Назад

Третьего июня Копиркин вернулся в свой родной город Лоновое. Город этот был до костей провинциальный, серый и пустой. Главным событием городка за последние десять лет стало открытие небольшой пиццерии на втором этаже здания почты. Копиркин с деревянным лицом вышел из автобуса, преодолел площадь, парк, четыре перекрёстка, около парикмахерской свернул во двор и зашёл к себе в подъезд. Семье он ничего не сказал по поводу приезда, поэтому, когда он пять раз постучал в дверь, женский испуганный голос за этой самой дверью произнёс: «Кто?» Ответ последовал: «Я». Дверь мигом распахнулась, и мать Копиркина со слезами бросилась ему в объятья. Она расцеловала его щёки, глаза и лоб. Копиркин же стоял столбом, никак не реагируя на возникшие нежности.

— Ты почему не позвонил? Я бы колбасы купила и сварила суп. Боже мой, как я счастлива, — выла мать.

— Не знаю, — только ответил Копиркин.

— Красавчик, — улыбалась мать и трогала лицо Копиркина. 

— Пройду?

— Конечно, заходи. — Мать вытерла слёзы и пропустила Копиркина в квартиру. 

Квартира пахла шерстяным пледом и жареным маслом. Копиркин положил на пол сумку, разулся и прошёл на кухню. Там он выпил воды, вымыл руки. Мать стояла рядом, пристально смотря на сына влажными глазами.

 — Взял отпуск? — неровно, опасаясь сказать что-нибудь не то, проговорила мать.

— Я уволился.

— Как?

— Так вот.

— И что же теперь, дорогой? — Мать держалась за грудь.

— Что теперь? Да ничего.

— Случилось что-то?

— Нет. — Копиркин вытер руки о джинсы.

— Просто так и уволился?

— Просто так.

— О-о-х. — Мать неровно выдохнула. — Как ты без работы, дорогой? 

— Нормально. Устал я. — Копиркин повернулся к матери спиной и пошёл дальше, в свою детскую комнату.

Комната Копиркина за время его отсутствия почти что не переменилась. Кровать стояла на том же самом месте. Синие обои слегка отходили у швов. На столе стоял монитор и процессор с вытащенным сидиромом. Над столом же продолжала висеть книжная полка с теми же самыми книгами, которые находились там лет так уже пятнадцать: Жюль Верн, Артур Конан Дойль, учебник английского языка за пятый класс, книги о динозаврах, несколько задачников по математике, «50 увлекательных фактов из истории Римской Империи». Копиркин огляделся, нижняя губа поджалась, пальцы схватили ухо. Тут вслед за Копиркиным ворвалась мать, держа сумку сына. 

— Вот твои вещи, дорогой. — Она поставила сумку около кровати. — Надо застелить постель. Сейчас принесу чистое бельё.

— Это необязательно.

— Обязательно.

Мать суетилась, смотрела по сторонам, будто хотела найти какой-то очень важный предмет, но предмета этого не было. Она вскидывала руки, хваталась за взъерошенную голову, рот был широко открыт.

— Сейчас, сейчас. — Мать с этими словами выбежала за дверь.

Копиркин лёг на кровать. От старого покрывала поднялся острый собачий запах. Копиркин никак на эту вонь не отреагировал. Он повернулся набок, поджал колени и закрыл глаза. Чернота перед глазами Копиркина — после дороги — звенела и подёргивалась. Спать не получалось. Нервное напряжение стягивало мышцы. Раздался скрип двери, по-видимому, вбежала мать, потому что появился запах стирального порошка и жареного масла.

— Ты уже лёг? — прозвучало. — Встань, дорогой, на минуту, я уложу постель. Ляжешь на чистое.

