Каштановая почта. Продолжение

(Начало читайте в №77)

— Что за каштановый почтальон?  

— Это мы позже его так прозвали. — Она снова улыбнулась. — Конечно, тогда это был просто человечек из каштанов и пластилина с приклеенной к руке-спичке запиской.

— А что он написал вам? — Мне стало очень интересно. Не пригласил же этот Володя Елену Александровну на свидание! Они были детьми. Да и времена были совсем другие.

— Там было стихотворение Омара Хайяма. Сейчас вспомню. — Она прикрыла глаза, и я заметил, как между её бровями пролегла глубокая морщина. — Великая победа, что знает человечество, — медленно начала она. — Победа не над смертью, и верь, не над судьбой. Вам засчитал очко судья, что судит суд небесный, только одну победу — победу над собой.

— А тогда был популярен Омар Хайям? — не поверил я.

— Популярен — это не совсем подходящее слово. Просто Володина мама была пленной немкой. Влюбилась в советского офицера и осталась с ним. А она обожала рубаи Хайяма. Даже искала сборники на русском языке. И Володя многие знал наизусть. То стихотворение про победу над собой он написал мне, чтобы похвалить моё выступление.

— Красиво. — Я, кажется, невольно улыбнулся. — Даже галантно.

— В его стиле, — кивнула Елена Александровна.

— Но сам Володя писал прозу? — Я аккуратно намекнул на продолжение разговора.

— Ох, да чего он только не делал! — весело, со смешком воскликнула она. — Это, знаете, такой беспокойный человек, который занимается абсолютно всем. Он строил радиоуправляемые самолёты, сочинял частушки, вытворял практически цирковые номера на турнике во дворе и многое другое.

Я тоже знал таких многоруких многоделов. У меня в школе была парочка. Учителя их расхваливали и даже любили больше остальных. Наверное, потому, что их всегда выдвигали на олимпиады, соревнования и разные концерты. Только у таких ребят почти никогда не было друзей.

— И как же он нашёл для вас время в своём плотном графике?

— С помощью нашего почтальона из каштанов. — Елена Александровна взяла со стола хрустальный бокал с водой и отпила из него. — У меня тоже был плотный, как вы выразились, график. Музыкальные инструменты требуют много внимания. А жили мы с Володей в совершенно разных районах. Так что виделись преимущественно в школе искусств. Он оставлял мне записки с почтальоном там, где я их точно увижу. Писал, где мы можем сегодня встретиться. Я приходила после занятий, а он показывал мне разные удивительные вещи. В кружке юных натуралистов были аквариум с разноцветными рыбками и кролик, которого можно было взять на руки и погладить. Летом мы запускали радиоуправляемый самолёт его конструкции за школой. А однажды Володя заходился писать мой портрет.

— Это звучит красивее, чем в современных романтичных фильмах, — искренне заметил я.

— Да, Володя горазд на выдумки. — Лицо старушки слегка помрачнело. — Однажды зимой я не нашла от него записки. Мне уже было лет четырнадцать, наверное. Я заволновалась и решила узнать, приходил ли он сегодня. Директор той школы почти всех ребят по имени знала, а Володя и вовсе был звездой. Её тоже звали Еленой. Елена Степановна, кажется. Чудесный была человек. Так вот, она сказала мне, что Володя сегодня не приходил и что она звонила к нему домой и узнала, что тот заболел.

Мне захотелось навестить его. Но дома бы пришли в ужас, узнай они, что я пошла в гости к больному. Мне ни в коем случае нельзя было заболеть: на носу было прослушивание в музыкальное училище. Мне приходилось упражняться денно и нощно. Но и оставить Володю одного, как будто он ничего для меня не значит, я не могла.

Я попросила пару каштанов у юных натуралистов. Смастерила ещё одного почтальона и написала письмо Володе. А на следующий день после школы отправилась к его дому. К счастью, жил он на первом этаже, и я оставила почту на подоконнике. Ждать, пока Володя заметит послание, я не могла. Нужно было срочно возвращаться и репетировать. Но я была уверена, что он посмотрит в окно и заберёт почтальона.

— А разве тогда не заклеивали окна на зиму? — удивился я.

— Только не его мама-немка. Проветривание два раза в день строго по расписанию.

Мы оба рассмеялись. Проветривать всегда и везде — это типичная немецкая привычка. У них проблемы с плесенью в домах. Это я, как хаусмастер, знал лучше других.  

— Я почти закончил с радио. — Я вытирал клейстер с пальцев тряпочкой. — Завтра соберу, и вы сможете им пользоваться.

