Свидание Розы

Утром — Роза отвела Максима в школу и пришла в придомовой «Вайлдберриз» за вонючками и ковриком, которые сын заказал в свою «коробочку». Пропустила перед собой три человека, всё никак не могла найти куаркод, который спрашивали. Боялась, что из-за её несообразительности товары отменятся и сын будет ругаться.

Днём — должна была зайти Наира. Вроде договорились вчера на час, но уже в десятом часу она трезвонила, и прямо в тот момент, когда девушка из пункта выдачи, всё-таки согласившись помочь с куаркодом, забрала у Розы телефон. С лоснящимися новенькими фиолетовыми пакетами и на пластилиновых от усталости ногах Роза направилась к тёмной дыре, похожей на вход в какую-то заброшку — к своему подъезду. 

Вечером — её ждало свидание.

Константин Юрьевич отыскался в газете, которую Роза выписывала с тех пор, как ушла из своего «заведения». 

«Веду ЗОЖ, всегда на позитиве, здоров, плавание, латина (бачата) ландшафтный дизайн, аквариум, 172/86, активный».

Дальше — по строчкам. 

Живёт в Смоленске. Не область, что прекрасно. Запирать себя в деревне Роза не собиралась. Хотелось иметь культурную жизнь.

Ищет женщину её лет. Это важно, а то ведь любят помоложе, хотя сами к тем же годам как цыплята варёные-жареные.

Цель знакомства — реальные встречи и совместный отдых. Про серьёзные отношения — о! — и не пишет ведь. Но так даже лучше, подумала, сына ведь она оставить не может, а жить вместе — квартира уж очень маленькая.

Оторвала глаза от газеты и засмотрелась на тюль: как в стереокартинках, сквозь узор проступили зелёные, но приглушённые сливочным тюлем пятна летнего двора, по-болотному заросшего и покойного; пятна сливались, образуя картину жизни, где она и он отводят Максима в школу, идут в бассейн, едут на дачу, делают закатки. Росло счастье, раздувалось в груди, но в рёбрах ещё покалывало с непривычки.

Роза склонила голову: ну, может, если только к нему… 

Вдруг вся вспыхнула. Полезла за телефоном. Почему-то показалось, что сын звонит и ей срочно нужно ответить.

Не звонил, но, может, писал? Пальцы скользили по кнопкам. Разблокировала экран. Не писал. Но, может, всё-таки что-то случилось?.. 

Телосложение, пишет, спортивное. Есть в этом что-то самодовольное, гедонистическое. Не повзрослел мужик, не понимает, что главное — то, что внутри, да и вообще: хорошего человека должно быть много. Правда, хорошие люди долго не живут. Бывший муж был шариком, потому не выдержал и лопнул на подлёте к юбилею. А ведь овощи ему подкладывала, и ходить заставляла, и от отдела алкогольной продукции то отвлекала, то гнала, но всё — тщета. После первых лет совместной жизни он словно программу на самоуничтожение включил. И не захотел выключать — ни ради неё, ни ради её детей. А теперь и у сына такое началось. 

Сил на нового мужика не осталось. Хорошо, подумала, если будет автономным.

И позвонила.

Константин Юрьевич говорил неторопливо, Роза же спешила, запиналась, не к месту смеялась. Розин голос, обычно грудной, приказной, стал высоким и певучим. 

Друг другу они понравились. Константин Юрьевич был для Розы чем-то вроде гостинца из-за границы. В нём было много жизни, и даже не верилось, что он живёт совсем один, без какой-либо женщины. Таких мужчин Роза видела только в кино, и о жизни с таким ей не мечталось: чудилась опасность в такой мужской автономности, казалось, что таких выдают одного на парту, но теперь, после двух почивших мужей, избитых судьбой, больных, пьющих, хотелось хотя бы покрутить такое вот чудо в руках, а потом уже поставить на полочку (на свой диван) и гостям показывать. Хотя бы той же Наире.