Копиркин открыл глаза и уставился на обои. Он ощутил на себе взгляд матери и, нехотя, свистя горлом, развернулся и поднялся с кровати. Мать наклонилась гусем и сорвала с кровати старое бельё. Копиркин поднёс ладонь к глазам. Он медленно стал наблюдать за вырытыми там линиями. Пока он это делал, мать успела каким-то невообразимым образом, казалось, за одну лишь секунду, застелить постель сына. Она вспотела и тяжело задышала. 

— Можешь ложиться, — осторожно сказала мать и посмотрела на Копиркина.

Он промолчал, убрал от лица ладонь и подошёл к окну.

— Воду поставить? Примешь ванну? Там Ангелинина соль с бергамотом осталась. Возьмёшь, а я твоей сестре скажу, что это я перепутала с… — Мать запнулась и вытерла запястьем губы. — Да просто бери и всё, какая ей разница! Надо будет, значит, куплю ещё!

— Не надо воду ставитью — Копиркин схватил край тюли и оголил окно. 

— Не буду… — Мать смотрела на сына такими глазами, будто бы просила помощи у кого-то, кто мог бы ей подсказать следующую правильную фразу.

Тишина окутала комнату, пока Копиркин внимательно смотрел в окно, а мать искала ту траекторию, по которой сможет добраться до истины. Она открыла рот, чтобы что-то спросить, но резко себя осекла. Подошла и встала рядом с сыном.

Под вечерним летним солнцем находился соседский двухэтажный дом, а перед домом тянулся вверх толстый, старый дуб. Окно делало этот пейзаж слегка блёклым, потому что было покрыто слоем синей пыльцы. Листья дуба волновались от ветра, в чёрном распахнутом окне соседского дома болталась белая простынь. Появилась и исчезла ворона. Проехала машина, из салона которой громко играла музыка. Стёкла от шума брякнули.

Мать повернула голову и заметила улыбку Копиркина. Впадина на щеке вернула её далеко назад, грудь вспыхнула и, не подумав, она взвыла:

— Боже мой, как я счастлива! — Копиркин моментально сомкнул губы. — Надо позвонить Ангелине! Соберёмся все вместе ужинать. А я что думаю, — мать вытерла глаза. — Утром. — Она взялась за живот. — Здесь странно гудит, будто на сносях опять.   

— Послушай, — перебил Копиркин мать, — вещи остались?

— Какие вещи, милый?

— Детские.

— Остались, там, —  указала мать на шкаф. — Все в верхнем ящике.

— Достань мою футболку с Бакз Банни и шорты.

— Какие шорты?

— Фиолетовые.

— Зачем, дорогой?

— Переоденусь.

— В них?

— Да.

Мать озадачилась. Она поглядела по сторонам, вытерла мокрый лоб и пошла за стремянкой. Вернулась, достала с верхней полки коробку, открыла и, чихая от пыли, отыскала нужную футболку и шорты.

— Сестре не звони. — Копиркин сел на кровать и начал раздеваться.

Мать положила одежду рядом с сыном, отошла и стала наблюдать.

— Похудел, — сказала мать. — Плохо питаешься?

Копиркин не ответил. Он уже натягивал с трудом свою детскую футболку. Шорты казались больше трусами, они еле прикрывали часть волосатых бледных бёдер. Мать открыла рот и сдержала смешок. Живот Копиркина торчал из-под детской футболки, короткие рукава врезались в подмышки. Он поднял руку и засунул большой палец в рот. Глаза его смотрели куда-то в пустоту. Подбородок дрожал, губы чавкали и сосали палец. Мать ничего не могла понять, но ей всё больше и больше казалось, что с сыном случилась какая-то страшная трагедия. Только вот радость от его приезда заслоняла эти мысли, и рука хваталась за горло, чтобы сдержать счастливый спазм. Она стояла и смотрела на сына, то улыбаясь, то плача. Копиркин на мать не смотрел. Он сосал палец, сжимал брови и, кажется, очень серьёзно о чём-то думал.

— О чём задумался, сынок? — осторожно спросила мать. — Эти вещи надо бы выполоскать. Может, снимешь, я быстро в тазу их простирну?

