Kazakh Nomadus Ordinarius

Время от времени я задаюсь вопросом: если я нерелигиозный человек и не считаю бормотание молитвы перед тем, как пустить кровь барану, успокоительным правом на убийство животного, если я думаю на русском, если считаю некоторые традиции устаревшими, могу ли я называть себя казашкой только потому, что в документах стоит казахская фамилия или этот факт всего лишь указывает на определённую долю генетического наследия? И если мой троюродный брат много лет назад покинул страну, не владеет родным языком, не соблюдает традиций, носит иностранное имя, но отмечен в родовом дереве, как и его отец, и его сын, считается ли он по-прежнему казахом? И что определяет настоящего казаха?

В каком-то смысле мы оба с братом чужие среди своих, с менталитетом не совсем казахским, но со схожим взглядом на мир — мировоззрением кочевника, в котором сочетается философское, равнодушно-покорное отношение к смерти с жаждой жизни. Мы оба без сожалений покидаем обжитые места, только я кочую в пределах страны, а брат — в пределах планеты.

Наше поколение советских, русскоязычных людей, меняющие фамилии с русским окончанием -ов, -ова на казахский вариант полного имени предка, является мостиком между поколениями советских казахов и казахстанских казахов. Мы возрождаем грубые народные забавы вроде игры «Кок-пар», по любому радостному событию устраиваем той, всё так же едим конину, повинуясь древним поверьям, не наступаем на порог. Порывы докопаться до корней, навязать родной язык детям, восстановить древние обычаи — слегка неуклюжи, немного наивны, порой забавны, но тем не менее имеют большое значение, поскольку снимают вопросы идентификации у следующих поколений.  

И всё же не язык, не соблюдение традиций, тем более не внешность и не имя влияют на мою идентификацию себя как казашки.

По моим наблюдениям, Nomadus Ordinarius — человек, ставящий во главу угла род. Это главная ценность. «Адам адаммен» — гласит казахская народная поговорка. Исходя из этого, брат, отмеченный в родовом дереве, по-прежнему считается в глазах родственников своим. (Хотя я, будучи женщиной, в роду не указана и никогда не буду, мне нравится разворачивать сайт и видеть там имена предков. Это даёт ощущение крепких корней и твёрдой почвы под ногами.)

Ещё одна важная черта кочевнического мировоззрения — смиренность перед природой. Человек не выбирает, где родится, когда и кем, также ему не дано знать, когда он умрёт. Это ощущение фатальности и осознания отсутствия «свободы воли» подтверждается часто употребляемыми в разговорной речи словами: амандык болса, тауекел, ажал, кудай каласа, буйырса и пр.

И третья, не явная, но важная отличительная особенность, — право на свободу. Выше человека одно лишь вечное синее Тенгри. Другие люди не могут быть выше или ниже — все равны. Такой взгляд на мир в реалиях современной жизни лично мне часто мешает, в ситуациях когда надо подчиняться кому-то вроде начальника на работе, гаишнику на дороге и пр. Вопрос свободы решается просто — увольнением, стоит только жизни наладиться. И такое же отношение я часто наблюдаю среди своих знакомых, которым проще работать таксистами, продавцами/курьерами, чем сидеть в офисе, где несколько уровней управленцев заявляют права на их свободу.

В детстве старики заставляли нас учить имена семи предков, а бабушка по матери разговаривала только на казахском языке. Сквозь наставления и споры о нужности/ненужности изучения родного языка, сквозила мысль «никуда от своих корней не денешься, придёт время, спасибо скажешь». Возможно, это время пришло.