— Спасибо, Юра. — Елена Александровна слегка мне поклонилась. — До завтра. 

Но на следующий день — во вторник — я к фрау Белинской не попал. Вечером у неё сильно упало давление, и медсёстры целую ночь отпаивали её и приводили в чувство. На миг я испугался за Елену Александровну. Что, если вчера был наш последний разговор?

Я очень привязался к старушке. Мне начало казаться, что я, наконец, нашёл друга в этой стране. Я в Германию-то уезжал потому, что решил, будто бы никто мне не нужен. С женою развёлся и разругался в пух и прах. Мама моя этого решения не одобряла. Всё твердила, что Наташа из меня человека сделала, а я неблагодарный. Только бабушка меня одобряла. Сказала: «Насильно мил не будешь» — и добавила, что нужно идти за зовом сердца. А моё меня за границу тянуло. К сказочным перспективам, стабильности, безопасности и немножко к приключениям. 

К моему облегчению, уже в четверг я снова увидел Елену Александровну в её зелёном кресле. Она надела серые брюки с отглаженными стрелками и такой же серый жилет поверх белой блузки, которую украшала большая круглая брошь прям под горлом.

— Я переживал за вас, — честно признался я, входя к фрау Белинской.

— Ох, Юра, не стоило. — Сегодня она говорила тише обычного. — В месте, где мы обитаем, нельзя сильно волноваться за кого-то. Это может разорвать ваше юное сердце.

— И тем не менее, — аккуратно воспротивился я.

— Мне приятно. — Подумав, она улыбнулась. — Что я ещё не всем безразлична.

— А как же ваши близкие? — спросил я быстрее, чем успел подумать. — Извините, я…

— Нет, нет, не стоит извиняться. — Елена Александровна успокоительно покачала головой. — Вы ведь не знаете всей истории.

— Боюсь, что именно из-за этой истории вам и стало плохо позавчера. И мне стыдно, что я вас выпытывал.

— Любопытство, — улыбнулась старушка, — это очень хорошее качество. И оно естественно для человека. Из любопытства люди совершают удивительные открытия. А я всё хочу рассказать вам свою историю до конца. Вы хороший слушатель. Присядьте.

Я сел к ней лицом. Радио могло и подождать немного.

— На чём мы остановились? — уточнила Елена Александровна.

— Как вы оставили каштанового почтальона на подоконнике, — напомнил я.

— Ах, да. Так вот, Володя выздоровел, мы продолжили проводить время вместе, выросли и влюбились друг в друга. Я прошла в музыкальное училище и закончила его. Володя же брался за несколько профессий сразу, но мало что доводил до конца. Мне было девятнадцать, ему двадцать. Мы думали о свадьбе, когда не стало его отца. И Володина мама — бывшая пленная немка — решила, что больше её здесь ничего не держит и она хочет на родину. Конечно же, вместе с сыном.

— Это было возможным? — не поверил я.

— Война к тому моменту уже больше двадцати лет как закончилась. Германия принимала обратно всех своих граждан. И их семьи. Как бы то ни были, а вопрос для Володи стал ребром: либо ехать с матерью, либо оставаться со мной.

— И вы нашли какой-то компромисс, — предположил я.

— Точно. — Старушка невесело улыбнулась. — Володя не мог предать мать. Она была для него всем. Он пообещал, что найдёт способ забрать меня к себе.

— Но почему вы просто не поженились на родине и не переехали как члены одной семьи?

— Нам не хватило на это времени. Володя брался за любую возможность заработать, чтобы накопить как можно больше на первое время. Я же получила место в консерватории. Репетиции, концерты. К тому же тогда обязательно надо было гулять свадьбу. Хоть скромную, но свадьбу. Потому что, если просто расписаться в ЗАГСе, то будут болтать всякое.

— Сейчас тоже так делают. — Пришла моя очередь горько усмехаться. — Чтобы все в курсе были.

Моя мама тоже настаивала, что нам с Наташей нужна хоть скромная, но свадьба. Иначе все вокруг решат, что невеста на сносях. А «позорить» свою будущую жену я не имел права. Она же из меня человека сделала. На хорошую работу пристроила. Хотя, по правде сказать, это был её отец. Директор машиностроительного завода.

После института я никак не мог найти работу по образованию. Перебивался подработками. Вечерами выслушивал от матери, что это всё несерьёзно. И что она растила успешного человека. Глотал суп вместе с обидными словами. Ложка за ложкой. И шёл спать. В пять утра надо быть на рынке, разгружать товар.