Тишина продолжалась.

— Давай хотя бы сумку разберём?

Мать подошла и наклонилась к сумке. На миг ею овладел страх, что истина, та, настоящая и молчаливая, которая заставила сына вернуться домой, сейчас обнаружится за этим вот замком. Но терпеть ей было невозможно, и она дрожащей рукой потянула за молнию. В сумке находились скомканная ветровка, джинсы, ноутбук, три пары драных носков, пустая пластиковая бутылка из-под воды, зарядка от телефона, а на самом дне валялась куча соринок. Вот и всё, что там было. Она поворошила содержимое рукой, стараясь найти хоть что-нибудь значительное, но ничего дельного там не было. Мать в глубине души надеялась отыскать медицинскую справку, лист увольнения, даже, упаси Господь, наркотики. Одна конкретная вещь нужна была, чтобы выстроить всю картину целиком. Но ничего не найдя в сумке, она будто бы проиграла в созданную ею самой игру. 

— Это все вещи? — Она обернулась.   

— Угу, — ответил Копиркин.

— Как-то мало, сын.

Сынок промолчал. В эту секунду он поднялся, опустился на колени и залез всей длинной спиной под кровать. Вытянул оттуда пластмассовый ящик с потрескавшейся стенкой. Перетащил на центр комнаты. Мать наблюдала, продолжая держаться за горло. Сынок стал шуршать в ящике своими костлявыми взрослыми пальцами. Он горстью вытащил оттуда зелёных пластмассовых солдатиков, динозавров, кубики лего и металлическую часть железной дороги. Раскрыв рот, он сгрёб всё в кучу и начал складывать детские игрушки линией. Мать бегала глазами по старым вытащенным предметам и думала, как она обрадует дочь, что приехал её брат, которого та не видела лет уже семь или восемь. Ей представлялась какая-то бурная и очень добрая история, с речами, смехом, холодцом, шампанским и слезами от совместного процесса воспоминаний. При этом Копиркин уже собрал на ковре целый строй из разного вида игрушек, соорудил что-то наподобие крепости, соединил два пальца на подбородке и внимательно изучал композицию. Он звонко щёлкнул языком и принялся двигать крошечных динозавров с места на место. Мать с умилением рассматривала играющего сынка. От этого умиления в её гортани образовалась икота, которая спровоцировала её ещё сильнее сжимать шею.

Это всё продолжалось достаточно долго. Время обратилось словно назад. Кости и хрящи Копиркина с треском втянулись, нос округлился и уменьшился до состояния фасолины, волосы как-то беспорядочно раскинулись по осунувшейся голове. В общем говоря, Копиркин сузился, избавляясь от всего пережитого им опыта. Будто бы опыт Копиркина не имел никакой весомой цены, никакого веса, весил как гусиное перо, которое можно легко сдуть. Он задувал этот опыт без какого-либо напряжения.

Перед матерью на ковре ползал крошечный Копиркин со слюнявыми губами. Он переставлял фигурки, сбивал их щелчком пальца и ликовал. Но как только мать закрывала свои глаза, чтобы дать этой картинке немножко успокоиться, её сынок вновь разрастался во весь свой длинный рост, становясь похожим на паука, а в шее пульсировала нервная артериальная вена.

Дело, видимо, состояло в том, что лишь во взгляде собственного родителя уставший и замученный Копиркин мог рассчитывать на возвращение назад. Так в глазах настоятеля крест является не только поперечиной, но и Христом. Глаза матери, сами того не подозревая, совершали колоссальную работу: они давали объекту своей видимости то, чего этот самый объект желал.

Рота солдат лёгким движением Копиркина устраняла одного динозавра за другим. Выгнутая железнодорожная рельса летела в сторону. А мать, одной рукой сжимая горло, а другой вытирая глаз, икала и умилялась. Всё оказалось страшным сном, её бедненький Копиркин никогда не вырастал и никуда, слава богу, из дома не уезжал. Всё это было идиотской шуткой, изречённой плохим заикающимся юмористом.

