птицепад

[роман-крошка]

 

есть белки и вареники из них, представить себе волосок, зодчество тумана, пыль побелки, ловкость кенгуру, как мы познакомились у стоматолога, ей было восемь, мне тоже, любовь начинается в восемь, до меня доносится шум грузинских колёс, горящие персиково дома, магистраль, случайные ели из-под простыней фонаря, шаги любящих душ, он голубеет, она желтеет, вот ещё одна пара уже чернеет, столько шагов и обхватов между спиной и бедром, случайных и ловких, молодые и уже напрочь забывающие орут свою любимую музыку по своим бетонным бокам, двое старых мужчин гуляют вот так и засыпают под аутичные россыпи своих фактов о закутках истории, техники, женщины, когда я встретил её у стоматолога, то впервые присел поговорить, таких встреч бывает много, рядом сидела её бабушка, меня привела моя, целлофаны с цифрами крови в бабушкиных руках и её, и моей, наверное, бабушки отпустили свои любови и вручили, так невзначай за какой-то очередью за просветкой восьмёрки или тридцатки, новый мужчина и новая женщина справа, он блондин в клеточку, весь голубой, а лицом алый, она кудрявая, очкастая и ниже, но цены своей не сбивает, идёт на абордаж, бирюзовое пузо перекрыло забор, покрылось листьями и сверчком бычка, за руку лысина тащит багет с веснушками и дряблым размахом руки, но фиолетовый свитер ей к лицу, мы с ней потом торчали на переменах, в моей школе, вообще-то, очень тихо и тускло, едко, мягко от пантер-ковров, колюче от батарей, мы говорили о чём-то очень серьёзном очень серьёзно, о своей маленькой любви, мы представляли, о чём говорят в тишине на окне 

если представить туловище быка и какой-нибудь полумесяц, всаженный осторожно, как бычок языком мается под лезвием луны, это сделает твой взор впалым, полостью насытится твой мозг и грозно отвернётся от излишне грустного джипега, «не тронь бычков», крикнет мозг, и будет прав 

как там у Антуана: бывает, влюбляешься не в девушку, а в её собаку, первую терпишь, вторую радостно теребишь 

встряхиваешь белой гривой прибоя 

откусываешь «президент» 

«не подходите ко мне со своими намёками!» — заорёт грациозная дура 

и вот вы уже суёте в рты мёртвых птиц 

во время охоты главное — побольше залезать на деревья 

на свой день рождения она хотела покататься на верблюдах, я продал свою пурпурно-миндальную «Ямаху» 75-го и купил осу размером с яблоко («Гренни Смит», специально для мам выведенные яблоки размером с голову младенца), чтобы кидалась ею с карнизов церквей, и подробную карту путешествий Рэмбо (где именно гонорея, а где именно очередной сбагрил кольт), она хило улыбнулась, но я хотел подарить что-то ещё, не помню что, а верблюды катают только зимой (никто их не разбирает), вообще глупее некуда вышло, на прошлое вручил всё наследство и комнату со своими игрушками, а на это с одной несчастной «Ямахи» только на лошадиный и глиняный купоны наскрёб, пара книг, но ни лошади, ни глины мы в итоге не коснулись 

хочу божью коровку! куда резко подевались? 

лучше вот потенциальные названия для сборника:

«Розы и рыбы» (или краткая история рыбатства)

«Насекомые луга́» (ударение на последний слог!) 

такое потенциальное начало:

«Такие вещи происходили чаще сразу, некая пустота растворялась, вскрывая жухловатые спирали созвучий или неких сфер, что уносили с собой не только дела, но и вещества, из которых мы тогда состояли, Аркадий Попадаче попытался ухватиться за стул, но ножка отскочила, завибрировала, и начался какой-то пожар, в этом пожаре в него позапрыгивали, продолжая брыкаться, обыкновенные звери, скажем, олени, или рояли, или стада роз, каждый прыжок вскруживал голову, прожимал тоже галдеть, Аркадий Попадаче сам не догадывался, что знает столько языков, на каждом угодно же было ему обозначать свою фигуру так, что каждый взбрыкнувший резковато олень как вкопанный оседал, моргнув своей гранью, спохватывался Аркадий обескураженно, потом горделиво, задев носком упавший звёздно спрут: "ты что, так и будешь пялиться на мои носки? хватай арбалет и коси, тебе не быть на короткой ноге, ты слегка не готов, ты серьёзен, ты мал, ты попрошайка, хуже всего: ты свирепый". я же уже не раз и не два орал: “Коси!”» 

бред не бред, а бабки нужны 

сборник в печать к пополудню! 

