Превращение

Прошлой осенью я достигла точки, после которой, как говорил Кафка, возвращение невозможно. В какую-то будничную минуту прямо посреди бела дня чуть ли не из воздуха возникла мысль, что пора, наконец, определиться, кто ты, что ты и с какими философскими вопросами теперь покончено навсегда. Эссе это будет коротким, потому что с той самой осени вопрос идентичности для меня неактуален. Но перед тем, как разъяснить такое положение дел, требуется экскурс во времена, когда этот вопрос был для меня чуть ли не самым важным. И вызывал невроз.

Моё детство разделилось между Таджикистаном и Казахстаном, когда в Таджикистане началась гражданская война. Мы приехали в Казахстан пережидать, пока всё уляжется, но ожидание затянулось, и возвращаться стало некуда. Тогда же я слышала много историй, как люди уезжали от той войны, подгоняемые фразой «русские в — Рязянь, татары — в Казань». Проверить достоверность этой фразы невозможно — произносилась ли она на самом деле или возникла поэтически, как стихийно возникает поэзия мифа даже вокруг такой непоэтической вещи, как война. Но что на улицах Душанбе и других неизвестных таджикских городов летели головы за идентичность: профессиональную, идеологическую, религиозную — факт неоспоримый. Так и есть, любую войну можно легко описать как непреодолимое противоречие, возникшее между разными идентичностями. Приведшее к потере жизни. Непреодолимое противоречие на таджикской земле приводило к потере жизни коммунистов, атеистов, верующих, учителей и простых рабочих. Идентичность, которая оказывалась сильнее, приводила к потере жизни ту, что оказывалась слабее, несговорчивей и отказывалась отказываться от своей идентичности. 

В школе у нас был никудышный казахский, нам неважно преподавали казахскую литературу и очень хорошо — русскую и зарубежную. Естественно, я выросла человеком с полным набором — как говорят мои друзья-полиглоты — колониальных ценностей и повреждённым национальным самоощущением. Это когда ты много говоришь о таких вещах, как просвещение и прогресс, но твои бабушки и дедушки выжили вопреки этим ценностям, и твой сбитый прицел то и дело выхватывает за гордо реющими знамёнами цивилизации стыдливо присыпанную землёй гору черепов.

Ко времени, когда начали рождаться первые дети поколения Альфа, вопрос об идентичности начинал звучать всё громче и громче, пока не достиг апогея к концу второго десятилетия XXI века.

Тут на меня навалились все идентичности сразу. Этому благоволили круглые-столы, конференции, семинары и конкурсы, к которым я относилась добросовестно и считала своим долгом талантливо описать проблему и терзания человека, который никак не найдёт своё место-название под солнцем. Идентичность была национальной, профессионально ориентированной, ролевой, гендерной, а приоритетные для меня формулировки кочевали между «казахстанский или казахский писатель», «русский писатель или писатель, пишущий на русском», «автор или писатель», «писатель или прозаик», «прозаик или редактор».

С тех пор прошло несколько лет, пыл мой поубавился, под натиском психологического взросления отступила и затянувшаяся инфантильность с её страстью метаться от названия к названию и всё время терзаться неудовлетворённостью положением дел. То поглядывать на карту мира в поисках лучшего места, то на большие университеты в поисках лучшего призвания. 

Всё то же самое относится и к стыду, который испытывают люди от незнания языка, а требуется-то всего ничего — либо заговорить на языке, либо перестать стыдиться и даже с такими данными, наконец, почувствовать себя полноценной частичкой общества. И жить в любви ко всем.

Тогда-то мне и пришлось перенастроить сбитый прицел и осознать, что в самих идентичностях проблемы нет. Проблема возникает в отсутствии решения, которое всё никак не можешь принять. Принять решение — это значит хотеть жить там, где ты есть, заниматься тем, что получается, и не поддаваться стыду, если единственный его источник — коллективное бессознательное.  

Так вот, прошлой осенью, когда я достигла точки, после которой, как говорил Кафка, возвращение невозможно, со мной случилось превращение. Проснувшись на своей земле после долгих лет беспокойного сна, я обнаружила, что больше не могу прятаться за поиском идентичности как за оправданием собственной незрелости. В конце концов любой поиск должен приводить к действию. Я стала восполнять пробелы казахского языка и казахской литературы и одновременно называть себя автором, редактором, прозаиком и писателем. Живу в Казахстане, пишу на русском, довольна положением дел, над которыми тружусь, и считаю войны — пубертатным периодом человечества. Как только решение будет принято, жизнь превратится в творчество, а война останется лишь в играх детей, которым во что бы то ни стало нужно заявлять о своем «я».