Долгие часы происходила эта абсурдная игра. День закончился, а затем начался следующий. Копиркин запросил у матери фломастеры, листы бумаги и несколько сборников раскрасок с автомобилями. Он их получил. Мать при этом не переставала радоваться приезду сынка. Она хотела позвонить Ангелине, но не звонила. С одной стороны, потому что так указал Копиркин, с другой стороны, она боялась нарушить новый порядок дома, который образовался после того, как блудный сын перешёл порог. Да и, по правде говоря, она надеялась, что дочка сама заедет в гости, а потом обнаружит брата лично, так, по мнению матери, эффект будет просто невообразимым.

В комнату Копиркина было передвинуто кресло, на котором теперь обрадованная мать могла шить, читать и глядеть на сынка. Из приоткрытой форточки доносился сладкий аромат летнего асфальта и дубовых листьев. Когда сосед подъезжал к дому, то запутанное временем пространство наполнялось громкой эстрадной музыкой. На вопросы матери «Сын, поешь?» сынок отвечал: «Нет. Не буду». Тогда мать поняла, что нужно сынка кормить с ложечки. Ей поначалу это и в голову не приходило, но теперь она корила себя за то, что столько времени позволила Копиркину голодать. Она садилась на ковёр, клала сынку на колени полотенец, хватала ложечку и кормила мальчика из собственных рук. Копиркин прихлёбывал и как-то слишком жидко чавкал.

Прошла целая неделя. Наполненная жизнью, радостью и сжавшимся настоящим. К этому времени мать обратила внимание на одну беспокойную вещь. Когда она выключала телевизор и потолочный свет, а затем отходила ко сну, за стеной начинался отвратительный вой. Страшный по своему тембру, будто бы там, в комнате сынка, наступили на хвост африканской кошке. Наутро, когда мать возвращалась в детскую, вой прекращался, но лицо сынка было серым и мокрым от пота.

Взгляд матери Копиркину стал необходим, как еда или питьё. Он изрисовал фломастерами целый альбом. В этих рисунках предметы, части человеческого тела, звери, любимые динозавры — всё было разрозненно, разбросано по листу, будто бы в плохо нарисованное изображение упала бомба и раскидала ошмётки по разным сторонам. Раскраски Копиркину давались лучше, но всё равно чёрные контуры не справлялись с мазком мальчика и красный цвет вваливался на кухню зелёного.

Через ещё неделю на столе Копиркина появились пластилиновые, изуродованные фантазией ребёнка млекопитающие. В глазах матери мальчик познавал себя, пробовал разные стихии, развивал способности к творческому и усидчивому труду. Ребёнок был удивительно милый и красивый в своей футболочке с Бакз Банни. Милее и красивее даже, чем раньше, если это «раньше» когда-то действительно существовало. Но созданная глазами матери идиллия не могла продолжаться долго. 

Идиллию эту нарушила дочь. Она приехала повидаться и, как планировала мать, обнаружила брата в квартире. Волосы на её голове зашевелились от ужаса. Ведь глаза сестры не имели тех способностей, которые имели глаза матери. На полу детской комнаты ползал совершенно измученный взрослый человек, который каким-то волшебным образом смог натянуть на плечи детскую футболку. Длинные, худые конечности держали Копиркина на четвереньках, губы были все в болячках от кусания, волосы жидкие, а глаза слишком большие и впалые для здорового человека. Взгляды двух женщин совершали войну, полем сражения которой являлся Копиркин.

— Что, чёрт возьми, тут происходит? — единственное, что получилось сказать у Ангелины.

Мать обрушилась тирадой слов по поводу того, что она, мол, Ангелина не рада приезду брата. Дочь только махала руками и бралась за покрасневшее лицо. В течение часа своего присутствия она больше не проронила ни слова. По итогу мать накричала на девушку, упомянула про какую-то соль и захлопнула дверь.

