как ни в чём не бывало — будто просто сходил за хлебом.

Вечером мы сидели на веранде и пили чай. Лёгкий ветерок приносил с собой запах лета — свежий, с ноткой мяты и ещё чего-то трудноуловимого, но очень родного. Сверчки начинали свой концерт где-то в траве. Да, всего в паре кварталов — пятиэтажки, магазины и асфальт. Но здесь, на краю — почти как в деревне. Просторно, тихо и хорошо. Так хорошо, что не хотелось говорить вслух.

Дядя Гриша встал из-за стола и поманил нас с Денисом. Мы, не задавая лишних вопросов, пошли за ним. Он открыл скрипучую дверь сарая, порылся в углу и вытащил большую, слегка пыльную резиновую лодку.

— Ну что, парни, — сказал он с прищуром, — хотите завтра со мной на рыбалку?

 

***

 

Речка тянулась дальше и впадала в небольшое озеро — тихое, окружённое камышами и усыпанное лилиями. Именно там мы и разбили лагерь. Палатка, лодка, кострище из камней — всё как полагается. Конечно, Моисей был с нами. Он обнюхал каждый угол, пометил куст и устроился у палатки, как настоящий охранник экспедиции. 

В нашей мужской компании было что-то лёгкое, спокойное и непринуждённое. Дядя Гриша закинул удочку, за ним — Денис. Мы устроились на берегу и молча стали ждать. 

Дядя Гриша показал, как правильно закидывать леску, чтобы случайно не поймать самого себя. Заодно вспомнил историю про одного своего приятеля, который однажды так ловко махнул удочкой, что чуть сам себя в воду не отправил.

Баек у дяди Гриши хватало. И именно здесь, на берегу, он становился куда разговорчивее, чем дома. Видимо, сказывались магия природы, рыбалки и мужского таинства — когда слова не обременяют, а лишь дополняют тишину.

Моисей бродил по берегу, аккуратно мочил лапки в воде. Время от времени тыкался носом в мелкую рыбёшку, что плескалась почти у самого берега. Вот и первый улов — крохотный, совсем маленький, но всё же настоящий трофей. Он гордо принёс его нам в зубах.

— Молодец, барбос, — одобрительна кивнул дядя Гриша, глядя на него, — семье с голоду умереть не дашь.

Я сидел неподалёку с маленькой удочкой и, как все, тихо ждал. Смотрел вдаль. Картина словно написанная кистью художника: зелёная гладь озера, бледно-голубое небо, украшенное парой пушистых облачков, и красивый узор камышей на горизонте. Лёгкий ветерок ласкал лицо и шуршал листвой.

Дядя Гриша с отцовским теплом поглядывал то на меня, то на Дениса. После обеда они уплыли на лодке собирать сети.

Наловив рыбы, мы отправились домой.

 

***

 

Моисей, наверное, хвастался, катаясь в корзинке спереди на моём велосипеде. Прохожие собаки только лаяли ему вслед, а посёлок жил своей неспешной жизнью.

Я ехал в «Универсам» за крышками и банками для тёти Марины. Ей постоянно чего-то не хватало для закаток. Лето уже подходило к концу, а она собиралась передать нашей семье аджику, варенье и маринованные огурцы — словно маленький кусочек лета в банках.

Попытки научиться плавать я не оставил, но успеха не добился — страх всё ещё мешал. Денис опустил руки. У него была своя жизнь. Он гулял с той девочкой — честно, я забыл её имя, но голубые глаза запомнил навсегда. Зато я нарисовал портрет Моисея. Его милая мордашка улыбалась с тетрадного листка. Я обвёл контуры фломастерами и заполнил фон — получилось славно. 

Моисей дружно шагал рядом со мной в магазине, словно чувствуя, что мы — команда. 

На следующих выходных мы должны были уезжать домой. Время пронеслось незаметно.

Денис собрал своих друзей на речке, чтобы отпраздновать этот последний день вместе. Было шумно и весело: смех, музыка, звонкие голоса, брызги воды. Все казались счастливыми, будто забыв о предстоящем расставании. 

Я брёл по берегу речки, погружённый в свои мысли. Осторожно зашёл по колено — холодная вода пробежала по ногам, вызывая приятные мурашки по всему телу. Сделал шаг глубже — вдруг неожиданно поскользнулся на камне и рухнул в воду. Хотя глубина была небольшой, меня охватил страх: под ногами будто не было дна. Паника сжала грудь, я начал барахтаться, пытаясь удержаться на плаву. С берега донеслись тревожные крики. Вдруг что-то схватило меня в воде и потащило вниз по течению. В панике я подумал, что это Денис. Но, открыв глаза, сжатыe от испуга, увидел — это был Моисей. Маленький дворняжка крепко вцепился зубами в мою футболку и изо всех сил тянул меня к берегу. Денис быстро подплыл и подхватил Моисея. Меня тоже вытянул за плечо. Я хлебнул воды, закашлялся, но страха во мне оказалось меньше, чем я ожидал. Вода будто несла меня сама, и я почти доверился ей — как качелям, что вот-вот перевернут, но не переворачивают. 

В этот вечер я перестал бояться воды.

 

***

 

Дядя Гриша упаковывал нам сумки, а тётя Марина всё вздыхала, мол, теперь увидимся только зимой. Иногда зимой родители и правда привозят нас к ним — на новогодние каникулы, с мандаринами, хлопушками и вечерними посиделками у печки.

Впереди — школа, строгая географичка и отцовский ремень. Но я не боюсь. Теперь у меня есть настоящий друг — Моисей. Смелый, хоть и мне по колено. А его взгляд пронзает тебя до самой глубины — в нём и отцовская мудрость, и шалопайская наглость.