хочу книгу, которую не нужно дочитывать, чтобы с самого начала уже самый конец, ценить жизнь настолько, что необязательно жизнь доживать, жизнь, которую рад раздарить в любой момент, — вот чего желаю 

целый год мы любовались друг другом, пока родители не забрали её у меня в Виннипег, в нём пахнет лимоном и собаки боятся гроз, и бабушки охраняют свои ресницы от трепыхания, с самолёта она кинула мне смс-ку, что любит, ещё по дороге в буфет взяла и рукой повернула в гардероб — как за занавесом движется сцена, за ней вместо тарелок и хлеба развернулись клубы пуха, запах мозолей и перламутровые мешки (школота так любит перламутр), снова признание, точнее, признание первое, а я ещё не любил, мне больше нравилось то слушать, то говорить, может, любить для меня — понимать так, что напротив сверкает, от глубины моего понимания мчится уткнуться немного помлеть, неужто больше себя? когда как, хочу, чтобы со мной поступили так же, вскрыли, как черешню, облапали всю, смекнули и вернули разорванное — ловко собранным, помешанным до определения, чтобы я сам помчался воткнуться помлеть 

я делаю то, чего хочу надо мной 

она тогда была слишком слаба, а потом в Виннипеге, но заготовился ждать и выслал е-мейл адрес, писал сначала тогда, не любовное, а понимающее и делящееся пониманием. где раздобыть те письма? воистину негде, я не библиотекарь, я мот 

а она забралась в меня уже на поле для крикета, волнами лоснящаяся улыбка, готовящаяся к броску, глаза-алмазоизюмы, но сверкает носиком, заламывая ноздрю в смехе, она повзрослела, первый стиль: белая блуза и чёрные параллелепипеды вниз, как две косы, как бы вертясь от земли, косящие небо, упруго и заливаясь, она, как и все, говорила всем, что брат, верили далеко не все, но те, кто верили, мне первому признавались в своих горьковатых, но и корицеватых, а где-то дыневатых чувствах, я делал вид, что помогу, а на деле мешал, до дыневатости никому не подводил 

очень красиво сморкалась, как коралл или зубр (зубрила!) 

но перед этим было четыре палочки, они жили вместе у мотоциклетной лужайки и не давали подсматривать в душ, один раз случайно увидел укутанную её, и стало многое бессмысленно, потом не спал всё лето, а когда проснулся, то уже бегал за ней по классу, все удивлялись зачем, а я, что ли, понимал? 

но неважно, потом снова в столовой встретил и сделал вид, что не узнал, а она улыбкой суётся в пасть, не даёт проходу, а я продолжаю не дрожать, а она разобиделась и молчать 

кошмар!!! 

она хотела снова быть вместе, но не могла дозвониться, а когда дозвонилась, то встретила меня за дегустацией всяких трахан, кулури и галатопит, ополоумела и кинулась прижать, но я брыкался, а потом, спустя два года, она танцевала на столе (или я?), и ей было больно и всё равно, а мне было — всё равно совершенно 

её собачка лезла мне в рот, а родители искали по подъезду, её отец заметил, как я куда-то прижимаюсь, вроде на батарею, когда мы с ней ласкали солёные шары, то я шершавой лестницей рубцевал бычок, выходил на рассвет и смотрел, смотрит ли отец футбол или просто горит красная кожа дивана, и это уже дожёвывается сон, как я орал и душился духами, как я украл её от отца, тот работал охрандосшей в клубе и порой приносил по литру щербета, а я всё равно выкрал, нашёл кресло на пятнадцатом этаже и всю ночь прятался с нею от отца под пальто, сопишь — сопит, сердца дрожат рот в рот, но засыпают, падают по камушку, это прибои аорт подсыпают под тем самым пальто из лица в лицо. она делилась драже, когда присаживала в свою машину, стальная овальная грань и щёки, сладко полоскающие лижешь крошки (самые концы внутренностей щёк, там, где заканчиваются зубы, дотуда сыпет сахар и бип-бип)

по памяти ехал с пожарником в ночь, по памяти зажимал газетные картоны в проёмы, пока не отрыскал вход, пролёт за пролётом весь в чёрном скакал, её нигде не было, она только сбежала, отец тогда где-то заметил меня у батареи, скомканного в углу, почти без штанов, в темнющем углу пролёта, но я его не заметил, это домыслы, а потом вдруг наткнулся на дрожь то ли волос, то ли стоящего колоннадой испуга, рыжая с ртом бычка (телячья улыбка), вскрик от встречи, но шёпотом, и искали это кресло и боялись выйти из пальто, собачку ненавидел, как и сейчас 

она покинула меня, как звук струну 

нет же, я первый, не виню, вином не её заливаю, разве что порой вспоминаю про хурму, как она подносила ко лбу хурму, как я жарил горошек, и разрезал макароны, и кормил, вилка за вилкой, приподнимая подбородок, она осталась без тела, мне было бы легче, будь она без тела хотя бы день через два, я готов ухаживать, но когда она была здорова, я засыпал в тени листьев мухоловки и мог только без крыльев с дном совпасть (впасть в землю мозгами, в холодную землю мозгами, вот куда засыпаю без туловищ, без глаз) 

запястья рыцаря, бритва чижа и много-много сахара — вот в чём секрет её бурной доброты 

если небо — змея, то почему прохладно только, когда заканчивается хвост, а если месяц всё же иногда кусается, то почему не глотает? 