Однажды мать попросила починить у неё на работе в парикмахерской несколько стульев. Там я и познакомился с Наташей. Мы друг другу понравились, начали встречаться. Не знаю точно, был ли я влюблён. Но помню, как мама с тех пор каждый вечер говорила, что надо жениться. В конце концов я решил, что она права. Наташа согласилась. А её папа устроил меня на должность инженера-технолога. Прямо как написано у меня в дипломе.

 Но денег даже на небольшое торжество не было. Я влез в долги. С трудом потом рассчитался.

— И Володя уехал. — Елена Александровна вернула меня в реальность. — Мы целый год писали друг другу длинные письма. Я учила немецкий по вечерам. Наконец он написал, что его признали немцем и выдали документы. А ещё — что он нашёл для меня место в Штутгардской опере. Следующим письмом я получила официальное приглашение, по которому сделала загранпаспорт и визу. И начался кромешный ад.  

 Я невольно вздрогнул. Не то чтобы я был верующим и упоминание чёрта заставляло меня креститься. Но я ожидал совсем иного. Романтического продолжения, которое наступило после трудного переезда в Германию.

— Мы не могли просто пожениться и жить счастливо, — вздохнула Елена Александровна, погружаясь в неприятные воспоминания. — Володя ютился с мамой у какой-то её тётки. На собственное жильё мы пока рассчитывать не могли. Да и тогдашний мэр города не дал мне разрешения выходить замуж за своего уже официального гражданина. Сказал, мне нужно доказать, что я могу быть полезна этому обществу. И я старалась, как могла. Играла на всех концертах, была на всех репетициях. Даже больная. Ни одного опоздания. Так прошло ещё два года.

— Но где же вы жили? — не понял я. — Если у Володи места не было, то вам помогли в опере?

— Как бы не так, —ухмыльнулась старушка. — Та самая тётка, у которой Володя обитал, пристроила меня к своей знакомой — фрау Мюллер. У неё муж, когда после войны вернулся, ослабел психически. Сначала как-то держался, работал, но однажды совсем худо стало — и под поезд прыгнул. Фрау Мюллер осталась с двумя детьми и без средств к существованию.

У меня внутри всё похолодело. Не представляю, что пережил тот человек, но оно оказалось сильнее желания жить и видеть, как растут твои дети. Ужас.

— Моей «добродетельнице», — Елена Александровна нарисовала кавычки в воздухе, — пришлось самой идти на работу. Понадобилась помощь по дому и с детьми. Так мы и договорились: я живу у фрау Мюллер бесплатно, а за это присматриваю за шестилетним Штефаном и четырёхлетней Кларой. Ну и помогаю по хозяйству.

— Но вы же тоже работали в опере? — Я снова запутался.

— Выступления у меня были только по вечерам, а фрау Мюллер предпочла работать в ночные смены. За них платили больше. К тому же мне можно было брать детей с собой в оперу на репетиции. Многие музыканты и актёры так делали, когда совсем оставить было не с кем.

— Пока что звучит не так уж трагично, — аккуратно заметил я.

— А это история и была бы банальной, если не знать, что происходило в доме фрау Мюллер за закрытыми дверями. — Елена Александровна как будто намекала, что сейчас пойдут ягодки. — В самом начале она придиралась к каждой, казалось бы, мелочи. То я банку с сахаром на сантиметр влево сдвинула, когда стол протирала, то недостаточно одеяло на постели расправила. Я молча соглашалась, что она права, и переделывала. Но всё снова было плохо. Потом выяснилось, что окна надо мыть даже зимой в мороз. Или что постиранное бельё можно вешать только в определённом порядке. А ещё, уж простите за подробности, Юра, но, оказывается, нельзя стирать женское нижнее бельё в одной воде с детским или мужским.

— Это ещё почему? — Рассказ уже не казался мне безобидным.

— Потому что на женском могла остаться женская же кровь, и она ни в коем случае не должна попасть на бельё мужчины или ребёнка. — Старушка старалась говорить спокойно, но я видел, как у неё раздувались ноздри и желваки ходили по челюсти. Видимо, «добродетельница» попортила ей много крови.

— Сначала фрау Мюллер делала замечания. — Елена Александровна стала чеканить фразы, как будто хотела побыстрее выбросить из себя все воспоминания. — Потом стала придумывать правила и множество исключений к ним. Мол, наволочки надо складывать треугольничком, чтоб меньше места в шкафу занимали, но если это старые наволочки, то квадратиками, потому что на них уже линии не разглаживаются, только если это не наволочки с вышитыми инициалами, от покойной свекрови доставшиеся. Те нужно крахмалить и вообще не складывать.