Копиркин свирепо выл, а когда мать вернулась, выть он перестал и принялся за кубики лего. 

Ещё не совсем угасшее зрение матери, казалось, было не сломить. Но та первая радость от взгляда на сынка стала гаснуть. К материнскому счастью прибавлялось что-то ещё. Это «что-то ещё» напористо вело мать в сторону той двери, которую открывать ей совсем не хотелось. Копиркин же с каждой ночью выл всё свирепее и свирепее. Слушать это было невыносимо и страшно. Пришлось положить на кресло плед и, завернувшись в него, смотреть, как сынок засыпает. Но Копиркин, как только смыкал глаза, по-видимому, попадал в какую-то ужасную пропасть. Спать он не мог, а мать не могла проникнуть в сны Копиркина, чтобы там смотреть и жалеть его. Оставлять сынка одного было больше нельзя. Зрение и разум матери уставали, и как только она начинала подозревать собственную действительность, в сердце прилетала реакция Ангелины, которая повела себя очень даже не любезно с братом. Эта злость высвобождала новые силы, и мать снова начинала икать и смешливо хвататься за шею.

Дни чередовались один за другим. Месяц за месяцем. Улыбка, слёзы умиления, сердечный топот, соседская музыка с улицы и образ маленького сынка. Что может быть лучше для матери?

Одним утром уснувшая в кресле мать проснулась. В дверь грозно стучались, да так, будто бы долбили по ней сапогом. Стук продолжался минуту, сопровождая дикий вой Копиркина. Наконец-то мать поднялась, прошла через всю квартиру и открыла дверь.

— Всё хорошо? Такие вопли, будто зверь какой-то. — Сосед стоял напротив матери. 

— Уходите! — крикнула мать. — Лучших положений дел никогда не было!

Она захлопнула дверь и вернулась в детскую. На постели лежало длинное, страшное туловище, которое не переставало выть: «Н-н-н-а-а!..» Мать не поверила своим глазам, но, совершив внутреннее усилие, она вернула своего сынка назад. Кости и хрящи стали гудеть, а потом выворачиваться, возвращая телу Копиркина его первоначальную форму. Она подошла, погладила жидкие волосы. Сынок открыл глаза и выть перестал. 

— Сегодня у нас прекрасный день, — произнесла мать и поглядела на открытую форточку. — Осень уже. Становится прохладно…

За всё время по возвращению сынка мать его ни разу не оставляла дома одного. Но теперь был особый случай. Она оделась в красивое льняное платье, накрасила розовой помадой губы, подвела глаза, брызнула на себя духами с оттенком корицы, набросила твидовое пальто, перекрестила квартиру и вышла на улицу. 

Торопясь вернуться обратно, она быстрыми, короткими шагами выбралась из мокрого осеннего двора, прошла четыре перекрёстка, парк, оказалась на площади города и зашла на почту. Пространство почты было до страшного пустое, лишь в одном окошке сидела костлявая пожилая работница. Она с надеждой посмотрела на вошедшую мать, но та открыла следующую дверь, оставила за спиной почтовую тишину и поднялась по тёмной лестнице на второй этаж.

В нос матери ударил запах колбасы и жареного масла. В зале пиццерии раздавался человеческий гвалт, все столики были заняты, жители Лонового жадно поглощали куски теста и запивали холодной газировкой. Мать расстегнула пуговицы пальто и, сторонясь столиков, прошла к стойке заказов. Там работала её старая знакомая ещё со школы. Сначала мать сделала заказ — одну пиццу с ананасами, а вторую — маргариту. Дальше женщины обменялись любезностями. 

— Сегодня праздник, — сказала мать, ожидая заказ, — день рождения сына. Дома меня ждёт. Вернулся. 

— Вернулся назад? В Лоновое? — удивилась знакомая. — Зачем?

Тут мать замолчала. К мозжечку подкатил колючий шар, левая рука онемела. Она вытерла взмокший лоб.

