Что я могу сказать миру как автор из Казахстана?

За многоэтажками нового микрорайона сразу начиналась степь. Иногда мелькали посёлки, но основную часть пути за окнами машины лежала она — бескрайняя степь, в которой не было вообще ничего, только горизонт и ещё более бесконечное небо. Однажды дед остановил машину возле одного из домов в посёлке, вместе с бабушкой они вышли что-то взять для пасеки. Нас было двое на заднем сидении «москвича» — я и моя двоюродная сестра Олеся. Сидеть в машине мы уже устали и шмыгнули следом за ворота дома, по виду ничем не отличавшегося от соседних. Посреди двора женщина в цветастом халате доставала горячие лепёшки из круглого отверстия странного сооружения, напоминавшего огромный перевёрнутый горшок. Мы застыли с широко раскрытыми глазами: никогда раньше не видели тандырную печь. От лепёшек исходил невероятный аромат сорванных с дерева яблок, только что вскрытых грецких орехов и ещё чего-то невообразимо вкусного. За сборами нас забыли покормить, и мы тянули воздух, почти как собаки. Просить или брать не смели: нам было уже лет по десять. Женщина улыбнулась, сложила лепёшку вчетверо и протянула нам. О, знаменитое восточное гостеприимство: гость обязательно должен уйти из дома с гостинцами, которым есть название — сарқыт. Лепёшка была чуть ли не метрового диаметра, тонкая, многослойная, она легко рвалась и таяла во рту. Она исчезла в наших голодных ртах, едва машина успела выехать из посёлка.

Каждую весну дед привозил пасеку на быструю, стекающую с гор реку Арысь. За ней шумели тугайные заросли — специфическая мини-экосистема, среднеазиатский аналог мангровых лесов. В тугаях водились змеи, фазаны, шакалы и камышовые коты. Вдоль берега, но не близко к реке, за тугаями, тянулись поля, на которые дед ходил переворачивать арбузы, чтобы они росли правильно круглыми, не были плоскими с той стороны, на которой лежали. Никто его не просил, и деньги ему за это не платили, по велению души он гармонизировал пространство как мог.

Недавно узнала, что я пью чай по-узбекски, как пьют его на юге Казахстана — заваривая в большом чайнике не сильно крепко, тяну его целый день небольшими порциями, без сахара, без молока. На западе Казахстана пьют чай по-другому: делают густым до красноты и подают горячим обязательно с молоком. Родители с запада или севера могут быть сильно против брака с представителем юга, не из-за чая — в менталитете разница тоже приличная. На юге традиционно проживало много узбеков, от них южане переняли часть обычаев, научились торговаться и шустрить.

Много позже я ехала с кладбища, на котором похоронены мои старшие родственники, за окном машины тянулась степь, типичная казахстанская степь, я видела её много раз по пути на пасеку, в горы, из Алматы в Шымкент и обратно. Кому-то вид показался бы скучным, а я вспоминала поездки с родными, разговоры, какие-то мелочи: если выйти, то можно натолкнуться на черепашку или спугнуть сусликов. В мае в степи цветут маки, в августе суховей гоняет перекати-поле.

Казахстанские степи приютили моих предков, которых депортировали в Казахстан. Дед у себя в огороде выращивал хурму и гранат: зимы в Шымкенте мягкие, почти без снега, с плюсовой температурой. И ничто не привязывает к земле больше, чем родные могилы.

Казахстан многообразен, на огромной территории раскинулись и горы, и леса, и моря, и пустыни. Для меня родной пейзаж — это степь. В ней много простора, она настраивает на определённое настроение наблюдателя. Степное время тягучее, оно не бежит, а сочится крупными каплями. Пусть суетятся другие, казахские герои обычно рассудительно-серьёзные, важные, одним словом — степенные. Степь на казахском языке — «дала». Великая степь — «Ұлы дала», звучит мягко, протяжно.

Выше степи только небо. Неслучайно верховным богом степняков был Тенгри — Великое синее Небо. Деревья — это ось мира. Примечательно, что тенгрианские ритуалы до сих сохранились. На ветви деревьев, растущих в сакральных местах, просто одиноко стоящих на горе или в пойме реки, повязывают кусочки ткани на удачу. Много таких деревьев с повязанными ленточками можно встретить в туристических местах вблизи городов. Для поминовения умерших до седьмого колена раздают шелпеки, ими могут быть любые лепёшки. Шелпек для казахов — это символ солнца.

Тюркские сказания  о прекрасных пери и могучих батырах легко укладываются на окружающий меня с детства пейзаж. Я питаю к ним нежную привязанность, реконструирую и вплетаю в полотно текстов. Героиня моего романа «Бурное» вспоминает легенду об Айше-биби, которую в детстве услышала от экскурсовода. У героини романа «Аниса» мать — библиотекарь, на пенсии собирает и пересказывает тюркские легенды, которых очень много, они недооценены и мало известны, работы в этом направлении — хлопковое поле.

Я пишу и о современных проблемах казахстанского общества. В рассказе «Отлов» случайно оказавшуюся за воротами своего дома собаку забирают государственные ветслужбы, в Казахстане — это дорога в один конец: если в течение трёх дней не придут хозяева, собаку умерщвляют. В моём рассказе собаку нашли, но система отлова столь беспощадна, что животное умирает. Это болезненный нарыв — жестокое отношение к животным, который необходимо вскрыть, чтобы поменять в корне.

Мой рассказ «Жанна и морфин» — о крайне низком уровне паллиативной медицины в Казахстане. Родные безнадёжных больных переживают глубокий стресс, связанный не только с медленным угасанием близкого человека, но и сложностью ухода. События Қаңтара для героини с умирающей матерью на руках становятся особенно тяжёлым испытанием. Это ещё и аллегорический образ родины, которую довели до протестного состояния.

Мои героини, как правило, — женщины, женщины современного Казахстана, их права по-прежнему ущемляются. Роман «Аниса» — о разведённой женщине с ребёнком, живущей с больной матерью. Подобных семей становится всё больше, разводы уже стали обычной практикой и ставят женщин на грань выживания, их зарплаты и надежды на карьерный рост традиционно ниже, чем у мужчин.

Ещё один рассказ — «Идеальная» — о глухонемой матери-одиночке, вынужденной зарабатывать на жизнь уборкой домов. Инвалиды в Казахстане предоставлены сами себе, пособия крайне низкие, специальной работы нет, а когда инвалид — женщина, её положение особенно уязвимо, она идеальная жертва, которая не может говорить. Моя героиня застаёт глухонемую домработницу на подоконнике, готовую шагнуть вниз с двадцатого этажа, причин для такого решения много.

Странно, конечно, что я довольно долго шла к пониманию того, что всё, что я могу сказать, — всё связано с  Казахстаном. Впрочем, рождённые в степных краях никогда не торопятся.