— Что-то у меня уже голова кругом пошла, — честно признался я.

— У меня тоже в своё время. А таких правил было множество. Конечно, я не могла их все упомнить. Что-то путала, и тогда фрау Мюллер начинала кричать. Она говорила, что я специально делаю ей назло, называла меня «dumes Mädchen» — глупая девчонка. Она врывалась в мою комнату в пять утра, как только возвращалась со смены, и кричала, что я не выполняю свои обязанности, потому что в гостиной остались крошки на полу. 

— Теперь это звучит, как психологический триллер, — заметил я.

— Что, простите? — Елена Александровна даже наклонилась слегка вперёд.

— Это сейчас очень популярный жанр в кино. — Я попытался объяснить, как сам понимал. — Там показывают людей, которые любят издеваться над другими. Или даже над собой.

Фрау Белинская о чём-то задумалась на минуту, а потом очень медленно проговорила:

— Удивительно. В мире есть так много прекрасного. Интересного. Красивого, в конце концов. А людям нравится смотреть, как над кем-то издеваются.

— Думаю, — осторожно заметил я, — это от слишком спокойной жизни. Всё вокруг спокойно, банально. Скучно, одним словом. Не надо убегать от саблезубого тигра или беспокоиться, что завтра нечего будет есть.

— Вы думаете, с тех пор как людям не надо выживать, многие не ощущают себя живыми?

— Я бы лучше и не сказал. — Я улыбнулся, но тут мой взгляд упал на маленькие золотые часы, которые временно заняли место радио. — Что-то я заболтался с вами, Елена Александровна. Мне уже идти пора, а я так и не взялся за работу сегодня.

— Ничего страшного, — она махнула ладонью. — Вы ведь придёте завтра, чтобы всё закончить. Придёте ведь?

— Конечно. Завтра же концерт ваших учеников.

— Тогда до свидания, Юра.

— До завтра, Елена Александровна.  

Целый вечер история Елены Александровны не выходила у меня из головы. Придирки фрау Мюллер сначала показались мне надуманными. Но я почему-то всё равно верил в услышанное. Фрау Белинская не страдала плохой памятью и никогда не путалась в своих рассказах. Я не знал точно, сколько ей лет, но старой назвать её язык не поворачивался. Да это и неважно. Люди по-разному переносят болезни или стресс. Наверное, Елена Александровна сохранила ясность ума благодаря любви к Володе и музыке. Ведь когда есть для чего жить, человек живёт, а не существует. Как бы абсурдно это ни звучало. А может, я просто так отчаянно хотел завести друзей в новой стране, что готов был верить во всё, что мне расскажут? Я определённо привязался к старушке. Но были ли мы друзьями или она изливала мне душу просто от скуки или такого же чувства одиночества? Этот вопрос пугал. И я отодвинул его подальше.

В пятницу я взял выходной. Мне понадобилось обновить документы в банке. На обратном пути я задержался на перекрёстке. На светофоре горел красный человечек. Взгляд мой упал на прилавок цветочного магазинчика тут же рядом. Там были симпатичные розовые тюльпаны. Я взял один букетик.

К часу я был у фрау Белинской.

— Елена Александровна, в честь концерта ваших учеников, примите, пожалуйста, этот скромный знак внимания, — я протянул букет.

— Ах, какая прелесть. — Она бы хлопнула в ладоши, если бы могла пользоваться левой рукой. — Спасибо, Юра. Не могли бы вы, в таком случае, набрать воду в вазу?

— Конечно, — кивнул я.

К каждой комнате прилагался собственный санузел. И тут у местных обитателей чаще всего что-нибудь ломалось. Вот и у фрау Белинской капал кран, о чём я крикнул прям с места.

— Я слышала что-то ночью, — сказала она. — Но решила, это на улице.

— Я могу сбегать за другими инструментами и посмотреть, что там.

— Ах, оставьте этот кран, Юра. Потом разберёмся. Соберите же скорее радио! Концерт начнётся через пять часов и пятьдесят три минуты.

У меня вырвался короткий смешок. Концерт действительно важнее всего.

— Вам, наверное, любопытно узнать продолжение моей истории? — спросила Елена Александровна, как только я вынул инструменты из чемоданчика. Она постукивала носками тёмно-красных туфель друг о друга. На ней сегодня было длинное чёрное платье с длинными же рукавами и широким золотым поясом. А на шее висел аккуратный круглый кулон на золотой цепочке.