— Как это «зачем»? — еле выдавила мать. 

Почему никто не рад, что приехал сын? Даже дочка взбесилась, что мальчик дома! Сегодня праздник! Вы просто-напросто дьяволы!  Это «зачем» испортило всю её внутреннюю гармонию. В районе горла стала происходить битва ума и сердца, где первое пришло на поле сражения с каким-то новым колоссальным оружием.

— Отсюда выбраться хотят, а твой возвращается… — заключила знакомая.

Мать сосредоточилась на горле, стараясь помочь сердцу одержать верх в схватке над умом. Она невидимой палкой отгоняла бесконечные атаки из слов: «зачем», «зачем», «зачем». Потом, напрягая душевные мышцы, вспомнила личико маленького Копиркина и его тонкий смешок. Мать улыбнулась, схватила две коробки пиццы и помчалась домой, словно на крыльях.

В парке пахло мокрыми увядающими листьями. Небо стало серым и низким. Насекомые пропали, а воздух с его холодком драл матери запястья, когда она держала перед собой две тёплые картонные упаковки.

Подходя к дому мать услышала скулёж сынка из открытой форточки. Даже соседская музыка не спасала местность от воя. Иду, иду, уже иду.

Дома её ждал совершенно обессиленный Копиркин, лежавший на полу в своей футболке с уорнербразовским зайцем. При виде матери он глубоко выдохнул и выть перестал. Мать положила коробки на стол, посадила сынка, взяла расчёску и аккуратно его причесала. Прижала к носу платок и заставила высморкаться.

— Вот так, дорогой, вот так. — Мать оглаживала рукой футболку. — Сегодня твой день. День рождения. Ангелину звать не буду, даже не проси. Я принесла нам кое-чего вкусненького. — Она потрепала сынка за щёчку.

Мать поднялась, достала кусок пиццы с ананасами, подула на него, присела обратно и начала кормить сына. Копиркин с мёртвым лицом слабо откусывал эту пиццу и старался тщательно её перемалывать передними зубами, но всякий раз изо рта валился изжёванный остаток. Таким образом она впихнула в него целый треугольник и принялась за второй, но уже из следующей праздничной коробки. Мать икала и умилялась сынком. Сынку же не хватало слюны, чтобы пережёвывать очередную партию теста. Но мать этого не замечала, она старалась накормить мальчика, утомить его голод, избавить от невзгод и проблем. 

— С днём рождения, и-к, сын! — сказала мать.

Она вытерла Копиркину губы, встала с пола и медленно села на кресло. Сырыми руками поправила подол платья. Вытерла лоб и зачесала липкую прядь волос назад. Красные от напряжения глаза посмотрели вниз.  

Любая борьба требует от человека сил. Заканчивается же борьба, когда силы иссякают. Невозможно держать падающую скалу бесконечно долго — в определённый момент, глотая горечь и обиду на весь проклятый мир, ты убираешь руки. Что происходит дальше? Тяжёлая скала давит измученное тело. Неважно, сколько у человека сил — много, мало, — а важно другое: как он выберется из-под прижавшей его скалы.

Мать Копиркина, одетая в красивое льняное платье, сидела на кресле. Невероятно резко она взяла и всхлипнула навзрыд, ударив себя по лицу. После схватилась за горло. Она, видимо, старалась что-то спросить у сына, но гортанное сжатие не позволяло ей этого сделать. Её накрашенные губы беззвучно шевелились. Всего один вопрос двигался в измученной шеи матери и не мог выбраться. Копиркин же сунул в рот палец и принялся его сосать. Мать, оставшаяся совершенно без сил, глядела на сына и плакала. Её пожилое зрение от слёз совсем поредело. Копиркин высунул палец из рта и опять завыл.

С улицы громко донеслась музыка соседа, сквозь которую драматический баритон пел: «О-о, море, мо-о-о-р-е-е…»