Наира была женщиной петровского роста, армянского происхождения и характера истерического. С пепельно-чёрными волосами, плотными, прочными, блестящими — как муслиновые нити. С загорелыми ногами — мышечно-мощными сардельками. Тело Наиры было слишком малым для той кожной оболочки, что у него была, потому всё у неё тряслось, когда двигалось — руки, ноги, груди, попа, а когда усаживалась, растекалось по поверхности. Но энергии у Наиры было много: в глазах чёрных, блестящих, манких, как у цыганки, жила дьяволинка, которую в своё время Роза где-то потеряла. 

Наира и Роза были несуразными подругами из ненаписанного чеховского рассказа. Одна — метр восемьдесят, вторая, дай бог, до ста пятидесяти дотянет. Наира плотная, про таких ещё говорят, сбитая, вторая — бочонок. Одна — лающая на звонок болонка, вторая — кошка, спящая на кресле клубком, но держащая всё под контролем.

Познакомились они в «Хлебном раю», где Наира работала полгода младшим бухгалтером, а Роза главным и двадцать лет.

— Ох, как жалко мне, — говорила Роза, ставя чайник, — что ты не смотришь «Дом-2». Ох, как жалко!

Наира отпила чай из Розиной кружки и сделала вид, что подавилась.

— Я всё жду-жду, когда это мракобесие кончится, а ты говоришь — «смотришь». Нет-нет, Розочка. Даже не проси меня обсуждать эти твои лобные места.

— Они уже в «Москва-Сити» переселились. «Новая жизнь» называется, — заметила Роза, выставляя угощения к чаю: знала, что подруга ждёт и пирожки, и блинчики, и всегда к ней голодная приходит.

— У них новая жизнь, а у тебя всё по-старому, — говорила Наира, жуя и размахивая надкусанным пирожком, из которого сыпались конфетти из ливера. — Потому и подглядываешь сидишь. Это ж как у извращенцев заведено, у маньяков тех же.

Роза с удовольствием слушала, посмеивалась: привыкла уже к эксцентричным высказываниям подруги и вообще к её эксцентричной жизни. На работах не задерживалась, везде не замечали, притесняли, приставали. Последний год жила за счёт перечислений от какого-то богатого инвалида, живущего так далеко, что Роза уже и забыла где. Наира всего один раз объяснила спонсорство: вдохнула, дескать, в него жизнь, за то и благодарен. Но не удивлялась: своим юмором и подходом к жизни Наира и в неё что-то всякий раз вдыхала.

Дождавшись, когда Наира отбрешется, Роза налила чаю себе и подруге и постаралась сделать лицо серьёзным, даже возмущённым (нарочно для этого возродила в памяти, как соседка Алевтина, с первого, под домом разбила себе огород; сажает, стерва, что хочет, словно этот участок за лавкой у неё в собственности).

— На свидание я собралась.

— Давно пора, — брякнула Наира, будто давно всё поняла.

Потом отвернулась и дожёвывала пирожок теперь молча, водила глазами по маленькой Розиной кухне. Роза следила за шариком, катающимся за смуглой щекой подруги, и не теряла надежды хоть на какой-то разбор полётов.

— И молчала ведь. — Наира задрала руку, посмотрела на часы. — Полчаса молчала. Ты хуже шпиона. Я тебе всю жизнь, а ты…

— Ай, Наира, — махнула Роза весело. — Блинки, вон, бери, пока не заветрились.

Затем поднялась и пошла в зал за газетой. 

— Я ж и рассказываю. Чуть только обозначились ведь.

В спину летело:

— И для здоровья полезно!

— Не мели чепуху, — Роза сдвинула брови. 

Перехотелось зачитывать объявление и пересказывать вчерашний разговор. Наира жила без плана и цели, вихрем крутилась то вокруг одного, то вокруг другого и прочь уносилась. Всегда с обидами и при хоть и небольших, но деньгах. Так и случайно родила однажды. Что она могла знать про долгий путь бок о бок, про тоску жизни без родного человека? К тому же у неё сын-подросток и всё впереди: свадьба, рождение внуков; у Розы же — всё уже было. И если никто из родни не придёт, то словно и не знаешь — живёшь ты или Бог прибрал тебе уже? А жить хочется. Ох, как хочется жить! Мозг словно и не знает, что пора уже собираться. Хочется не наблюдать, а участвовать. Уцепиться за другого живого человека с делами, с проблемами — и радоваться, и возмущаться, чувствовать, видеть и быть видимой другими.