— Только если рассказ о ней не испортит вашего настроения, — честно признался я.

— О, нисколько, — отмахнулась она. — Сегодня его ничто не испортит. Да и с фрау Мюллер я распрощалась много лет назад. Кстати, сегодня вы услышите её внучку, мою ученицу.

— Значит, вы не таили обиды на фрау Мюллер? — удивился я.

— Ну крови она мне, конечно, попортила. И да, ещё долгие годы я обижалась и злилась. Но потом пришла к выводу, что она и сама была сильно обижена на жизнь. Как там у Булгакова? Нет людей злых, есть только несчастные?

— Я, если честно, не читал.

— Как бы то ни было, а только такой человек будет стараться обидеть и унизить других. У фрау Мюллер была тяжёлая жизнь. Ей приходилось много работать ради детей. И выплёскивать свой гнев на них она тоже не хотела.

— Вы были удобным козлом отпущения?

— Скорее козой. — Она хохотнула. — Но вы правы. Когда я уходила, она даже на колени падала и просила остаться. Рыдала крокодиловыми слезами. Но нам с Володей разрешили пожениться, и уходила я с каменным лицом, не оглядываясь. Помню, мне даже задышалось легче, когда дверь за спиной захлопнулась.

— Но потом вы с Володей поженились и жили долго и счастливо? — Я почти закончил с радио и хотел услышать хэппи энд.

— Jain, — вздохнула она. — Сначала всё было сказочно. Мы нашли квартирку. Я строила карьеру в оркестре. Начала ездить на гастроли. Володя был настройщиком. Чуть ли не единственным на всю землю. Но больше всего он мечтал об известности. Хотел что-нибудь изобрести. Или написать книгу.

Я невольно взглянул на плотно заставленные полки.

— И у него получилось, — показал я на отвёрнутые корешки.

— Отчасти, — неоднозначно мотнула головой Елена Александровна. — Володя хватался за всё подряд. То баллады про пионеров сочинял, то собирался целый фантазийный эпос написать на тридцать томов. То картину нитками писал, а то и гвоздями. Время от времени изобретал вечный двигатель.

Я ухмыльнулся. Какой-то беспокойный этот Володя.

— То, что он довёл до конца «Гостей с Плутона», моя заслуга, — продолжила старушка. — Это я заставляла Володю писать. Каждый день по одному часу. Как малое дитя, которое не хочет делать уроки. Мы даже скандалили из-за этого, но книгу он закончил. Потом мы отправили рукопись моей двоюродной тёте в Минск. Она работала в издательстве. И по знакомству «Гости с Плутона» были изданы.

— Володя, наверное, был счастлив, — улыбнулся я.

Как же, наверное, здорово, когда мечты сбываются. Когда видишь, что старался и работал не зря. Мне даже сделалось завидно. У меня самого таких высоких целей не было.

— О, он был в эйфории. Но недолго. Спустя пару месяцев мне пришло письмо от той самой тёти из Минска. Она сообщала, что продали только два экземпляра. Тираж собираются сжечь, чтобы не занимал зря склад. Володе я об этом сказать не могла. У меня были накопления. Я попросила тётю выкупить книги и разослать их все по библиотекам в качестве подарка. Благо в Союзе их было много. Но тем не менее более сотни штук оставалось, и мне прислали их сюда, в Германию.

— И тогда Володя обо всём узнал, — предположил я. — Ему, видимо, было очень больно.

— Нет, нет, — старушка замотала головой. — К тому моменту мы уже развелись и жили раздельно.

— Как развелись?! — Я выронил отвёртку, и она покатилась к самой двери.

Елена Александровна рассмеялась. Да так весело и заливисто, что я решил, будто она шутит.

— Да, такое случается, — добавила она. — Мы прожили вместе десять лет. И это было чудесное приключение. Но оно закончилось. Моя музыкальная карьера пошла в гору. Я стала чаще ездить выступать за границу. Однажды мы с оркестром почти месяц были в Японии. Очень интересная страна, Юра. Обязательно посетите. Японцы — буддисты. По их религии, у каждого человека есть свой путь, и он должен ему следовать. А наши с Володей пути оказались разными.

— Но что произошло? — Японская философия мне ничего не объяснила.