я вижу поворот её глаз на перекрёстке, где в двенадцать мне не продали петарды, а сказали: «приходи в четырнадцать», — само время гложет в этом месте, да, этот момент время не сумело проглотить, слишком толстый кусок оказался, этот поворот её глаз, оттуда опять детский дом, собачка, старушка (она слепая, но когда просыпается — ест и выходит погулять, там ждёт Игорь, её друг, всего на три года младше, они вместе гуляют, вместе сидят, он лишь спрашивает на прощанье, выйдет ли погулять она снова завтра, она говорит, что придёт, вот и все пригодившиеся им слова, её муж умер лет пятнцадцать назад, с мужем рай так и остался деревом, но с Игорем почему-то засочился, это же не шутка: просто просыпаться, есть и идти вместе гулять, ничего не говоря, — что может быть серьёзнее?) 

мне, как дураку, нравилось быть накормленным 

мы просто трепались 

она была тем самым сплошным и безграничным предметом, просолнцевеет, мирно и густо, отец летит над Испанией и не замечает закат, просто имя Пролько Сормино, тебя шатает, как звезду 

надо б подскочить, клыками о дуб, она глазами шевелит, как гусеница, в любой точке времени — крест из паруса, по парусу прыгает устрица, она взрывалась в шоколад, варенье наматывала по кончику, и так по капле в рот, ела банку часами и осталась беззубая, пустая 

во всем её многообразии, во всей её растерянности недостаёт проточного гладкого камня, он бы стоял на пути и связывал меня с ней не только когда я подбираю желудь или ещё реже режу пальцем прожилку листа, постранично срывая прожилку до тонкого скелета, глажу случайную собаку, срываюсь с качели подбородком в асфальт, сосу кровь из пальца, жалею о раздавленности комара, оттираю щучье масло с кроссовка или когда мне снится моя первая комната, там у кровати стоит маленький пиратский корабль, на полках рисунки и маленькие носки, то есть я с ней реже, чем мечтал бы, будь я одинок 

хочу развалиться, снегом кончить, губами засеять каждый крючок травы, но лишь слышу самолёт и сонность шоссе, я слышу, как падают сотни птиц с ветки на ветку, как ветер глушит кровлю, как замирает висок перед самым провалом в сон, эта робость необходима — и когда я на солнце, и когда ленюсь принять душ, не трогайте, лягушка уже, отламывая лапы, движется в сторону моей ноги, то ли прячется в проточном гладком камне, это не судьба, это озеро, это так закольцовывается звук и самолётов, и птиц, и тех, кто сползает вниз травы, мачта того пиратского корабля не удерживается сама, пальцам размером со скрепку нужно каждое утро класть мачту обратно, убираться в комнате хотя бы чуть-чуть, трогать маму осторожно за волосы, когда её ограбили, оставив лишь разбитое зеркало, на крышке перламутровый леопард на фоне акаций, золота, за день до этого она покупала мне шоколад с орехами и давала на ощупь хрупкую хурму, с тех пор ещё ни разу её не пробовал, вообще неприятно, что я жил, но было ли это или вот так притворяюсь 

когда запинаешься — ходишь кругами, попробую искупаться (искупиться?), потом поесть, а потом? время, которое нечем, я, который никем, она, которая облако, ветка или лаванда, ещё немного чаинка, ещё каравелла, ресничка, она — пустынна (халва) 

словно именно (имённо) она и есть халва, самая первая, потому что кушала её после ментоловых сигарет, крошила её в чаи и варенья и до сих пор она обожает эти батончики из халвы, интересно, царапал ли я обои, когда она оставляла меня одного, иконы из пуговиц, сотни-сотни пуговиц, чтобы залезть в шкаф, следовало проталкивать костями пылесос, а там драконы и карлики и большие буквы, я много тёрся о манто 

она купала меня, как купают овец или лошадь, а кто не обожает, когда закутывают? до сих смотрю, как закутывает, и немного ревную, при этом почему-то не помню ни одного поцелуя, хотя бы объятия не запомнил, один раз взревел в утренний ресторан и начал заказывать подробно, по горстям, меню и смог припомнить каждый вкус, каждый первый раз каждого попробованного вкуса, мёд на Кипре, у меня был дождевик, серый или красный, а спереди глубочайший на липучке карман, и бегал с фломастерами и свежесорванными лягушками в этом кармане, лягушки, отпрыгивая от груди и обратно, образовывали маленькое сердце, а я ведь и был маленьким, бежал и пульсировал грудью, периодически раскрашивал автомобили, старался не падать и макал хлопья (звёздочки!) в мёд, до сих пор режу яблоки детям в эту стальную овальную мисочку, иногда по памяти прибавляю яблоку мёд 