— Я для реальных встреч человека ищу. Для реальных встреч и совместного отдыха. 

— Реальных встреч? — Наира прыснула. — В «Доме-2» набралась терминологии?

Роза всё-таки развернула перед подругой газету.

— Вот он пишет: в театр хочет ходить, на выставки…

Наира веселилась.

— Ты сама-то когда в театре в последний раз была?

— Мне было не с кем. — Роза сложила газету, убрала подальше, на подоконник за штору.

— А со мной что? Не зовёшь ведь никогда.

«Сама не зовёшь» — огрызнулась про себя Роза. И, чтобы время на пустую болтовню не тратить, принялась за готовку: вечером сына надо кормить.

Наира, впрочем, не засиделась: у её сына был сегодня последний учебный день, в классе устраивали чаепитие. Розин Максим был младше на два года, все чаепития у них уже отгремели, теперь ходил лишь на продлёнку.

— Ладно, синяя борода. Жду новостей.

Роза покачала головой — шебутная баба эта Наира! И закрыла дверь.

Идти на встречу как-то перехотелось, но договорилась же. 

В тёмном платье с сине-зелёными вставками, поблёскивающими в зеркале, Роза напомнила себе мрачного павлина. Короткие, вишнёвого цвета волосы впервые показались ей клоунским париком. Любимые туфли за время лежания в полке стали похожими на финики. И всё равно — подкрасила губы.

Давно так не мучилось Розино сердце, как тогда, когда она шла на сорок четвёртую маршрутку. В голову уже сочился с тихим шипением, как из конфорки, бесцветный, но пахучий туман.

Подъезжая к станции «Октябрьская», плевалась на себя за глупость, за извращённую надежду на какое-то там ещё женское счастье, которое теперь, благодаря словам Наиры, прочно увязывалось с пошлостью её ежевечерних серий «Дома-2». И вместо того, чтобы отправиться к месту встречи — лавке напротив книжного, зависла в торговых рядах неподалёку. Всё прилавочное казалось слишком свежим и выгодным, чтобы упустить. Как у игровых автоматов мужики с сальными волосами и дети с внезапно выданной родительской наличкой, Роза только и успевала вынимать из кошелька купюру за купюрой. Купила творога, сметаны, фарша, курицу суповую и зачем-то яблоки ещё, хотя яблоня на даче и своя была отличная. Опомнилась, когда опоздала. И так как путь до маршрутки всё равно проходил мимо той жуткой лавки, шла и выглядывала промеж кустов Константина Юрьевича, собирала его облик по пазлам.

В светло-коричневых брюках, голубой рубашке с короткими рукавами, очках в толстой оправе — он был ещё там. Роза его узнала. Думала подойти хотя бы поздороваться, но отвергла эту мысль. Слишком он был какой-то… 

Константин Юрьевич вскоре её заметил и поспешил подойти, забрать сумки. Галантный — Роза принюхалась на всякий случай. 

— Вы Роза?

— Она самая. А я уже думала, вы ушли, — сказала тоненьким, из детства, голоском.

— А? — Неся сумки к лавке, Константин Юрьевич обернулся, посмотрел на неё с разинутым ртом на голубоватой коже.

— Говорю: опоздала и думала, что вы уже ушли, — сказала громко, потом посмеялась. Когда он отвернулся, недоумённо покачала головой.

— У меня новый аппарат. Не привык ещё, — он показал черноватым, неотёсанным пальцем на правое ухо.

Аппарат? Слуховой, что ли? Бог ты мой.

Пока Константин Юрьевич шагал, сгорбившись, к лавке, Роза рассмотрела его фигуру — оценила здоровье. Константин был худощав, но про спортивное телосложение, очевидно, приврал. Одежда была чистая, выглаженная и, что особенно приятно, времён Розиной молодости. Так в Дома культуры на танцы заявлялись парни. Напомадился старый жених, улыбалась Роза, а Константин Юрьевич уже выставлял пакеты на лавку.