— Он хотел иметь детей. А я долгое время считала, что фрау Мюллер имела такой скверный характер именно из-за детей. Сейчас я уже так не думаю. Но тогда я была молодой и сильно обиженной. Я рассуждала так: если бы у фрау Мюллер не было детей, то ей бы не пришлось так много работать. Возможно, со временем она бы встретила нового мужчину. Или была бы счастлива ещё из-за чего-то. Во всяком случае, будь она ответственна только за свою одну жизнь, у неё бы было меньше трудностей и переживаний. А значит, она была бы более спокойной и здоровой. — Елена Александровна постучала себя пальцем по виску. Так немцы намекают, что у кого-то проблемы с головой. — В общем, — продолжила она, — я сказала, что детей не будет, и мы расстались. 

— Неужели нельзя было найти компромисс? — Я никак не мог взять в толк, что взрослые люди, прошедшие вместе через огонь, воду и медные трубы, не могли договориться.

— А что такое, по-вашему, компромисс? — Фрау Белинская продолжала улыбаться, но теперь уже как-то иначе. Нервно, что ли.

— По-моему, это такое решение, которое подходит всем.

— Я с вами не соглашусь, — сказала она после продолжительной паузы. — По моему жизненному опыту, компромисс — это всегда какая-нибудь чепуха, которая никому не подходит. Но люди считают, что лучше получить хоть что-то, чем ничего. А я уверена, что лучше остаться ни с чем, нежели обрастать бесполезным хламом.

Я замолчал, промакивая салфеткой клей на дощечке. Эти слова заставили меня задуматься. Сначала я решил её переубедить, доказать свою правоту и постарался вспомнить какой-то пример компромисса из моей жизни. Но единственное, что нашлось в моих воспоминаниях, — это история из юношества, когда у нас с братом появился компьютер. Мы постоянно ругались и дрались, потому что каждый считал, что заслуживает больше времени, чем другой. Я был убеждён в этом, потому что был старшим, а мой брат — потому что он младше и я обязан ему уступать. Тогда мама предложила компромисс. Мы должны были заработать своё компьютерное время хорошими оценками или помогая по дому. В итоге, стараясь получить пятёрку вместо тройки (за пятёрки мы получали по десять минут за компьютером, за тройку или четвёрку только пять, а за каждую двойку мама отнимала по минуте), нам приходилось дольше сидеть за уроками. А стараясь опередить друг друга в мытье посуды, мы с братом снова начинали драться и ругаться. В общем, компромисс действительно никому не понравился.

Незаметно для самого себя я закончил сборку радио и включил его в розетку. Мы вместе нашли нужную волну.

— У вас золотые руки, Юра! — Елена Александровна хлопнула здоровой рукой по обивке кресла от восторга. В воздух поднялось облачко пыли.

— Я рад, что смог быть полезным. Может, теперь ещё и кран подтянуть? Если ещё, конечно, достаточно времени до концерта. А то я постоянно слышу, как он капает.

— Давайте в другой раз. — Женщина сверилась с часами. — Вы лучше приходите послушать концерт через четыре часа и три минуты. Если, конечно, хотите или можете.

— С удовольствием, — кивнул я. — Только мне целая семья медведей по ушам прошлась. Даже станцевала, я бы сказал.

— Это абсолютная чепуха! Приходите, я научу вас слушать!

Вернулся я немного раньше, чем через четыре часа. Меня уже ждал настоящий японский чай в маленькой фарфоровой чашке на таком же блюдце. Елена Александровна сказала, что привезла его из своих последних гастролей и берегла для таких особых случаев, как концерты её учеников, знакомых или любимых артистов.

Чай оказался горьковат, но я постеснялся попросить сахар. Всё-таки некрасиво в гостях носом воротить.

Потом начался концерт, и Елена Александровна взялась объяснять мне, что происходит. Она абсолютно точно знала, где вступает скрипка или виолончель.

— Вот сейчас будьте внимательны. — Она слегка раскачивалась, мечтательно прикрыв глаза. — Тут трижды звонит треугольник, — подняла она указательный палец вверх, а я действительно услышал три коротеньких звоночка. — А теперь фрау Хуберт легонько дёрнет верхнюю струну. — В радио послышалось что-то странное. — И начнёт свою партию.

Конечно, я не знаток или ценитель классической музыки. Но меня восхитило, с каким увлечением старушка комментировала каждую секунду концерта. Это было очень интересно. Пожалуй, именно в тот вечер я впервые почувствовал себя хорошо. Я не был одинок и ни о чём не переживал. 