ещё она шелушила семечки и сбрасывала, как пепел на ковер, ещё звала трясти деревья, тоже яблоневый сад, а потом голыми ногами роешь жухлядь, между пальцами и в ногти чавкает нектар, мухи потом вьются у ног, пока и вправду лыжей переключаешь «Панасоник», она, кстати, и улыбалась, как божья коровка, как семечко тоже немного, сложно представить, как улыбается семечко? мне нет, ведь я её всё вижу 

привет 

никогда не писал писем, которые собираюсь отправить, никогда не писал тому, с кем хотел бы поговорить, но лично не умею, начну юлить и  привирать, здесь, наверное, тоже, потому что пишу не себе, но попробую; со мной такое бывает, но вдруг стираю каждое слово, стыжусь каждого подвернувшегося поворота этого письма, потому что задумываюсь, какого именно этот дурацкий поворот осилить, зачем-то ставлю читающего не на своё место, пытаюсь представить твоё, так не работает, лучше попробую написать письмо себе, то письмо, которое я хотел бы, чтобы мне отправили сразу и не мучили столько лет: 

«Привет...

Ты меня ещё не любишь, а я тебя уже не люблю, представляешь, какая разница во времени, почти Сингапур — Нью-Йорк... Но любовь — не то слово, скажу проще, чтобы ты не перепутал, я смотрю в твои любующиеся безнаказанно глаза и любви не вижу, а вижу только страсть, знаешь почему? Любовь не умеет так скоро, любовь всегда потихоньку, если не годами, то нужно время и пространство хотя бы для дружбы, чтобы началась любовь... Вот мы оказались рядом, мы посмеялись, мы пережили приключений уйму, а не какие-то изящные впечатления дождя, поцелуя, фонаря, мы оказывались рядом случайно снова и снова, утешали и радовали, то стараясь, то просто так, мы терпели и важничали, натворили глупостей, наделали даже обид и пережили этих себя, никчёмно отбывших друг перед другом наказаний, — лихо и просто, — шло время, то испуг, то волнение оголяли нас друг перед другом, мы и вправду становились друзьями, мы бережно и терпеливо гадали, кто мы ещё после всего друг другу... И вот настолько далеко не сразу может что-то закрутиться. Но ты, и это обвинение, всё испортил, ты поторопился, не разузнав меня, захотел... Зачем тебе мной обладать, если я ещё чужая тебе? Думаешь, я не мечтаю полюбить? Думаешь, я не хочу разделить с кем-то сотворение этого мира? Только об этом и мечтаю каждое мгновение: найти и соратника, и соперника, и слугу, и господина, и сына, и отца, и подружку, и любовника, и того, кого слышу, и того, чьё слышанье переношу (из мира в мир, из ловкости в ловкость); но ты поторопился, не оставив мне пространства самой разделить именно с тобой всё, что я есть (или съела и теперь снесу); мне будет только хуже, и хуже от твоей страсти, потому что в ней меня нет, а только твой голод, твоя вспыхнувшая погоня, тебе отныне всегда будет мало, а я всегда из упрямства, из ревности (к себе же самой) всегда буду недодавать, вечно жадничать, потому что смертельно обижена этой твоей страстью, твоим голодом. Ты мечтал о кукле, которую уведёшь в свою кукольную комнату и которой будешь гладить волосы, я раньше тоже мечтала, если бы не успела с треском попробовать, уже дала бы тебе со мной доиграться, доломать, но вот доламывать нечего, ты опоздал, мне не нужна больше кукла, а я не гожусь в куклы других. Мне хочется друга, мне поцелуи длинны и неинтересны, а ты моим другом уже навсегда не стал, когда начал тащить в свою конуру, так принято делать, так делали я и со мной, но теперь поздно, больше нельзя, ещё много щенков, просто я уже не щенок, уже только кусаюсь и пора пристрелить, если бы почувствовала, что сумею не сгрызть, — послушно прослужила бы куклой, но только чую, как клыки чешутся, укушу, может, не сразу, но страшно, поэтому говорю сразу, чтобы если уж не совсем не разбить сердца (а моё, кстати, тем более уже никогда не выдержит), разбить его хотя бы чуть меньше: пожалуйста, не надо, я простофиля, я — не та».  

скажу ещё прямее: ради вашего же блага, пожалуйста, не трогайте меня