— Набрали! — он мельком оценил содержимое, двинул выше по носу тяжёлые очки. — Это где ж вы так? 

— Да здесь, — кивнула Роза в сторону, лицо склеилось гримасой забот и тягот. 

Не пойдёт же приличная взрослая женщина просто так на свидание. Приличная взрослая женщина ещё решит ряд хозяйственных вопросов, иначе нет оправдания её жизненным запросам. Хочешь что-то получить — потрудись.

Мигом набежали тучи и в несколько слоёв закрыли небо; небо стало крышкой из серого мрамора, которая давила на весь их маленький город и, в частности, прямо сейчас на Розу. Роза огляделась: ещё утром листва бликовала белым, теперь же чернота лезла из крон, как из тёмных крысиных подвалов, и верхние листочки деревьев были на фоне неба словно прорисованы чёрным карандашом. Роза готова была смотреть куда угодно — на небо, на деревья, на парочку, своими телами образовавшую большое сердце на соседней лавке, только бы не смотреть на Константина Юрьевича. Хотелось представить, что его здесь нет; в то же время, уже тогда, на той лавке, зажимая ногами пакеты, она понимала, что будет с тоской вспоминать, как он всё же был. 

— Я тоже на рынок выбираюсь. Но вообще у меня огород, — Константин Юрьевич похлопывал себя по ногам.

— Огород?

— Да, а вы не сажаете?

— Сажаю. А как же. У нас дача в «Пеньках».

Он сначала непонимающе наклонил голову, а потом сказал, что знает он, знает, где это.

— А у вас — это у кого? — спросил осторожно.

— У меня и у сына. У меня сын, да. Вот, — она кивнула на сумки и повеселилась, отвечая, — вы думаете, это кому? Мне уже столько не надо. Я как птичка — по семечку. А у него диабет и сосуды... 

Недоговорила. Когда повернулась, увидела (или так показалось?), что Константин Юрьевич продвинулся от неё на край лавки. «А что он хотел? Я жизнь прожила, и у меня есть обязанности. Ради мужика всё бросать не собираюсь». Захотелось усилить впечатление, сдавить его своими проблемами, чтоб знал, на что подписывается.

— За ним глаз да глаз нужен, знаете. Он у меня любит и жарёнку, и сладенькое.

Единственный за всю беседу раз она примерила Константина Юрьевича к сыну и с тайным удовольствием заключила, что полная семья действует на ребёнка благостно в любом возрасте. Так почему бы нет? 

Но Константин Юрьевич уже кивал безрадостно на все Розины фразы и искал спасение в проходящих образах.

— У меня мать лежачая последние годы была, — сказал, глядя перед собой. — Как не понять?! — И через молчаливое мгновение: — Вам, наверное, не до театров, не до музеев.

Роза заметила, когда интерес Константина Юрьевича к ней как к женщине перетёк в беседу о даче, посадках, потом о детях, внуках, и здесь его увеличенные линзами глаза, почти съеденные тяжестью век, стали такими печальными, что и смотреть в них было неудобно. 

— Не до поездок вам, наверное, — продолжал, — и не до совместного досуга. С заботами семейными вашими... Я даже думаю, Роза, не сойдёмся мы.

Заглянул ей в глаза. И Розе показалось, что так он проверял своё решение: вернётся ли сказанное эхом? Но Роза лишь испытала облегчение. Этот человек из газеты был слишком настоящим — со своими скелетами в шкафу, со своей загноившейся из-за занозы лет печалью, со своим наивным желанием ещё пожить и полюбить. И не было у Розы сил на него такого. Быстро перекрутила она эти мысли в привычный фарш: не подошла по комплекции, а что мужикам ещё надо? Хотя, было бы нужно это самое, стал бы он искать женщину её лет? Запросил бы помоложе. Нет. Не-ет. Целился, видимо, в квартиру, которая останется после её смерти. А она ведь только-только долю мужа на себя переоформила. Как узнал?

Глухо бьётся в груди страх, что попала в руки квартирного афериста. И как ловко свёл всё к занятости, к сыну. Надавил на святое!