***

Радио работало исправно. И никаких просьб по части хаусмастера от фрау Белинской не поступало. Но я всё равно навещал её. Только теперь в своё нерабочее время. Я приносил современные мультфильмы, и мы вместе их смотрели. Елене Александровне очень понравилось «Холодное сердце». А вот «Кунг-фу панду» она назвала вульгарным. Так что «Шрека» я решил не показывать. И современные фильмы тоже. Некоторые даже для меня вульгарные.

Мы много разговаривали о всяком. Однажды я отважился и спросил то, что меня давно терзало.

— Елена Александровна, — начал я, не зная толком, как закончить, — а вот с перспективы прожитых вами лет, что же всё-таки в жизни самое важное?

Она коротко рассмеялась.

— Мой юный друг, сейчас вы услышите, пожалуй, самую жуткую тавтологию в своей жизни. Но самое важное в жизни — это успеть сказать важным людям о самом важном.

Она не стала объяснять значение этой мудрости. Да и я решил, что сам понял.

Через семь месяцев Елены Александровны не стало. Я, наверное, никогда не забуду тот день. За неделю до того у неё был ещё один приступ. Старушка слегла. Даже сидеть в своём любимом зелёном кресле стало для неё невозможным. Я очень хотел порадовать её — принёс цветы. Алые розы. Елена Александровна рассказывала, что точно такие же дарили ей ученики после её последнего концерта. Но дежурная сестра не пустила меня, сказав, что фрау Белинской нужен покой. Я попросил передать цветы.

Решив попытать счастья с другой сменой, я пришёл на следующий день, но и следующая сестра — та самая, что впервые провела меня к Елене Александровне, — покачала головой. Я спускался по винтовой лестнице обратно на первый этаж, когда сзади кто-то крикнул: «Герр Романоф!» Меня догнала невысокая женщина с короткими красными волосами, которые спадали на лицо, пока она смотрела под ноги на лестнице. Она представилась как фрау Хуберт — ученица фрау Белинской, и передала благодарности от Елены Александровны за цветы. Я спросил о здоровье нашей общей знакомой, на что выражение лица фрау Хуберт из обеспокоенного сделалось совсем печальным.

— Ich möchte gerne sie besuchen[1], — сказал я.

— Frau Belinski wünscht nicht damit Sie sie sehen. — Фрау Хуберт потупила взгляд. —  Aber ich werde versuchen, sie zu überzeugen[2].

— Müssen Sie nicht. — Я быстро мотнул головой. Если человек не хочет тебя видеть, не нужно навязываться. — Sagen Sie bitte Frau Belinski, dass ich Ihr gute Besserung wünsche[3].

Она коротко кивнула, мы попрощались и разошлись в разных направлениях: я вниз, она вверх. Я долго думал, чем мог обидеть Елену Александровну, но никак не находил ответа. В конце концов я решил прекратить об этом думать и занялся уборкой в моей тесной комнатке. Было бы неплохо перебрать вещи и от части избавиться. Я листал свои конспекты с занятий по немецкому, решая, могут ли они мне ещё пригодиться. Вещи должны быть либо любимыми, либо полезными. Всё остальное — хлам. Тетрадь раскрылась на самой исписанной странице. В центре я записал стихотворение Гёте, которое мы тогда должны были выучить, а вокруг него у меня было множество стрелочек, пометок и чуть ли не сотня знаков вопросов. Я тогда так и не разобрался в нём. Я ещё раз перечитал перевод. «В искушении превратном прячет мир земную тяжесть. Возвратишься в тень обратно, если Духу крылья свяжешь». И тут до меня дошло. Дух — это человеческая душа, а его крылья — это то, для чего он живёт. Для Елены Александровны это была скрипка. А когда инсульт связал ей крылья, она попыталась возродиться преподавателем, но это уже не были её крылья. Они не подняли её обратно к жизни, а никаких других она не припасла. И оказалась тем самым trüber Gast — призрачным гостем — в своей жизни. И тут я задумался: а есть ли у меня самого хоть какие-то крылья?

Но долго рассуждать у меня не получилось: ко мне постучали. Я открыл. На пороге стояла медсестра с третьего этажа. Она сказала только два слова, но и их хватило, чтобы моё сердце болезненно сжалось.

— Frau Belinski, — еле слышно прошептала она.

И этого хватило, чтобы я со всех ног побежал к дому престарелых. Сам-то я жил в здании рядом.

Елена Александровна лежала на постели. Ширму отодвинули к стене. Её седые волосы оказались очень длинными, но заметить их можно было, только подойдя близко. Такими белыми они были. Щёки впали, остро очертив линии лица. Но всё это я заметил потом.