Через полчаса Константин Юрьевич помог Розе донести пакеты до остановки, молча подождал с ней сорок четвёртую маршрутку и исчез из её жизни вместе со страхом за имущество и липким стыдом за всё это свидание. Посмотрят ведь люди и решат, что она, как кошка бродячая, без мужика не может.

Вечером маршрутка была забита до потолка. Конечно же, пахло потом. И приятно было, когда с переднего окна врывался ветер и обдувал Розе лицо. Она поставила один пакет на колени, второй зажала ногами. До вокзала ехала по-хорошему опустошённая, облегчившаяся, словно сделала важное дело и из него важный вывод: официально можно перестать пыжиться, пора принять всё как есть и успокоиться.

Проезжая вокзал (оставалась последняя треть пути), она посмотрела на контейнер жирной сметаны цвета крем-брюле и подумала, что сейчас сядут ужинать с сыном (должен быть уже дома), откроют балкон, пропустят в комнату лето, и будет им хорошо, как раньше, как всегда. Оставшуюся часть дороги посмеивалась: умеет она ситуацию создать! Надо будет дочке Ире вечерком позвонить, рассказать, во что вляпалась.

Сын спал на диване, и не мешал ему громкий телевизор. Работяга! Его большой живот обнимал «Пенсионер Смоленщины». Подхватила, сложила — раз, два, три! — и подальше, в шкаф, за посуду. Чтобы — ни Витька сегодня, ни Максим завтра — не нашли обведённое ею объявление и не начали бы спрашивать.

Роза по-тихому накрыла стол тут же, в гостиной. Старалась не греметь посудой, но всё равно гремела. Почти всё было готово, только из свежекупленного фарша быстренько накрутила котлеты, пышные, похожие на розовые хризантемы, поджарила на минимальном масле. Селёдку под шубой из холодильника извлекла, а то вечно в рейсе наедается жирной «лентовской». Картошечка, само собой. На десерт — овсяное печенье на мальтите, диабет (как последствие развода) сам себя не вылечит. В сердце стола была поставлена, как точка, бутылочка: после рейса — лучшее средство от бессонницы.

— Ты где вообще ходила? 

Витя приподнимался медленно, подобно медведю из спячки, и спина у него была вся бурая, в отёках. Для кого-то со стороны зрелище это могло показаться устрашающим (вот и жена его говорила, что характер — говно), но для Розы он всё ещё был маленьким бурым медвежонком, оставить которого в лесу жизни означало обречь на голодную, одинокую смерть. Она знала подход к нему, такому уже большому и сложному, и этой тонкой ниточкой власти тайно гордилась.

— «Коробочку» у подъезда бросил. Ссать хотелось. Понял — до парковки не доеду. Спать лёг, а тут этот Кириешкин пришлёпал. Пришлось вставать, накладывать ему. Он ещё и есть отказывался.

— Да-да, он в школе кишки шоколадками набивает. Я Ире говорила.

Роза поспешила намочить полотенце: после сна всегда протягивала сыну. Так уж он любил.

— Ты ей скажи, чтоб денег не давала, — выдал Витя приказ, протирая полотенцем ещё пыльное, замасленное с дороги лицо и, не глядя, шлёпнул грязное полотенце назад в протянутые руки. Потом поводил квадратными руками по коленям, крепким, похожим на сочленения в заводских механизмах, и, оглядывая приготовленные яства, торжественно произнёс: — Ну что, к столу, Роза Пална?

Наблюдая за тем, как сын подкладывает в тарелку свежий домашний салат и диетические домашние котлеты, Роза ощущала, как с нарастанием его сытости унимается её тревога. И да, не сложилось у Вити в личной жизни (развод этот, и ребёнка против него настроили), здоровье сыпется, и денег нет. Но пока есть силы, она будет рядом — закрывать его от его отчаяния и тем самым заглушать своё.

Послушала про ночную стоянку под Владимиром, где какая-то проститутка ломилась в Витину «коробочку», обсудили нового мужа бывшей Витиной жены и пособирали тину сплетен, кому что в невод за пару дней попадалось. Роза слушала, но в этот момент представляла реакцию сына на неслучившегося отчима в лице Константина Юрьевича и зажмуривалась от неслучившегося позора в её почти семьдесят лет.