— Юра, — прошептала старушка, — мне так жаль, что вам приходится лицезреть меня в таком виде.

Голос у неё был хриплый. После каждого слова надо было вдохнуть побольше воздуха. Взгляд метался из стороны в сторону, как будто искал опоры.

— Вы прекрасно выглядите, — так же тихо сказал я, опускаясь на колено рядом с постелью, чтобы лучше слышать.

— Моя бабушка бы сгорела со стыда, если бы чужой мужчина видел её в постели. — Елена Александровна попыталась улыбнуться. — Но я уже не стала просить фрау Хуберт помочь мне с причёской. Не хочу терять времени.

Так вот кто помогал фрау Белинской причёсываться. С одной здоровой рукой она бы не справилась самостоятельно.

— У меня к вам просьба, Юра, — продолжила старушка, — передайте, пожалуйста, Володе, что я на него зла не держу. У фрау Хуберт есть адрес.

Ей понадобился перерыв.  Ладонь потянулась к сердцу. Боковым зрением я заметил, как рядом зашевелилась медсестра. По дороге сюда мне сказали, что утром у Елены Александровы было два приступа.

— Только… не делайте этого… банально, — прохрипела она второпях. — Не люблю… банальностей… У Жуковского есть… чудное стихотворение…

— Я найду и передам, — пообещал я. — Обещаю.

— Спасибо, Юра. — Елена Александровна попыталась улыбнуться и замолчала. Навсегда.

Я понял, что это конец, только когда медсестра положила ладонь на моё плечо и сжала его.

В комнату я возвращался как сквозь густой туман. Помню только, что фрау Хуберт протянула мне карточку трясущейся рукой. Но внимание на эту самую карточку я обратил только на следующий день. Так и пролежал до утра, глядя в потолок. Кажется, плакал.

На работе мне дали два выходных. Начальница сама зашла сказать об этом. Даже обед с кухни занесла на подносе. Сказала, что все мы рано или поздно провожаем наших подопечных на небо, и нам больно с ними прощаться.  Я поблагодарил за заботу.

На карточке был адрес. Мне надо выполнить просьбу Елены Александровны. Найти стихотворение Жуковского и передать его Володе. То есть Владимиру Белинскому. Я начал копаться в интернете в поисках нужного. И нашёл очень быстро:

О милых спутниках, которые наш свет

Своим присутствием для нас животворили,

Не говори с тоской: их нет;

Но с благодарностию: были.

 

Я был уверен, что это именно то стихотворение. Оно бы пришлось Елене Александровне по душе. Я переписал его на чистый листок и запечатал в конверт. Но просто отправить по почте было бы банально. И тут появилась идея. Был конец октября, а во дворе дома престарелых росли каштаны. Я подобрал два покрупнее. Купил пластилин и спички. Смастерил каштанового почтальона и вручил письмо ему.

Ехать было далековато. Десять остановок на электричке. Герр Белинский поселился на окраине. Пока ехал, думал просто оставить почтальона на пороге. Но быстро отмёл эту идею. Испугается ещё! Лучше лично вручить.

Я нашёл, где жил Владимир: аккуратный белый домик с покатой крышей, маленькой клумбой под окном и низеньким деревянным забором. Я позвонил. Даже если мне не откроют сразу, я решил ждать до конца. Но дверь распахнулась через минуту. На пороге стоял седой старичок в больших круглых очках. У него были опущенные щёки и выпирающий живот. Клетчатая рубашка с закатанными рукавами заправлена в чёрные штаны. На ногах тапочки.

— Владимир Белинский? — уточнил я.

Он кивнул.

— Вам письмо, — протянул я каштанового почтальона.

Старичок изменился в лице. Он медленно подошёл к заборчику, не отрывая глаз от поделки. Потянул было к ней руку, но тут же отдёрнул, как если бы обжёгся. 

— Леночка? — прошептал Володя с дрожью в голосе.

— Она хотела сказать вам о важном. — И меня голос подвёл. — Но не успела. Попросила передать. 

Старичок взял почтальона с письмом.

— Спасибо, — еле слышно сказал он, развернулся и пошёл в дом, бережно неся каштанового человечка.

Я тоже отвернулся. Мне тоже стоит сказать важным людям о важном. Я выбрал номер в телефоне и позвонил. Ответили почти сразу.

— Юрочка! Какой молодец, что позвонил! — послышалось в трубке.

— Привет, бабуль. — Кажется, у меня потекла слеза. — Как твои дела?